Свежий Товар

Всё оборвалось. Всё, что было до, всё, что могло быть после. Мужик смотрел на меня, я – в ответ. Кап. — Знаешь, если б долетело, получилось бы очень пафосно. — Он стряхнул пепел прямиком в мою слюну под ногами. Я промазал. Внутри становится тихо. Кисти дрогнули. Уперся лбом в бетон. Чувствую, как уголки губ подрагивают. Надо же было так опозориться. Уже не слышу, что он говорит. Не вижу, что делает. Приподнял голову, только когда он кого-то окликнул: сначала вижу удаляющуюся спину, потом — их. Подходят, поднимают за плечи, кто-то хватает за подбородок. В шею укололо.

Ничего не снилось.

Темнота

и только.

Очнулся в той же ванне у стены, пристегнутым цепью. Ступня с лодыжкой туго перемотаны, бинты на лице сменили, на глаз швы наложили. Но это я уже потом понял. Боли не было. Было «ничего». Кажется, тогда меня обкололи чем-то: антибиотиками, транквилизаторами, а может и всем сразу. Тело не откликалось. Даже пальцев ног не чувствовал. Только смотреть мог. И то с натяжкой. Кап. Сидел, считал капли. Думал. О Хавьере думал. Не знаю, и вряд ли узнаю, каким отцом он был для своей дочери. Просто интересно было: что он ей сказал в то утро? Когда уходил на работу. Перед тем как я его убил. Потом своего вспоминал. Я ведь просто хотел вернуться домой… Я не хотел никого убивать. …Наверное. Кап. Не помню точно, сколько так просидел. Помню только, что на сотой капли сбился со счёта. А когда уже начал проваливаться окончательно, дверь открылась. Кто-то выдохнул: — Ты это… давай побыстрее только. У меня еще маршрут сегодня. — Да быстро я. Девичий голос заставил через силу разлепить веко. Те же тёмные волосы, те же глаза. Знакомое дежавю. Она опустилась передо мной на корточки, придерживая ладонью щёку, отодвинула волосы с лица. Я что-то промычал. Было неприятно. В четвёртом классе я нашёл в родительском комоде пачку гондонов. Сидел, крутил в руках, разглядывал картинку, пока мать не влепила подзатыльник. Вот так же и меня разглядывали в тот момент. Как пачку гондонов. Заправила пряди мне за уши. — Сатана… Дальше не расслышал, подумал только: Сатана? Тебя так зовут? Прикольно. В тему. А потом она зачем-то коснулась моей ступни. Физически я ничего не почувствовал, но захотелось её пнуть. Принципиально. Раздражало, что она позволяет себе меня трогать. Даже тогда, овощем, на каком-то подкорковом уровне я понял: она ведь с ними. Не помочь мне пришла. И это можно было понять еще тогда, когда я только оказался в комнате. Они ещё о чём-то говорили, кто-то подгонял её. А потом они просто ушли. Больше Сатана не приходила. Ни на следующий день, ни через неделю, когда нога более-менее зажила и сняли первые швы. Мужик тоже первое время не появлялся. Санитары только кормили, пару раз меняли повязки. А началось всё с мойки. Принесли таз с грязными инструментами: скальпели, зажимы, какие-то щипцы. Поставили и ушли. Сначала я просто сидел, смотрел на это добро и думал: и нахрена мне это? Просидел, наверное, час. Потом включил воду в ванной, взял первый попавшийся инструмент — принялся оттирать, не зная, правильно ли понял намёк. Больше всего боялся порезаться и подхватить что-нибудь типа СПИДа или гепатита. Утром пришел мужик и «похвалил» меня: — Можешь ведь, когда хочешь. Я тогда проигнорировал его. Просто сидел и смотрел, как он уходит, а потом отвернулся к стене и уснул, даже не притронувшись к миске. Вечером принесли ещё один таз. Но в этот раз я до утра не справился. Пахло кровью, меня мутило, а инструменты всё не кончались. Я задремал прямо над ванной, и проснулся от того, что лбом шандарахнулся о бортик. Утром пришёл мужик. Оглядел то, что есть, а намыл я от силы может треть. Ни слова не сказал, просто забрал таз и ушёл. Я тогда выдохнул. И следующим вечером получил в два раза больше. Я смотрел на этот таз с полминуты. И вдруг стало смешно. Реально смешно. Вот так, я теперь посудомойка. Красавчик. И так повторялось раз за разом, день за днём. Потом пошли «производственные отходы» — так их назвал Аким, который их и принёс вместо мужика. Как оказалось, это он тогда был вместе с «Сатаной». Имя он мне не называл — я сам прочитал на бейджике халата. В тот день у меня впервые начали складываться догадки о том, где я вообще оказался. «Отходы» представляли из себя сортировку того же мусора, только вместо инструментов: пропитанные бинты, бурые, жёлтые, иногда совсем чёрные, их даже в руки брать было мерзко, они липли к пальцам и воняли. Скомканные одноразовые халаты, перчатки, иногда бирки — я разглядывал их, расшифровывал имена, даты. Потом бросил это дело. Колпаки от шприцов тоже попадались, иногда и сами иглы. Сортировка, мытьё, мытьё, сортировка. Завтрак: каша. Ужин: та же каша. Дни переставали отличаться друг от друга. Когда сняли швы и нога зажила, меня впервые выпустили в коридор. Под присмотром. Теперь я оттирал пол. Мимо слонялись люди в белых халатах, не обращая никакого внимания на корячащегося меня на полу. Тогда я понял, что значит потерять глаз. Мир сплющился до одной стороны. Люди выныривали слева. Всегда слева. Я путался в пространстве — протягивал руку, и промахивался, а при входе и выходе долбился о дверной косяк. Раз за разом. Я несколько раз видел Акима. Пару раз становился свидетелем того, как он флиртовал с… медсёстрами? Со мной Аким никогда не разговаривал, но несколько раз я ловил его взгляд, когда он проходил мимо. Мужик — наоборот. — Ну чё, работник месяца? Как успехи? Спустя какое-то время я начал разговаривать с ним. Ирония: он единственный, с кем я мог нормально говорить без языковых барьеров. Потом я во второй раз увидел того мужика. Джей, кажется. Я домывал пол напротив операционной, когда они прошли мимо. Джей окинул меня таким взглядом, что захотелось швырнуть в него тряпкой. Я сдержался. Сатана тоже была с ними — стояла чуть поодаль. Смотрела сверху вниз. Я отвёл взгляд первым, отжал тряпку в ведро. Потом мужик её окликнул, и они зашли в операционную. В тот вечер я её больше не видел. Но это чувство въелось. Будто меня препарировали. А в какой-то день я начал замечать. Сначала подумал — показалось. Но потом один санитар толкнул другого локтем, кивнул в мою сторону: «...operator...». Я залип. И дальше уже постоянно. По-другому меня и не звали. «Оператор, подойди», «Оператор, ведро убери», «Оператор, не отсвечивай». Я долго не въезжал, в чём прикол. Пока пол тёр и глазом табличку не зацепил. «OR-3». OR. Operating Room. Операционная, откуда я сбежал. Честно, как-то хреново тогда стало, не то чтобы обидно, просто как-то… не знаю. Постоял так, потом вернулся к тряпке. Ну, хотя бы не говночист. Хотя я и говночист тоже, по совместительству. Больше всего стопорило, когда по коридору каталки прокатывали. С телами. Таких же, как я. В эти самые OR-шки, которых я насчитал штук шесть на этаже. По крайней мере пока. Может, этажом выше ещё есть, может, ниже. Я не знаю, меня туда не пускают. И вместе с тем это как напоминание. Напоминание, зачем я всё это делаю. Вербовка — мой билет домой. Вбил в голову и повторяю как мантру. Сейчас вечер. Ужинаю, туплю в одну точку. Глаз дико устаёт. Наверное, потому что за двоих работает. Или мозг перестраивается. Мужик говорит — привыкну. Каша уже не кажется противной. В принципе — съедобно. Кап. Наконец укладываюсь на матрас в углу. Накрываюсь простынкой.

***

Резкий запах хлорки всегда бьёт в нос — слишком сильно, головной болью. Но больше раздражает не это, а истерика на фоне. Она пинает металлический столик с инструментами, швыряет скальпели в пол и просто орёт из-за того, что я положил перед ней на стол пятилетнюю дочку Хавьера. Как там говорится? Долг платежом красен, да? Но, видимо, для её ещё не расшатанной психики это уже зверство. — Какого хрена ты вообще решил, что это хорошая идея дать мне на вскрытие его дочь?! Прости Господи, она когда-нибудь перестанет орать? — Вы же уже забрали у ее матери все, что нужно! Зачем это?! Подпоясываю фартук: — Маш, возникли некоторые неполадки. А детские органы ещё не осквернены алкоголем, сигаретами и прочей хернёй. Говорю спокойно, надеясь, что это хотя бы немного на неё повлияет. — Что ты несёшь? Почему ты мне её решил подсунуть? Ты сам не мог этим заняться втихаря? Она же... она же такая маленькая... БЛЯТЬ. Она села на корточки, начала снова расчёсывать щёку. Выдыхаю. Подхожу к ней, кладу руку на спину. Может, реально успокоится. — Маш, чтобы тут работать, надо меньше проявлять эмпатии. Это нормально для девочки твоего воз... — Хватит меня так называть. Я Мэрилин. Хватит говорить, что это нормально. Хватит воспринимать меня как ёбаного ребёнка. Рывком она вышла, громко хлопнув дверью, чуть не сбив рыжего по пути, я вышел следом потирая переносицу. — Истеричка, блять. Только сейчас заметил табло рыжего. — Чё смотришь? Работай давай. Он продолжил мыть пол, бросив на меня какой-то странный взгляд. Сука. Так бы и прибил на месте. Джей специально на меня детский сад повесил? Мне за это даже надбавку не платят. К вечеру Мэри так и не заходила. Обиделась, видать. Ну и хер с ней — пообижается и перестанет, не в первый раз. День прошёл, и ладно, скоро Баркер подъедет за товаром. — Анатолий Васильевич? Окосился через плечо, Аким в дверях мнётся. — Халат надел. Антисанитарию в своём храме разводить не позволю. Аким торопливо натягивает халат, пока мямлит что-то про Баркера и препарат. Из всего потока понял: заказ к поставке есть, а в аптечной этого добра не нашлось. — Аким, вот скажи, ты жопой смотришь? — лезу в шкафчик, перебираю ячейки. — Я сегодня туда заходил, всё там было. — Всё перерыл, Анатолий Васильевич. Нету. Достаю ампулу, кручу в пальцах. Смотрю на неё, потом на пустое место в ячейке. Пожимаю плечами, протягиваю Акиму, тот кивает, уходит. Я снова смотрю в шкафчик. Три было, одна осталась. Не помню, чтобы использовал их… да нет, я ж не такой старый ещё. Может, рыжий? Да нет, ему сюда доступа нет, только по коридору шляется. Ладно, потом с этим разберусь. Сейчас Баркер на подходе. Машина подъехала минут через пять после того, как я вышел к чёрному входу. — Смотрю, вы в хорошем настроении, Марк. — Докурил, придавил бычок ботинком. Баркер обернулся, щурится. — А у вас, Анатолий, оно всегда хорошее. Не замечали? Мы пожали руки, из машины следом вылез Дэниэль. Видок так себе ни ахти, словно неделю не спал. Или я просто забыл уже, как он выглядит. Полгода, наверное, не видел. Раньше вроде бодрее был. Человек Марка остался снаружи — грузить поставку. Мы зашли в блок. Джей ждал в кабинете. При параде, обменялись рукопожатиями. Я в их дела не лезу, присел на подоконник, сложил руки на груди. Баркер тем временем кейс на стол перед Джеем выложил, придвинул ближе: — Последняя партия, качество проверенное. Джей кивнул, даже не глянул на кейс. — Надёжно? — Обижаешь. Марк откинулся на спинку кресла, нога на ногу. На меня покосился мельком. Я прежде чем высунуть пачку купюр из кармана, переглянулся с Джеем. Не зря, он сложил ладони в замок: — Чем этот отличается от прошлых? — Новая модификация. — Баркер голову чуть склонил, рукой повёл. — Снимается только с ключом. И радиус побольше, сто метров максимум. Если рыпнется, сразу узнаете. Он усмехнулся. Джей, выдержав паузу, коротко кивнул мне, я протянул деньги. Баркер посмотрел: — Я не беру с рук. Примета плохая. Хмыкнул, положил пачку на стол перед ним. Тот медленно пересчитывает. — Ну как вам, Анатолий? Не тяжело с двумя детьми теперь сидеть? — Ну как сказать, Марк. Где-то между желанием уволиться и ожиданием премии в конце года. Джей чуть повёл бровью — то ли оценил шутку, то ли запомнил для будущего разговора. С него станется. Баркер, закончив пересчитывать, убрал пачку во внутренний карман пиджака: — А вы, Анатолий, заходите как-нибудь. Не по делу. Посидим, поговорим. А то всё работа да работа. Я кивнул, рухнув в кресло между ними: — Как-нибудь, обязательно. Джей и Марк ещё с полчаса обсуждали своё — поставки, маршруты, новых людей на рынке. Я не вслушивался, только краем уха отметил: шум про дохлых белок в городе теперь и на собак перекинулся. Кто-то из местных заметил, менты вроде занялись. Удобно. Пусть занимаются, собачками пусть занимаются, работать не мешают. Хотя, как Марк сказал между делом, на последнем нашем маршруте как раз эту дохлую собаку вчера вечером нашли. Я своё мнение придержал. И не такие метели в ебало летели, как-нибудь переживём. А Дэниэль всё это время сидел тихо. Смотрел в пол. Или на меня. Трудно понять, когда человек в пол смотрит. Когда я поймал его взгляд, он сразу отвернулся, поправил ворот кофты, прикрыв свежие швы. Потом прервал отца: — Я могу выйти в коридор? Марк на секунду изменился в лице. Поднялся с кресла, поправил пиджак, одёрнул рукава. — Я думаю, мы и так засиделись. — он глянул на Джея. Я в очередной раз для себя подметил контраст. Джея с Баркером. Интересно, кто кого, если что. В коридоре Дэниэль обернулся. Смотрел уже спокойнее: — Я лучше на улице подожду. — Жди у машины. — Марк глянул на него меж делом, и сразу отвернулся к Джею. Провожаю парня взглядом. С Машкой наверное лишний раз пересекаться не хочет. Спустились на цоколь. Оператор всё так же возился с тряпкой в конце коридора. Заканчивал уже, кажется. Увидел нас, рыжий замер на секунду, но быстро вернулся к работе. От которой его тут же и оторвали. Я заметил, как Марк оценивающе оглядел парня. Скептично так. Ну да неудивительно. Я сам так же на него смотрел, когда на выезде словил. Махнул своим церберам: — Мы его заберём, уберите тут все. — Разворачиваюсь к рыжему, встречаюсь с ним взглядом. — Смена закончилась. Оператор не задаёт вопросов, только теперь взгляд прикипел к кейсу в руке Марка. Шагнул к нам, и ведро грохнулось на пол, грязная вода окатила пол. Марк отшагнул, едва заметно дёрнул бровями вверх. А пацан вмиг побледнел, остолбенев на месте. Честно, подумал: обоссытся прямо тут сейчас. Видок тот ещё. — Да не дёргайся ты, — говорю ему, хлопая по плечу. — Свои все. Расслабься. Он моргнул. Выдохнул. Заходим в изолятор. Марк остаётся в проходе с Джеем, передаёт мне кейс. Кладу на бочок унитаза, щёлкнув замочками, открываю. Достаю ошейник, следом ключ. Прокрутил в руках, рассматривая. Новенький, блестит: поликарбонат матовый, под ним стальная основа прощупывается — гибкая. Интересная модель. Только ценник явно не тот, что Джей отдал Марку. Рыжий стоит напротив, в паре метров. Молчит. — Разворачивайся, — говорю ему. — Чего застыл? Быстрее закончим, быстрее отдыхать ляжешь. И ворот расстегни. Секунду стоит. Потом руки тянутся к вороту, расстёгивает, открывает шею. Заметил, как кадык дёрнулся. Разворачивается спиной, подхожу. Завожу ему на шею, подбираю длину. Прокручиваю ключ в замке. — Ну вот. Живой, здоровый, теперь ещё и с аксессуаром. Закинул ключ в карман.

***

Вышла на улицу, потирая лицо руками. Ветер продувает, но не остужает ни грамма. В голове стучит: «Ты девочка», «ты ещё молодая», «это нормально». Нормально? Нормально — что? Жалеть малышку, которая жизни не видела? А кому бы не было жалко? Поднимаю взгляд и только тогда замечаю знакомую фигуру. Дэниэль стоит у машины, докуривает сигарету, смотрит на меня. Останавливаюсь в полуметре. Сколько он меня игнорировал? Месяц? Больше? И ещё так смотрит — спокойно. Выбросил окурок, засунул руки в карманы: — У тебя за пятнадцать лет жизни не выработалась привычка смотреть по сторонам, когда идёшь? Или ты только под ноги смотришь? Ещё и язвит, гад. — А у тебя за шестнадцать лет жизни не выработалась привычка не игнорировать своих друзей? — Ну прости. Были дела важнее тебя. Он смотрит на моё лицо, особенно задерживается взглядом на расчёсанной щеке. — Тебе не кажется, что это работа не для тебя? — говорит спокойно. Я молчу несколько секунд. Чувствую, как тело начинает трясти, а ногти впиваются в ладони. — Пошёл ты нахуй, Дэн. Понял? Просто пошёл нахуй. — Ты не ответила. Заебал. Вечно строит из себя хрен пойми кого. — На что я тебе должна отвечать? — На вопрос. — Ты свалил. Игнорировал. А теперь стоишь тут и… — И что? — перебил. — Я слышал, как твой отец обсуждал с Толей твою «стабильность». Цитирую. И про почку, которую ты на первом вскрытии проткнула и испортила, тоже. Я опешила. — Откуда… — Сказал же. Слышал сегодня. — Он пожал плечами. Почему они вечно обсуждают это с кем-то. Это моё дело. — И что? — выдыхаю. — Ты теперь будешь меня учить? — Я просто спросил. Я не говорю, что ты плохая. Я спрашиваю, вывезешь ли ты, если так реагируешь на смерти подчинённых. — Ей было пять. Она не была подчинённой. Она была ребенком. Голос Толи сзади. Я вздрогнула, резко обернулась. Они с Марком стояли в дверях, оба смотрели на нас. — Идём. — Клинков кивнул мне. — Нам пора. Развернулась, даже не взглянув на Баркера. На Дэна тоже. Только краем уха услышала, как щёлкнули дверцы машины. Мы вернулись домой. Я поднялась в свою комнату, не сказав ни слова. Ни отцу, ни Толе, который остался внизу, ни маме, которая вышла в коридор и что-то спросила — я не расслышала. Просто закрылась в комнате и упала на кровать лицом в подушку. Дурацкий день. Внизу возня, с похрюкиванием. Толик запрыгнул на кровать, и я почувствовала, как маленький мокрый нос ткнулся в ногу. Послышалось кряхтение. Вздохнула, перевернулась, приняла сидячее положение, погладила шёрстку мопса. Толик. Жаль, Клинков не оценил шутку, когда мне только подарили этого пёсика. А я ведь в его честь назвала. Придурок. Родители уехали куда-то ближе к ночи, Толя уснул ближе к часу. Я вышла из комнаты. Холодный ночной ветер у заброшенного здания — казалось, он выдувал из головы лишние мысли. Я попросила Акима подкинуть меня сюда. Благо он не задавал вопросов. Он знал, зачем я сюда еду. Во всяком случае, он так думал. Я попросила подождать пятнадцать минут в машине — он кивнул. Пролезла через щель в заборе. Территория старого, давно обветшавшего дома. Аккуратно, переступая через битые бутылки и какой-то хлам, нырнула в комнату. Диван пустой. Перевожу взгляд на пол, туда, где ещё вчера лежала собака. Пусто. Только пятно на полу, где она уснула.

Вчера я так же зашла на первый этаж, подошла к старому дивану. Она лежала. Узнала меня. Я подкармливала её какое-то время. Погладила тогда по загривку. Я смотрела в её добрые глаза. Она так доверяла мне…

Скинула рюкзак, достала колбасу, завёрнутую в пакет.

— Голодная, наверное?

Она сразу встала, завертела хвостом, даже тявкнула тихо. Я ещё покопалась в сумке — нашла банку с таблетками. Посмотрела на дату, прикусила ноготь. Уже месяц как просрочены. Размотала колбасу, отвернулась к шаткому столу. Открыла банку, пересчитала. Оглянулась через плечо.

С белками было проще. Они не привязываются к людям. Хотя ловить их куда сложнее. А тогда, от этого доверчивого взгляда кровь стыла в жилах.

Отец говорит: надо поработать над моим хладнокровием. Точнее — над его отсутствием. Аким считает, что моя эмпатия нормальная. А Толя… Толя уже достал со своими шутками.

Достало. Я сама могу с этим справиться.

Ещё немного посмотрела на собаку. Потом достала таблетки. Десять штук — более чем достаточно. Отломила кусок колбасы, засунула все таблетки внутрь. Протянула собаке её последний ужин.

Она словно даже не жевала — просто проглотила. И лизнула мою ладонь. А потом я просто наблюдала. Как она ложится. Как засыпает.

Она умерла быстро.

Помедлив, осела на диван. Со вчерашнего большой палец до сих пор покалывает. Зачем я вернулась? Не знаю. Сама не знаю… Огляделась: комната маленькая, обои местами отвалились, окно заколочено досками, но в щели всё равно задувает. Вздрогнула, повернулась — уловила звук. Тихое поскуливание, справа. Вернее, из дыры внизу, у плинтуса. Там доска отошла, темно, ничего не разглядеть. Я наклонилась, отодвинула рукой мусор, включила фонарик телефона, заглянула. Маленькие комки. Четверо щенят. Слепые ещё, копошатся в куче тряпья, тыкаются друг в друга. Один запищал громче, когда свет от фонарика упал. Видимо, это её щенки… Аким стоял там же, только теперь снаружи, опираясь на капот и постукивая пальцами. Увидев меня, выдохнул: — Уже думал за тобой идти. Вскинул бровь, глянув на свёрток из кофты в моих руках, щенки сопят, шевелятся. — Это что? — Щенки. Он сложил руки на груди, посмотрел на меня, потом на свёрток, потом снова на меня. Ждет объяснений. А мне честно совсем не хочется их давать. Не сейчас. И видимо, по лицу всё понятно — смахнув прядь, он коротко цыкнул: — Садись. — Открыл дверцу, кивнул внутрь. В машине щенков на колени укладываю, Аким сел за руль, запустил двигатель, но тронулся не сразу. Посидел секунду, глядя в темноту за лобовым стеклом, потом повернулся ко мне: — И куда мы с этим счастьем? — В приют. Тут недалеко есть, я видела. — Ночью? — Он круглосуточный. Аким хмыкнул. В такие моменты я особенно понимаю, как сильно его ценю. Не задаёт лишних вопросов. Ну, почти не задаёт. Машина тронулась, я поглаживаю щенков, те тыкаются мокрыми носами в мои пальцы, ищут тепло, ищут мать, которой уже нет. — Нашла-то где? — Там, недалеко. В коробке, у помойки. Сама не понимаю, зачем соврала. Дальше проехали пару кварталов в тишине. Аким как-то странно поглядывал в зеркала заднего вида, чаще обычного. Не то чтобы с опаской — скорее задумался о чём-то. Дорога пустая, ни души, фонари горят через один. Потом заговорил всё-таки: — Кстати. Нам тут лучше лишний раз не появляться, в ближайшее время. Джей думает маршруты перестраивать, чтобы лишнего внимания не привлекать. Щенок лизнул мне палец. Я опустила глаза, уловила мельком взгляд, следом в салоне негромко заиграла музыка. Приют встретил теплым светом и звоном дверного колокольчика. Стены окрашены в нежно-бежевые тона, чисто, уютно, даже пахнет чем-то вроде хвои. Если повернуть голову, можно заметить ряд вольеров-капсул — в которых кто-то тяфкал, кто-то игрался, мелькали силуэты больших и маленьких собак. Мысленно поставила галочку: хорошее место. Рыжая веснушчатая девушка на ресепшене, увидела свёрток в моих руках, и всплеснула руками: — Замёрзли, маленькие... — затараторила она, помогая развернуть кофту. Я заполняла бумажки, пока она причитала над ними. Аким тем временем облокотился о стойку, растянул губы в своей обычной улыбке, которой он медсестёр охмуряет. — Красивые у вас тут клетки. Для людей такие есть? — Только для животных. — Девушка коротко хмыкнула, заправила прядь волос. — Жаль. А то я как раз ищу, где переночевать. — Он покосился на меня, подмигнул. — Шучу. Я закатила глаза. Как обычно, в своём репертуаре. Через пять минут он уже знал, как её зовут, сколько ей лет, что она работает здесь второй год, и что у неё дома живёт бультерьер по кличке Сникерс. Я молча заполняла документы. Когда щенков забирали, один, самый маленький, напоследок чуть мазнул носом мне в ладонь. Я замерла на секунду, а потом заставила себя пойти к выходу. Обернулась к Акиму, он всё ещё стоял у стойки, что-то рассказывал, девушка слабо улыбалась. Я кашлянула. Ноль реакции. Пришлось прожигать взглядом, пока он наконец не обернулся. Одно слово «время» и он понял. Кивнул, бросил девушке «был рад познакомиться» и вильнул к выходу. — Нормальная девчонка, — сказал, разблокировав двери машины. — Надо будет заехать как-нибудь, проведать щенков. — Точно проведать? — Ну может и не только. Я посмотрела на него так, словно увидела самую мерзкую сцену на свете, но это выражение тут же слетело с лица. Потому что взгляд упёрся в фигуры на противоположной стороне дороги. Компания у входа в круглосуточный магазин, человек пять. Мои одноклассники стояли и курили, громко говорили о чём-то. Один обернулся, я резко отвела взгляд. — Мэри? — Аким уже открыл дверцу со своей стороны, глянул на меня поверх. — Всё нормально. — села в салон, хлопнув дверью. Плавно тронулись с места, в зеркале заднего вида мелькнула компания, кто-то из них махнул рукой, то ли нам, то ли просто так. Но что-то мне подсказывает, что первое. Я выдохнула, сползая по креслу, вжалась в сиденье. — Сатана. — Что? — Я спросить хотел. — Он слабо качнул головой в мою сторону, не отвлекаясь от дороги. — Ты как вообще? Я слышал утром… — Нормально. Он вздохнул. Выдержал паузу вплоть до самого дома. А когда мы уже доехали и я только собиралась выйти, повернул голову в мою сторону: — Ты это… Не расстраивайся так из-за Дэна. Ты же знаешь, ему самому не легко. Хоть он и не говорит. — протянул кулачок. — Да и в целом. Говори если что. Договорились? — …Спасибо — сказала тихо, выдавив слабое подобие улыбки. На прощание стукнулись кулачками. Я проводила взглядом машину, и через запасной вход зашла обратно в дом — на носочках, пробираясь в свою комнату. Было достаточно темно, но даже так я почувствовала, как нос ткнулся в мою ногу. Послышались звуки кряхтения и хрюканья. — Толя, твою мать, — говорю громким шёпотом, чтобы мопс хоть немного отошёл. Но он не унимался. На ощупь нашла выключатель. Но как только комнату озарил свет, я отшатнулась к двери. — Толя, твою мать! — вскрикнула я. Клинков сидел в моём кресле у письменного стола, вертя в руке блистер с таблетками. — И когда ты успела это стащить? — Что ты забыл в моей комнате?! — Отвечай на вопрос. Я тяжело дышала, смотрела то на него, то на блистер. — Я не планировала их принимать. — Да? А для чего тебе тогда вдруг понадобились просроченные транквилизаторы? Да ещё и не самые качественные? Я опустила глаза, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание. — Допустим. А где ты была? Я подняла голову, посмотрела на Клинкова. — С Акимом… — С Акимом? — Да. — И что же вы делали с Акимом? — Мы в «Мак» ездили… Он рассмеялся. Но это было не добродушно — угрожающе. — Это настолько бредово звучит, ты же это понимаешь? Остановился в шаге от меня. Теперь сверху вниз смотрит, блистер в руке вертит. Спиной в дверь вжалась. Толик у ног крутится, хрюкает, радуется жизни. Предатель. — И что же вы делали с Акимом в «Маке» три часа? — Ели. — Ели. — он цыкнул, скривился. — А таблетки зачем? — Я же сказала, я не собиралась их принимать. — Ну так? — Он нависает надо мной. — Ты в моих вещах рылся? — выпалила. — Ты вообще что в моей комнате забыл? — Тебя ждал — спокойно ответил. — Маш, вот наивно было думать, что я твои ночные шараханья по коридору не услышу. Не стал тебя трогать, увидел в окно, что с Акимом, ладно, думаю. Думал, придёшь, поговорим. А вместо этого нашёл вот это. — блистер поднял. — Хорошо хоть мопс под кровать не закатил, когда ты его уронила. Да господи… он серьёзно? Лишь бы отцу не сказал. Лишь бы не сказал. — Я… это… Одноклассник просил. Ему для знакомой нужно. У неё там.. проект. а я вспомнила, что у нас в аптечке есть. Вот и… О боже. — Для проекта. — Да. — Одноклассник попросил. — Да. — А собака мертвая, которую вчера нашли, — говорит он вдруг. — Ты к этому отношение имеешь? — Что? Ты… ты откуда это вообще взял?? — А белки? В парке. Тоже не ты? — Ты с ума сошёл? Нет. Нет, я… Он смотрит ещё секунду. Потом отступает на шаг. — Ладно. — Что «ладно»? — Ладно, поверил. — Он сунул блистер в карман. — А это я всё равно заберу. Таблетки детям не игрушка. И однокласснику своему передай, чтоб со знакомой той не общался. Сомнительные у неё проекты. Он пошёл к двери. Я стояла, не дыша. У выхода обернулся. Рука уже на ручке, а он смотрит на меня через плечо: — Спать ложись. А то опять хрен встанешь. А с Акимом я еще поговорю. Дверь закрылась, и я сползла по стене на пол. Толик тут же забрался на колени. Кажется, пронесло. Наверное… Глянула на дверь. Странно, что он так быстро… Он точно поверил? Почесывая щеку, поднялась. Толик за мной — топает, пыхтит, как маленький танк. Падаю на кровать не раздеваясь. Глаза слипаются. На часах четыре утра. Спать осталось часа три… если повезёт. Вздохнула, перевернулась на спину. Уставилась в потолок. Мысли скребут, но организм уже не слушает, забирает своё. Веки сомкнулись.

***

Дождь стучал по асфальту. Стою, зарываясь в ветровку, уже мокрую насквозь, холод пробивает до костей, до стука зубов. Ещё и телефон сел как назло. Машины проезжают раз за разом. Фары выхватывают меня из темноты на секунду и несутся дальше. Я тяну руку. Снова мимо проехали. Темнеет. Дождь закончился, ветер чуть спал. Сижу на остановки, прокручиваю в руках фляжку. Снова проверяю телефон — чёрный экран. Снова смотрю на фляжку. Ночь прошла. Я не спал. Глаза слипаются, вдалеке машина. Думаю пару секунд, прежде чем подняться со скамейки. На автомате вытягиваю руку. Машина остановилась. Окно открывается. — What are you doing here? — Мужчина слабо улыбнулся мне, поправил кепку. — I don't remember any schools around here. Вокруг пустая трасса, лесополоса, пошарпанная остановка позади. — Ай...? — туплю сначала. Со сна, с холода, с того, что вообще не ожидал. А он вышел. Закурил, подходит ближе. Обратил внимание на берцы. Крутые. Мне пачку протянул, я головой покачал. — Come on. You don't smoke? Good for you. — Он щёлкнул зажигалкой, выдохнул дым в сторону. Смотрю на него пару секунд. Лицо славянское, еще русый, глаза усталые. Почему-то мнусь, но всё-таки решился: —…Экскьюз ми… а… Кхм. — я прокашлялся. — Кэн ю тэйк ми ту эйрпорт? Ай пэй. Плиз. Он глянул на меня. Снова выдохнул дым, в землю. Пауза была достаточно длинной, чтобы я подумал: сейчас пошлёт. Пошлёт, и развернётся. — Sure, get in. — потушил окурок о край мусорки, туда же бросил. — I'm heading that way anyway. Hop in. Я удивился, и в моменте даже обрадовался. Мы сели, и я пристегнулся. Машина мягко тронулась. Сидел молча, прокручивая в руке фляжку. За окном мелькали придорожные столбы, лес, редкие дома. Он заговорил первым: — You're Russian? Я поднял глаза. В смысле — русский? Какая разница? И что отвечать? А вдруг он из тех, кто русских не переваривает. — Вай ю синк со? — Акцент. — Он ухмыльнулся, глянул мельком, — Английский твой хромает. Не знаю, что тогда испытал. Наверное, облегчение. От того, что наконец могу говорить — не подбирая слова, не осмысливая каждое словосочетание в голове. Просто говорить. Он расспрашивал, я отвечал односложно, но всё равно говорил. Хотя не особо-то и горел желанием. Но в салоне было тепло. Я ехал в аэропорт. Фляжка в руках. Осталось немного. Вернусь домой, и мы с отцом вместе пошлём шлюху куда подальше. Всё будет хорошо. Всё наладится.

Открыл глаза.

Они надо мной. Лица закрыты медицинскими масками, только глаза удивлённые. Я не успеваю понять, где я, кто они, что происходит. Тело срабатывает раньше рассудка. Один схватил меня за запястье. Дёрнулся навстречу, врезался в него всем весом, и рука сама нашла, куда ударить. Я вскрыл ему глотку.

Кап.

Лежу, уставившись в стену. Мозг по частям, постепенно возвращается в сознание. Чуть головой повёл, поморщился. Херня на шее цепляет волосы. Медленно поправляю, распутываю, пальцы нащупывают замок. Ошейник. Привыкнуть к нему… кажется, можно. Временно.

Вербовка — мой билет домой.

Медленно присел, спина затекла, спать на этом матрасе то ещё удовольствие. Задираю футболку, глянул вниз — на бок. Ощупываю рёбра, живот, поясницу. Швов нет. Ничего не вырезали, пока спал. Выдыхаю, потирая глаза, и тут же матерюсь — в пустой глазнице стрельнуло. Почему я вечно забываю об этом? Каждое утро, как в первый раз. В коридоре тихо. Сколько сейчас вообще? Хоть бы часы повесили, козлы. Сижу, туплю в одну точку. Капли уже стали привычным фоном. Кап. Вряд ли уже усну — пытался какое-то время. Встал, похрамал к ванне. Интересно, я теперь всю жизнь буду хромать? Надеюсь, нет. Потер переносицу, там какая-то точка вроде есть, вроде помогает думать. Включил воду, стягиваю одежду быстро, на автомате: футболку через голову, штаны, трусы — всё складываю на бортик, чтобы быстро одеться, если в коридоре кто-то оживится. Залезаю в ванну. Вода горячая, ноги обжигает, но это плюс. Сложно нормально мыться — страшно эту хрень мочить. Приходится изворачиваться, головой не шевелить лишний раз. Но не мыться — не могу. Если бы мне кто-то в тринадцать сказал, что я могу оказаться таким чистоплотным, я бы в голос поржал. Сказал бы: Иди нахуй дядь, я только летом в речке купаюсь. А теперь вот. Вот так… Санитары принесли завтрак, когда я уже натянул футболку обратно. Позавтракал. На выходе снова о косяк долбанулся, но уже не так сильно, как вчера. Выдали, как обычно, ведро, швабру — смена началась. Коридор оживает постепенно. Здесь уже есть часы: висят в конце коридора. Девять утра. Утром тут людей не так много, проще как-то. Только ошейник этот мешает, трёт, цепляет ворот, в каждом движении напоминает о себе, но я стараюсь игнорировать. Вечереет. Людей становится больше. Снова взгляд Акима, снова Сатана с мужиком. Прошли мимо. Я проводил их взглядом. Он ее отец видимо? Хотя не похожи вообще. Он русский, она узкоглазая. Или мать у неё узкоглазая? Или вообще не отец, а просто… Да какая разница. Мотнул головой, отогнал мысль. Вернулся к тряпке. Время тянется к ночи. Заканчиваю — оставался последний метр коридора. — Сука! — вырвалось само, когда я ненароком задел дверь, а она — незапертая, распахнулась, и я рухнул в проход, поцеловавшись коленом с косяком, локтем с полом. Я так скоро себя сам переломаю. Приподнялся, матерясь сквозь зубы, обернувшись инстинктивно — проверить, не видел ли кто этот цирк. Замираю. Висит. В петле. Это первое, за что зацепился взгляд. В помещении горит тусклый свет, глаза привыкают не сразу. И кажется… кажется, мне это мерещится. Не знаю. Я моргаю раз, другой — нет, не мерещится. Там висит тело. Одного из них. Я сглотнул, уставившись. Колени будто приросли к полу. — Тс… Гарри. Голос за спиной. Обернулся, поджав плечи. Мужик стоит. Смотрит на висельника с таким выражением, будто оленя сбил на дороге — вот с таким же расстройством. Просто неудобство. Я медленно поднимаюсь, говорю что-то, сам не слышу что, — что случайно тут оказался, что угодно, лишь бы уйти, не видеть это, не стоять здесь. Твою же мать. Твою же мать. Он остановил меня. Руку на плечо положил. Кивнул к телу над кушеткой. Оно ещё покачивается. — Пойдём. Поможешь снять его и пойдёшь отдыхать. Он смотрит на тело, качает головой. — Ну, посмотри. Прямо в палате решил. Нет. Да нет… Я не хочу к этому подходить. Он же сам может. Зачем я тут. Да кто меня спрашивает вообще. Мы подошли. Мужик сунул руку за пояс, сверкнул ножом. — Придержи его, я обрежу. Встал на стул, потянулся к простыне, или халату, к тому что стало петлёй.

Вербовка — мой билет домой.

Обхватываю тело руками. Он говорит: крепче. Я крепче, стараюсь не смотреть вверх. Но не получается. Мужчина. Лет тридцать пять на вид, может, чуть больше. Я видел его не часто… он утром приходил, потом уходил наверх. Живой ещё утром был. Чувствую, как тошнота подкатывает, когда услышал хруст сверху. Мне кажется, это шея. Да. Это шея. Тело рухнуло на пол. Я не удержал, отшатнулся, ухватился за край стола, впился пальцами в холодную столешницу. Смотрю. И тело смотрит. Он смотрит прямо на меня. В упор. Под головой медленно растекается тёмная лужа. Мужик спускается со стула, отряхивает руки, что-то говорит. Я слышу — слова есть, но смысла нет. Я не знаю почему. Просто чувствую, как сердце в рёбра колотится. — Эй. — Щелчок перед лицом. — Ты чё, сознание тут потерять удумал? Ты… Рванул в коридор. Меня выгнуло, вырвало прямо на пол, на только что вымытый, мать его. Хватаюсь за стену рукой, откашливаясь, тяжело дыша, и чувствую, как по лицу вместе с потом течёт что-то мокрое. Вытираюсь рукавом. И в ту же секунду чувствую, как спины коснулись. Еле сдержался, чтобы не дёрнуться. Он снова что-то сказал. Снова ноль смысла. Замолчи уже. Не говори со мной. Не трогай сейчас. Хотя бы сейчас. Я и так делаю всё. Я и так тут. Я и так. Слышу шаги сбоку. Рефлекторно чуть голову повернул. Она стоит. Сатана. Стоит и смотрит. Глазами препарирует. Да господи, хватит на меня смотреть. Просто хватит. Отвернул голову, пытаясь выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. — Жди в машине. — Мужик говорит ей спокойно. Потом тянет меня за плечо, отлепляя от стены. — Пошли… Он уводит меня обратно в ванну. По пути больше ничего не говорил. И я молчал. Кап.

***

Я убила его.

Руки трясутся. А куда я иду? Вроде я дома. Я ведь дома? Боже, я уже нихуя не понимаю. В горле комок. Дура. Дура. Дура. Что я пыталась доказать? Что я действительно не готова к этой работе? Что я в очередной раз подвожу отца? Блять. Зашла в свою комнату. Это ведь моя комната? Опустилась на пол. Холодный кафель обжигал руки так, словно я касалась разогретой печи. Нет. Не моя комната. Ванна. Села на пол, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, словно сейчас полезет через глотку. Голову посещали самые разные мысли. А затем — этот рыжий пацан. Сука. Если бы он тогда не зашёл ко мне... если бы я вчера не… Хотя. Есть ли смысл винить его? Это ведь моя эмпатия, а не его присутствие. Но из-за этой ситуации отец начал сомневаться во мне. Встаю с пола, дёргаю выключатель. Да, это ванна. Подхожу к чистой раковине, смотрю на свои руки. Такое ощущение, что они по локоть в крови. Мерзко. Начинаю их мыть, расчёсывая ногтями кожу так, словно пытаюсь оторвать её. Смотрю в зеркало и не узнаю себя. Дышать тяжело. Снова сажусь на пол, ища в сумке телефон. Трясущимися руками ищу нужный контакт. Гудки прорезают тишину, как лезвие скальпеля прорезает тело. Ну же, Толя. Толя, пожалуйста, возьми эту странную трубку. Снова иду. На память. Улицу освещает тусклый свет фонарных столбов. Вроде этот дом. Поднимаюсь на один пролёт, затем второй. Я была здесь один раз. Стучу в дверь, слыша какую-то возню и женский смех. Затем ещё и ещё — практически отбивая руку о металлическую поверхность. Услышала знакомый голос и громкий мат на русском. Дверь открыл Толя. На его шее свежие следы от помады, а тело источало тонкий запах женского парфюма. Он с секунду просто сердито смотрел, а потом опешил: — Машка? Ночь на дворе, ты какого хрена не спишь ещё? Я сорвалась и, расплакавшись, влетела к нему в объятия.