Свежий Товар

Багровая лужа уже загустела по краям. Мэрилин стоит по центру комнаты, глядя сверху вниз. Опускается на корточки, пару секунд всматривается, потом касается – кровь, ещё тёплая, тянется за пальцем тонкой нитью. Девушка сбивает алый сгусток щелчком подушечек. Отходит к столу, достаёт пачку антисептических салфеток, дёргает за стикер. Вытирает руки. Не среагировала. Это вырвалось у кабинета отца. «Не среагировала» . А что это вообще значит? Не закричала? Растерялась? Не справилась без вмешательства Толи? Ответа в голове нет. Зато проскочило другое – уголки губ сами колыхнулись вверх, пальцы тянутся к щеке. «Пташка залетела в её золотую клетку», всплывает откуда-то из глубины, тут же утопая в следующем: а что, подходящее сравнение к ворвавшемуся. Может, потому что клетка – это безопасность, а пташка – это… ну. Лишний шум? Ящик плавно распахнулся, недолгое шуршание, и наконец полупрозрачная ампула препарата оказалась в руке. Мэри её прокрутила до маркировки, сверяя сроки годности. Игнорирует теперь лужу, что поблёскивает в свете холодных ламп и продолжает наполнять комнату запахом железа. Внутри снова как занозой дёрнулось: «…Наверное, понимание смерти настолько сильно может ударить в голову?» Глаза пытаются сфокусироваться на строчках. Холодок слизнем скользнул по позвоночнику. «Со мной ещё такого не происходило…» Его лицо не так сильно запомнилось, как комплекция. Тело… мужское, но очертания женские. У него была ярко выраженная талия, узкие бёдра и ноги аккуратнее её собственных ляжек. Это что-то генетическое, наверное? Или он из этих… Хотя нет, в России такое не распространено. Или распространено? Надо спросить у Толи. И тут дошло. Двадцать минут назад у неё в ногах, на коленях, сидел голый парень. Голый. Парень. Перед ней. Боже. Мэри стыдливо встряхнула головой, ощутив, как кровь прилила к щекам. Она видела обнажённые тела. В морге их сколько угодно, «на любой вкус и цвет», как Толя любит выражаться. Но так, чтобы… Кажется, зелёные. У него были зелёные глаза. Из прострации её выдернул топот массивных ног в коридоре – настолько знакомый, что заставил быстрыми движениями закинуть всё обратно в сумку. «Отец идёт… Будет ругать?» В комнату вошли двое: Джей и Толя. Но отец коротким жестом останавливает подчинённого у порога: — Дай нам пару минут. В ответ Анатолий глянул на него, приподняв бровь, коротко хмыкнул и вышел, прикрывая за собой дверь. Лучше бы он ещё время потянул. Помедлив, Мэрилин подняла голову. Отец смотрит серьёзно… Мэри сглотнула. — Пап, прости… я… — Растерялась. Мне это уже сказали. Джей не дал договорить, одним только тоном поставил жирную точку. Губы Мэри на долю секунды сжались в тонкую нить. Взгляд с дочери падает на выбитую щеколду, оценивающе ползёт вверх по двери. Всё как Анатолий и говорил: работы на пару часов. Однако мы сошлись на решении полной замены двери, и впредь у него тоже будет ключ. Нужно было сразу так сделать, а не поддаваться на её капризы. Папа поворачивается обратно, смотрит сверху вниз. — Анатолий велел тебе дожидаться его с охраной. — С этими людьми будет ещё отдельный разговор. — Ты ушла. Вроде ничего такого, но я чувствую, как напряжение повисло в теле дочери. — Прости, пап… Я не думала, что такое может произойти в моей комнате. Я просто… я не была готова. — Не была. — Киваю на дверь. — И это подтверждение тому, почему тебя сопровождает охрана. До комнаты и из неё. Мэри опустила голову, тянется к щеке. Я перехватил её руку, пальцы сомкнулись кольцом на запястье. — Опять капилляры лопнут, — Аккуратно беру её за плечи, вглядываясь в лицо. — Ты сильно испугалась? Секунда молчания. — Больше да, чем нет. — Чего конкретно? — Присутствия постороннего человека. Она не врет. Однако… я вижу другое. Эмпатию. Потерянность, которую она так старательно прячет. — Молодец. — Заношу руку, глажу дочь по волосам. Это не её вина. Для девочки её возраста эмпатия: естественное чувство. С этим мы и будем работать. — Бери то, что тебе нужно. Анатолий будет ждать у двери. Мэрилин с секунду не двигается, переваривает. Потом кивает. Дверь за мной скрипнула, оставляя дочь внутри. Поодаль от Анатолия замерли санитары с вёдрами, ожидая, когда помещение освободится для уборки. В коридорах пахнет хлоркой; там, где не так давно растекались багровые пятна, теперь либо ничего не осталось, либо только розовели разводы. Грузчики одним за другим укладывают бывших коллег на каталки. Знакомые лица. Душан – был неплохим анестезиологом, через неделю было бы ровно три года, как я его устроил. Левее с тихим звоном провозят Чинь Вэя, специалиста по забору мягких тканей. Хавьер тоже здесь, крепкий мужчина, сам когда-то работал на выездах с Анатолием, пока не получил ранение и не перешёл в медбратья. Теперь он и ещё несколько, чьи внутренние органы не пострадали, пойдут на консервацию. Остальных ждёт разделка. Работа идёт. Всё нормально. Взгляд притягивает пустая каталка в конце коридора. Цокот по кафелю, и жена смещает фокус на себя. Подходит со спины, проводит пальцами по плечам, стряхивает невидимую пыль с халата, пряча за обычным жестом мелкие интимные прикосновения. — Как она? На каталку укладывают тело: лица уже не разобрать, оно исполосовано насквозь. — По словам охраны, они даже шороха не услышали, когда Мэри ушла. Крови она не боится. Пора переходить от наблюдений к вскрытиям. Клинков хороший патологоанатом, а Мэрилин сейчас в том возрасте, чтобы впитывать всё как губка. Свойственный ему цинизм – тоже. Жена тихо вздохнула, обняв меня за плечи: — Ты взращиваешь в нашей принцессе действительно королевскую выдержку. — она вздохнула. — Пятнадцать лет пролетели так быстро… Ещё немного и она займёт твоё место. Ты гордишься ею? — Лилиан. — Чуть вскидываю бровь. — Время покажет. И уходить я пока никуда не собираюсь. Лилиан обошла меня, вглядываясь. — А что с мальчиком? — спрашивает с той нежностью, какая бывает у психологов, работающих с подростками. — Выдохся. Удивительно, что этого не произошло раньше. — Ты какой-то мрачный… Он действительно привлёк твоё внимание? — Лилиан задерживает взгляд на мне, подпирает подбородок тонкой рукой. — Хотя неудивительно. Ты избирателен в людях. Или тебя беспокоит что-то другое? Последняя каталка скрылась за углом. Выдыхаю. — Не беспокоит. Просто решаю, что с ним делать. Мэри наконец-то выходит, выглядит спокойной. Анатолий забирает у неё сумку, жена сразу переключается, накидывает Мэри кофту поверх майки, поправляет и причитает. На улице сегодня особенно ветрено, а Мэри вечно ходит так, словно во Флориде живёт. Поднимаемся по лестнице из цоколя. Кафель сменяется плиткой, потом бетоном, лампы гудят тише, остаётся ещё один пролёт. Шаги сверху, и знакомая фигура спускается навстречу. Аким. Шатен, заметив нас, расплывается в доброжелательной улыбке. — Мистер и миссис Крэйн, — с почтением кивает. Переводит взгляд на Клинкова: — Анатолий Васильевич. Толя едва заметно кривит уголки губ. Не любит когда по отчеству к нему. А потом Аким протягивает кулачок Мэри: — Сатана. Аким появился в бизнесе, когда Мэрилин было восемь. С тех пор так и остался где-то рядом, молодой сотрудник отца, и один из тех немногих, кто помнит её маленькой. Наверное, только с ним она могла делиться чем-то личным. Тем, чем не хотелось с родителями, и уж тем более с Толей, с его этим: «Ну чё ты сопли на кулак наматываешь». Аким для неё… как старший брат, и он к ней тоже никогда не проявлял интереса более этого. Хотя тот ещё бабник, любитель побегать за юбками. На уровне с Толей, пожалуй. — Аким, — юноша замирает, мотнув головой. — Завтра с утра внеплановая поставка в лавку Баркера. Пять тел, третьей категории. Точное время я сообщу позже. Баркеры… Честно говоря, время от времени Мэри до сих пор путалась в этих категориях, или, как ещё говорит Аким, в «сортах». Сатана чуть поджала губы, бросив быстрый взгляд на шатена. Дэниэль давно не выходил на связь. Может, попросить Акима проверить, как он там? Хотя… — Конечно, мистер Крэйн. — Аким кивает, ловит взгляд Мэри. — Ты что-то хотела спросить? Нет. — Просто задумалась. — Отводит глаза. Если Дэниэль не хочет с ней говорить, ладно. Не хватало ей ещё за ним бегать. Захочет, сам голос подаст. Махнув дочке на прощание, Аким уходит вниз. Провожаю его взглядом, параллельно поправив сползшую с плеча Мэри кофту. Солнце садится. На парковке постепенно остаётся всё меньше машин. В какой-то момент Клинков натягивает кепку пониже, поправляя спадающие от ветра на лицо пряди. Поворачивается ко мне с ленивой ухмылкой: — Джей, — начинает тем тоном, каким обычно просят прибавку или отгул. Лёгким движением достаёт сигарету из пачки «Мальборо». — А я вот всё спросить стесняюсь. Мне бы плитку в секционной поменять. Косметического ремонта не планируется? — Анатолий, — не глядя поправляю манжет. — У тебя оборудование лучше, чем в городском морге. Сиди и радуйся. Клинков пожимает плечами, щёлкает зажигалкой, закуривает. — Ну слушай, я же не прошу плазму мне там во всю стену впаять. Но плитка… — Работай аккуратнее, — перебиваю. — И плитка дольше проживёт. — Понял, — цыкнул он с кривой ухмылкой. — «Не наглей». — Не наглей. Анатолий снова затягивается, выдыхает дым в сторону, стряхивает пепел. — Клинков. — Ловлю краем глаза, как голова поворачивается ко мне. — Займёшься им. Он вскидывает бровь. Понял, о чём я, но всё равно смотрит выжидающе. — Пацаном? — переспрашивает вполголоса. — Слушай, Джей, а чё сразу я то? Жена с дочкой тем временем уже остановились у машины, в ожидании нас. — Делай, что сказано. Тем более вы оба русские. Найдёте о чём поговорить. Уже не смотрю на него, но чувствую, как он расплылся в беззвучной ухмылке. — Как скажете, босс, — театрально протянул Клинков и бросил бычок, придавив его подошвой. — Не ерничай. Сигнализация машины коротко отозвалась, разблокировав двери.

***

Я практически сразу запрыгнула на заднее сиденье, поджав ноги. Только телефон достала — экран мелькнул уведомлением, Аким спрашивал: «У тебя всё в порядке? Тебя забрать вечером?» Чуткий какой. Помедлив, написала утвердительный ответ. Дорога домой и так длинная, а странные мысли, как назло, делали её ещё длиннее. Город за окном потихоньку менялся. Сначала район подешевле, потом потянулись аккуратные лужайки, высокие деревья, ограды. Чем ближе к реке, тем «дороже» становился воздух, если так можно выразиться. Когда же машина наконец остановилась, я как всегда выхожу последней, проследовав за родителями. Ворота за нами закрылись. Отец выглядит серьёзным… Надеюсь, он на меня не злится? Невольно поднимаю голову, взглядом пересекаясь с Толей. Он в ответ подмигнул. Засранец, видит же, что я не в настроении. Словно читая мысли, он резко растрепал своей большой ладонью мои волосы. — Эй! — я накрыла голову руками. — Что «эй»? — в ответ усмешка. — Чё кислая такая? — Я не кислая! — А какая? Сладкая? — …Что? Толя отмахнулся. — Забей, просто шутка. С секунду смотрю на него снизу вверх, изогнув бровь. — Кхм. В любом случае, я какая угодно, только не кислая. Раздражённо прищурилась, а в ответ получаю только щелчок по носу. Это серьёзно так смешно выглядит со стороны? Переступив порог, сразу метнулась в комнату. Толя, как обычно, за мной. Мне уже не пять лет… к чему эти преследования? У входа я показала Толе язык и захлопнула дверь. Надоел уже. Вечерние сумерки накрыли город. Толя ещё какое-то время просидел с отцом в кабинете, прежде чем уйти. Родители, кажется, уже спали, последний раз я слышала их шаги в коридоре пару часов назад, а потом всё стихло. Стрелки часов медленно тикали. Я и не заметила, как провалилась в дремоту. Телефонный сигнал пронзил тишину — я дёрнулась, поморщилась, потёрла лицо руками. Экран ударил по глазам ярким светом. Зажмурилась, потом сощурилась. Аким. Три часа ночи. Серьёзно? Это для тебя «вечер»? Торопливо натянула толстовку с джинсами, сунула ноги в кеды, похлопала себя по карманам перед зеркалом: деньги, ключи, телефон... В коридоре тихо. Фонарик телефона освещает путь к лестнице. Дальше спальня родителей, пронырнуть мимо надо особенно аккуратно. Прислушиваюсь. Вроде ничего… Шаг, второй… Скрип за спиной. Сердце стукнуло, резко оборачиваюсь. Вглядываюсь в темноту. И медленно выдыхаю. Показалось… До чёрного входа всего пара метров. Теперь нужно как можно аккуратнее провернуть барашек. Аккуратно… Щелчок показался слишком громким, замираю. Секунда. Вторая. Тишина. Сработано. Прохладный ночной воздух мягко ударил в лицо. Огибаю дом, живая изгородь шуршит за спиной, и наконец ворота остались позади. Знакомая Хонда стоит недалеко, в тени деревьев. — Быстро ты, — расслабленно протянул Аким, стоило мне запрыгнуть на сиденье, с ходу пристёгиваясь. — А ты нет. Три часа ночи, ты вот… — перевожу дыхание, откинувшись на сиденье. — Поехали уже... Машина плавно тронулась с места. В салоне пахнет дорогим одеколоном, звучит негромкая музыка. Огни домов проносятся мимо, район остался позади. Я нервно тарабаню пальцами по ляжкам, отбивая какой-то дурацкий ритм. Аким покосился, кажется, но промолчал. Интересно, надолго ли. — Ты придумал, куда мы поедем? — Ммм… не особо. Сейчас посмотрим. — Может… эм… Выбор пал на закусочную, что недавно открылась на окраине города. Аким расслабленно вёл машину одной рукой, второй прокручивал регулятор магнитолы переключая станции, иногда комментировал ведущих, иногда просто мычал в такт. Поймал мой взгляд, улыбнулся, спросил про школу. Пожимаю плечами. — Нормально, — ответила, хотя оба знаем, что это ничего не значит. В школе как в школе. Дальше ехали молча. Это было нормально. С ним необязательно разговаривать, чтобы чувствовать себя хотя бы нормально. Остановились у закусочной, Аким заглушил двигатель и потянулся: — Сиди, я сам схожу. — Хлопнул дверцей и скрылся за стеклянными дверьми. Может, ещё с полминуты сижу, глядя сквозь лобовое стекло. Две минуты. Три. Рука сама потянулась к бардачку, просто интересно. В целом внутри бардак, как и со всем, что связано с Акимом: чеки, салфетки, зарядка, пачка жвачки и… несколько ампул? Повертела в пальцах. Знакомое название… ничего особенного, просто лёгкий транквилизатор. Сунула в карман, закрыла бардачок. Не думаю, что он заметит. Аким вернулся минут через десять, бросил пакет мне на колени, сел обратно за руль. Кажется, свернул к пустырю. По ощущениям, ещё минут двадцать прошло, прежде чем машина припарковалась у какой-то старой заброшки. Стало тихо. Я просто туплю в окно, на тёмные провалы выбитых рам, перемешивая лёд трубочкой в стакане. Где-то залаяла собака. — Рассказывай. Что в этой маленькой голове происходит? Встрепенулась, нахмурившись: — Не маленькая у меня голова! И вообще… — Говори давай, чего пыхтишь. Выдохнула, отставив стакан. — Кхм… в общем, сегодня была странная ситуация. Рассказывала сбивчиво, но по порядку. главное: про свои чувства. В моменте всплеснула руками: — Я не успела ничего сделать. Вообще ничего. — вырвалось тихо — И вот знаешь, что самое хреновое? Я думаю не про лишние проблемы, которые он доставил отцу, а про то, что ему больно. Что он, наверное, испугался. Мне его жалко. Понимаешь? Жалко. Как какого-то… не знаю. Бездомного котёнка. — Так, — Аким вытирает пальцы о салфетку. — Ты звучишь так, словно переживаешь за него. — Что? Нет. Вовсе нет. Я даже лица его особо не разглядела. — А что тогда? — Беспокоит, что я испытываю…жалость? И не понимаю, что мне с этим делать. Он повернулся ко мне, упёрся локтём в подголовник. — Слушай, — покрутил в пальцах картошку фри, — я, конечно, так себе психолог, но давай объективно. То, что ты описала… ну, это действительно жалко выглядит. — Я не про то, что жалко или нет, а про то, что я вообще это почувствовала. Понимаешь? Аким хмыкнул, отправил картошку в рот. — Ну… Сила возраста. Ты же девушка. Сексист поганый. — Аким. Ты. — вдох. — Слушай. — перебил. — Ты никогда не была… как это… бесчувственной. Ты не подумай ничего такого, но сортировка, это одно. Любой ребёнок может пакеты перебирать с мясом, с почками, с печенью там. А застрелить корову на скотобойне, которой все это принадлежало? Это уже не каждый взрослый сможет. Не то что зарубить. Друзей в школе у тебя… — он сделал паузу, подбирая слово помягче, — негусто. А тут ровесник, в твоей среде. Вот тебя и перекосило. Ты с таким не сталкивалась, и это, Сатана, нормально. Я помолчала, помешивая лёд в спрайте. Ага, ему бы про нормальность говорить. — Аким… — М? — Узнай у Толи. Ну… жив он вообще? Аким присвистнул: — Ого. А ещё что? — Просто… — замялась. — Просто интересно. — Зачем тебе это? Ну узнаю я, что он жив. И что дальше? Ты пойдёшь его навещать? Фрукты принесёшь? — Аким! — Я серьёзно. Ты чего от меня хочешь? — Я тебе уже сказала. — Непроизвольно подалась вперёд. — Пожалуйста. Я тебя вообще-то сколько раз перед отцом прикрывала? Пока ты там с очередной своей... — фыркнула, подбирая слово, — прохлаждался. Аким вздохнул, смотрит долгим взглядом. И сдался. — Ладно. Попробую. Чувствуя, как отлегло, я выдохнула. Теперь оставалось только ждать. — Спасибо. — Ешь давай, а то остынет всё. Послушно отпила спрайт, аппетит и правда пришёл. Аким снова уткнулся в картошку, но краем глаза, кажется, продолжал наблюдать за мной.

***

Прошло двое суток. Мэри молчит, или, может, ждёт, когда я первый начну разговор. И сдалось ей это… Ещё недавно белоснежные перчатки летят в мусорку, а за спиной монотонно Анатолий Васильевич надиктовывает на диктофон очередной протокол: — …тело женщины, ориентировочно двадцати – двадцати трёх лет, множественные поверхностные резаные раны в области запястий, характерные для… Девушка, лежавшая на столе, была ничего. Даже сейчас, бледная и холодная, с запёкшейся кровью под ногтями, всё равно симпатичная. Жаль, конечно, вены вскрыла. Дура. Анатолий ведёт скальпель, первый надрез от ключицы вниз. Грудная клетка с влажным хрустом раскрывается. Вообще всегда интересно наблюдать, как работает Анатолий Васильевич. Когда первый раз его увидел, никогда бы не подумал, что вот этот большой мужик патологоанатом. Не знаю почему. Стереотипы, наверное. В моменте, не оборачиваясь, он бросил: — Ну и что залип? Хочешь помочь? Теперь он осматривает содержимое желудка, прикидывает, что девушка ела перед смертью. Без понятия зачем, наверное, для отчёта надо? Подхожу ближе: — Да просто спросить хотел. Как там тот пацан? — А тебе зачем это? Машка попросила узнать? – Анатолий не отвлёкся. — Ну… — повел плечом — Вообще самому интересно. Он теперь с нами, что ли? — С чего ты взял? — спросил он, спокойно опуская ладони в грудную полость. — Может, Джей его просто списать решил, клиентам посолиднее. — Да ну, — качнул головой, разглядывая, как ловко Толя отделяет лёгочную ткань. — Джей клиентов столько не ищет. Значит, он ему нужен. — Нужен, — нехотя согласился Анатолий Васильевич, откладывая лёгкие в сторону. Потянулся за следующим инструментом, похожим на крюк, подцепил что-то глубоко в брюшной полости, потянул наружу кишечник, тот выскользнул, неприятный запах ударил в нос. — А нахрена Джею этот детский сад? Анатолий выдохнул, окинул меня тяжёлым взглядом. — А ты тут, значит, не из детского сада? Я поперхнулся: — Мне восемнадцать вообще-то было. — Восемнадцать ему было, — повторил Толя, вернувшись к работе — А сейчас тебе двадцать пять, и ты всё тот же пиздюк, который задаёт лишние вопросы. — Ну спасибо, — хмыкнул в ответ. — Не за что. — Берёт ножницы, отсекая что-то. — Ты своё дело знаешь? Знаешь. Вот и не лезь туда, куда не просят. Я закатил глаза, промолчав. Смотреть, как Анатолий Васильевич работает, с какой-то медицинской педантичностью, было завораживающе. — А если я уйду и сдам вас? — ляпнул я, честно, в шутку, не всерьёз. Просто чтобы разговор продолжить. Снова Анатолий лениво повернул голову. С острия лезвий ножниц капает на стол. — А ты попробуй, — ответил он тихо. И улыбнулся. Стало не по себе. — Шучу, — сказал быстро. — Шучу, Анатолий Васильевич, расслабьтесь. — Шутки у тебя, Аким, — заключил он спокойно, отрезая очередной кусок. — Долбаёбские. Ты, если продолжишь языком молоть, будешь с пацаном в паре ездить. Учить уму-разуму. — …Я? — А что? — усмехнулся, откладывая инструмент. — Вы с ним одного поля ягодки. Оба молодые, оба тупые. Подружитесь. — Анатолий Васильевич… — Всё, — перебил. — Давай дуй отсюда, мешаешь. Ножки в сапожки и нахуй по дорожке. Поморщившись, глянул на часы. И правда, пора ехать. Однако всё же перед уходом задержался в дверях: — А Сатане, что сказать? Не оборачиваясь, Анатолий бросил: — Скажи: жив пока. А дальше видно будет. Двери за спиной закрылись, когда в секционной взвизгнула пила. По дороге скидываю халат, спать просто зверски хочется. А надо ещё пакеты по точкам развести. Время два часа ночи… Потёр лицо руками, откинул волосы со лба. Тучи сгущаются. Холодные капли ударили по асфальту.

***

Кап. Кап. Низ больничной рубахи трещит по шву. Закинул лоскут на плечо, брезгливо опускаю ладони в миску со склизкой кашей, пальцы тотчас вязнут в жирных комках и масляной плёнке. То, что надо. Цепь звякнула о бетон. Методично, как втирая мазь, обтираю лодыжку вместе со ступней. Это сработает. Должно сработать. Ткань сунул в зубы, вцепился покрепче в кандалы. Логика простая: когда кольцо застревает на пальце, его смазывают и тянут. То же самое. Просто нужно дёрнуть посильнее. Начал медленно, не поддается. Нужно собраться… На счёт три. Раз. Два. Три. Делаю рывок, следом еще один, второй ногой упёрся в пол. Ну давай же. Металл сминает пятку, впивается в плоть. Кажется, если дёрнуть еще сильнее, цепь слетит вместе с куском кожи. Да хоть с половиной пятки, плевать, я хоть на одной ноге упрыгаю отсюда, просто давай. Ну пожалуйста. До неприятного стиснул ткань зубами, сначала мычание, потом сорвался жалкий скулёж. Не орать, главное, не орать. Терпеть. Что-то хрустнуло. Руки соскользнули, тело как прострелило, дёрнуло назад, падаю, спиной ударившись о бетон. Слёзы бесконтрольно хлынули по щекам, рот хватает воздух, пока грудная клетка рывками вздымается. Глянул вниз. Пятка мокрая, липкая, кожа содрана полосами, металл глубоко впился в свежую рану. Смотрю на ногу. На миску. На цепь. Ничего не изменилось. Только я сделал ещё хуже. — Бля-а-адь… — медленно выдыхаю в потолок. Кап. Кап. Кап. Стараюсь не шевелиться лишний раз, теперь боль от ступни волнами бьёт выше по ноге, в поясницу, даже в пах. Надо отвлечься. Сейчас пройдёт. Снова вдыхаю. Разглядываю трещины. Бетонный потолок в разводах плесени. Плитка на стенах местами выбита. Позади чугунная, ржавая по краям ванна, над ней старые толстые трубы с облупившейся краской. Из одной такой, согнутой под прямым углом, сочится вода. Так вот откуда этот долбящий звук. Кап. Кап. Кап. Аккуратно переворачиваюсь набок, поджимая ноги, насколько это возможно. Бетон, бетон… да где он? Нашёл. Ухватив выпавший кусок ткани, на рефлексе прижимаю к ране, зажмурившись. Чувствую, как ткань пропитывается, пачкая ладонь. Даже смотреть не хочу. На какое-то время в голове становится пусто. Только это долбаное капанье. Кап. Кап. Кап. Миска валяется перевёрнутой на полу. Ни разу не видел, как они приходят. Криво усмехнулся, через сбитое дыхание. Где я вообще? Я бил по трубам, они гудели, уходили куда-то. Значит, кто-то должен слышать. Там же не глухая стена, там система, там… Я не знаю, что там. Должен быть кто-то. Не могут же все быть такими… Или могут? Или всем просто плевать? Да даже если так, люди же не могут просто так исчезать. Должны быть какие-то списки, учёт, менты в конце концов должны искать. Меня ищут. Меня найдут. Скоро найдут. Та девушка. Она что-то говорила? Не помню. Может, тоже заложница? Может, она поможет? Кап. Кап. Кап. Я прикрыл глаз. Кап. Кап. Кап. Кто-то зашёл. Дверь скрипнула. Ноги. Обутые в тяжёлые тёмные берцы. Это первое, что я увидел, разлепив веко. Дёрнулся, потерявшись в пространстве, резко отполз и снова ударился спиной о чугунный корпус ванны, тихо матерясь. Свет – ладони машинально прикрывают лицо, потому что даже этот тусклый свет по ощущениям выжигает оставшуюся сетчатку. Но мне нужно знать, кто это. Смотрю сквозь щель пальцев. Это он. Я эту мразь не первый раз во сне вижу, пока торчу здесь… Но сейчас я даже выражения лица не разглядел, зрение режет. Слышу: — Ну чё, как ты тут? А по мне не видно, блядь? Глухие шаги ближе. Свет зажёгся, заставляя сжаться. Пока я сижу и жмусь, он, кажется, прошёл в помещение и уселся. Только сесть здесь можно лишь на крышку унитаза. Медленно опускаю ладони с лица. Сидит. Колени раздвинуты по обе стороны, локтями опирается на них, ладони в замок сложил. Ничего не говорит. Просто сидит и смотрит. Будто ждёт, что я сам начну. Не дождёшься. Я его до дрожи боюсь. Но если рот открою, я не знаю что ожидать от себя. А нельзя. Не сейчас. Я хочу жить. Я очень, блять, хочу жить. — Поплачь, — неожиданно спокойно так нарушает он тишину. — Слёзы, это обезбол природный. Слышал? Только сейчас замечаю: щёки снова мокрые. Отворачиваюсь, вытираю их зло, чтоб не видел. — Как тебя зовут? Брови сами вскинулись. Мужик, ты серьёзно? — Меня Толя, — буднично продолжает. И, видимо, поняв, что хрен я ему отвечу, добавляет: — А ты Саша, да? — Стас. Вырвалось раньше, чем мозг успел притормозить. Что с моим голосом? Глаза более-менее привыкли, смотрю на него сквозь свисающие с лица волосы. — Стас, — повторяет, как пробуя на вкус. Молчу, сжимая губы так, что челюсть снова сводить начинает. А он смотрит на мою ногу. Потом на миску. Потом снова на меня, только теперь как на идиота. — Есть хочешь? — Отвали. — Слово вылетело само, только я сразу пожалел. Он, кажется, заметил: чуть наклонил голову. — Значит, не хочешь. — Я сказал: отвали. Не слышишь? — опять вырвалось, громче, чем надо. Заткнись. Заткнись, блять. Он молчит несколько секунд. Вжимаюсь спиной в ванну, хотя он даже не идёт ко мне. Просто смотрит сверху вниз. — У медбрата, которого ты убил, было имя, — продолжает он спокойно. — Хавьер. К чему это? — Ему было сорок три года. А ещё у него была жена и дочь. Кажется…лет пять девочке. — Он слабо улыбнулся уголком рта. — Хавьер задолжал деньги Джею. Теперь, он мертв. А у семьи, очевидно, денег не было. Во рту пересохло. Я сглотнул. Хавьер. У него было имя. — Хавьер знал, на что подписывался, работал потихоньку. Почти расплатился, кстати. А тут ты. Поэтому пришлось родным возвращать его долг, своим «внутренним миром» — Он пожал плечами, достав из кармана пачку сигарет. — И тебя, Стас, могла ждать такая же участь. И семья твоя, мать там, или кто у тебя, даже не узнали бы, куда ты делся. Чувствую, как губы предательски задрожали, он продолжает: — Но ты этой участи избежал. Дважды, получается. — закурил, поправив козырёк кепки. — Знаешь, почему ты всё ещё живой? Потому что я дал рекомендацию. И теперь я сижу здесь, разговариваю с тобой, предлагаю поесть. А ты мне «отвали». Ты уверен, что хочешь мне грубить? — Я защищался, — голос сломался, срывается на шепот — Я просто хотел уйти. Я защищался. А Хавьер? Он просто работал? Пытался расплатится. А остальные? Почему я… Сколько их? Нет. — Ты мне это зачем рассказываешь? Чтобы я виноватым себя почувствовал? Он молчит. — Да плевать мне на ваши разборки! Я здесь вообще ни при чём! Ты меня привёз, ты! Я не просил меня «спасать» и «рекомендаций» твоих не просил! — Меня прорвало. Опускаю голову, тёмное пятно заполняет зрение. Хавьер. Я не знал. Я просто хотел жить. Всхлипнув поднимаю взгляд. Он изогнул бровь, в глазах что-то мелькнуло. Мурашки побежали по коже. — Всё сказал? Смотрю на него. В это спокойное, уверенное лицо. На эту слабую улыбку, которая ни на секунду не исчезает. И чувствую, как внутри что-то закипает. Отвращение ко всему этому: к нему, к себе, к этой вонючей ванне, к капающему крану, к ноге, к той девчонке, к этому Хавьеру, которого я даже не запомнил, к шлюхе, из-за которой я оказался в этой сраной Теннесси, к своему жалкому голосу, которым я только что оправдывался. К тому, что я всё ещё жив.

Я плюнул в него.