первый раз

Может, это издержки профессии — оставленной, заклейменной "темным прошлым" и задвинутой подальше, но всё равно наложившей свои нестираемые отпечатки. Может, какое-то расстройство влечения. Может, Илье просто, цитируя набившего оскомину гениального английского педофила, "чтобы кончить нужны плетки, японки и тентакли". Не буквально, но смысл не меняется. — Ну что ты со мной церемонишься, — ноет капризно, нетерпеливо вцепляясь до отпечатков ногтей в широкие плечи, где уже лежат его худосочные ноги, — Дань, ну ёб твою мать, мы тут до второго пришествия будем тележиться? — Илья. Серый смотрит на него с какой-то вселенской усталостью, толкается до отвратительного плавно, и то будто бы по инерции, как будто совсем остановился бы, если бы мог. Секса во взгляде ноль. Где вот эта первобытная страсть из бульварных романов, где животное желание во взгляде, где все эти срывающиеся с языка мерзости, от которых живот крутит не то тошнотой, не то возбуждением? — Придуши, — игнорирует, пытаясь отцепить от кровати чужую ладонь и перенести себе на горло, — Дань, че как маленький, ты ебать меня будешь сегодня или нет?! — Не буду. Илья непонимающе сводит брови к переносице, моргает растерянно. От неожиданности даже хватка на крепких плечах ослабевает, и ладони сами собой соскальзывают Дане на грудь. Язык костенеет, завязывается в узел, не давая озвучить вертящиеся на нем обиженные претензии. Что не так? — Дань, я что-то не так… — "Ебать" я тебя, как ты выражаешься, не буду, — перебивает Серый, и, сволочь такая, придерживает начавшего ёрзать Илью за бедро. Даже толкается снова, снова отвратительно плавно и глубоко, так что Илья вдруг всхлипывает как-то задушенно — не то обиженно, не то возмущенно. — И "трахать" тоже. Ни как блядь, ни как шлюху, ни как суку. Я любовью с тобой хочу заняться. Хоть раз. Выдох застревает в сжавшейся спазмом глотке. Брови складываются смешным домиком, губы кривятся в какой-то детской, давно забытой гримасе — уголки вниз, нижняя губа некрасиво оттопыривается, и Илья тут же прикусывает её. Всхлипывает снова, хотя Даня не двигается. Потом ещё раз. Ещё раз. — Позволишь? Петровский кивает болванчиком с приборной панели — часто и беспорядочно, глупо и захлебываясь. Сказал бы ему кто-то, что он будет во время секса — добровольного, на минуточку, и не постановочного — реветь, он бы в лицо рассмеялся. А сейчас кроет вообще не смешно. Даня раздирает своей чужеродной нежностью грудную клетку — наполняет ей Илью так, что её распирает, и мышца сердечная, к такому непривычная, пытается прорваться сквозь ребра. Даня шепчет своё омерзительно глупое "хороший мой, счастье моё" в покрасневшие уши, в неправильной, отвратительной ласке сцеловывает такие же неправильные слёзы. Гладит осторожно, каждый сантиметр кожи боготворя, каждую родинку восхищенно выцеловывая, открытые раны на сердце вылизывает с собачьей преданностью и дышит им с нескрываемым восхищением. Пиздец. Кошмар. Немыслимо. Секса было много. И под камерами, и вне их: с людьми разного пола и, иной раз, количества, в любой мыслимой позе и любой позиции. До блевоты подградусного и до стерильности трезвого, грязного до желания помыться прямо в процессе и откровенно скучного. Дома и на студии, на природе и на публике. Громкого до перекрикивания музыки и "заткнись, мамка в соседней комнате". Илья обменивался жидкостями с едва знакомыми партнерами по съемкам — только что руки пожали и тут же друг другу в трусы засунули — легко и играючи. Чувствами — нет. Истерика выворачивает наизнанку, трясет в рыданиях так же сильно, как в оргазме. Даня гладит его волосы, беспорядочно и все так же мягко целуя пошедшее красными пятнами от слёз лицо. Прижимает Илью, ставшего вдруг каким-то крошечным и ломким, к груди и прячет внутрь сердца. — Первый раз, да? Мы это поправим, любовь моя.