Спасательный круг

Павлова уже пятнадцать лет заведовала хирургическим отделением. В больнице ее уважали за твердую руку и холодную голову. Никто из подчиненных не знал, что происходит с ней за стенами работы. Дома ее ждал Анатолий Борисович Алеников, крупный чиновник из мэрии. Ждали, правда, не уют и ужин, а скандалы. Они не были женаты, не имели общих детей, но Ирина чувствовала себя прикованной к нему крепче любого брачного договора. Полгода назад в ее отделении умер его сын от первого брака. Молодой, двадцатипятилетний парень, которого не смогли спасти после ножевого. Алеников, обезумевший от горя, нашел виноватую. Он смотрел на Ирину и видел в ней не любовницу, а ту самую заведующую, которая не уберегла его мальчика. Он начал ее бить. А потом наступало «просветление». Он приползал на коленях, обливаясь слезами, целовал ее руки и клялся, что любит сильнее жизни. Ирина пыталась уйти дважды. В первый раз он просто нашел ее на съемной квартире и привез обратно. Во второй — положил перед ней фотографии сына и тихо, почти ласково сказал: «Дернешься еще раз, Ирочка, я тебя не трону. Я просто позвоню знакомым. Должность заведующей — это пыль. Я сделаю так, что ты будешь мыть полы в своей же поликлинике. Век воли не видать». Она знала, что он не шутит. Связи у него были огромные, а гонорар садиста — безграничным. Она осталась. Просто существовала рядом, стараясь не провоцировать, сглаживать углы и надеяться на чудо, в которое давно не верила. Тот вечер был обычным, тоскливым осенним вечером. Ирина сидела на кухне в халате, пила остывший чай и смотрела в телевизор, не видя картинки. Мыслями она была в прихожей: скоро хлопнет дверь, и начнется. Толя будет пьян, зол или, наоборот, приторно-ласков. И то, и другое было плохо. Внезапно звонок в дверь резанул по тишине. Сердце ухнуло в пятки. Ритм был не Толин. Тот всегда давил на кнопку долго и нагло, а тут коротко, будто неуверенно. Ирина накинула халат плотнее, вздохнула, готовясь ко всему, и открыла. На пороге стоял не Алеников. Свет лампочки на лестничной клетке золотил седые, но все такие же буйные кудри, которые она так любила гладить в юности. Карие глаза, живые и глубокие, смотрели на нее с той же насмешливой теплотой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. Он был чуть выше неё, и, несмотря на седину, выглядел подтянуто. — Егорова, — сказал он просто, чуть хрипловатым голосом. — Привет. Мир на секунду перестал существовать. Коридор, запах больницы от ее халата, страх перед Толей — всё исчезло. Остался только он. Геннадий Кривицкий. Тот, кто тридцать лет назад уехал в Израиль, разбив её сердце вдребезги. Тот, на которого она должна была злиться, которого ненавидела за то, что бросил, но который сейчас стоял здесь, как видение. — Кривицкий? — выдохнула она, не веря своим глазам. — Он самый, — улыбнулся он уголками губ. Ирина растерялась. Злость, которую она пестовала годами, куда-то улетучилась, оставив только глухую, ноющую боль и удивление. — Ты как... Зачем? — выдавила она. — Ты прости, что без звонка, — он переступил с ноги на ногу. — Я к отцу приехал, думал, обрадуется старик. А он, с прибамбасами своими, даже на порог не пустил. Сказал, что я для него умер. Переночевать бы где. В гостиницу не хочется, да и поздно уже. Ирина стояла в проеме, разрываясь между желанием захлопнуть дверь и впустить его. Пустить — значило разрушить хрупкую стену, которой она отгородилась от прошлого. Не пустить — значило предать что-то очень важное внутри себя. — Проходи, — тихо сказала она, отступая в сторону. — С ума сойти... Проходи. Она закрыла дверь и, чувствуя, как дрожат руки, спросила: — Будешь кофе? — Голос дрогнул. — С удовольствием, — кивнул он, оглядывая прихожую. На кухне она возилась с туркой, спиной чувствуя его взгляд. Молчание тянулось. — А где Николай? — спросил он. — Мы развелись, —сухо ответила она. Геннадий хмыкнул: — О, значит, ты свободна? В его голосе не было пошлости, скорее констатация факта, но Ирину это кольнуло. Тридцать лет тишины, и он заявляется с вопросом о ее семейном положении? Злость, такая привычная и надежная, тут же вскипела. — А тебе-то что, Кривицкий? — резко обернулась она, поставив чашку на стол так, что кофе плеснулся через край. — Свободна, не свободна... Ты приехал ночлег просить, а не личную жизнь выпытывать! Он удивленно поднял брови, но ответить не успел. Щелкнул замок входной двери. Гулкие шаги в коридоре. Ирина замерла. Сердце ухнуло и провалилось в ледяную пустоту. В дверях кухни возник Алеников. Тяжелый взгляд, мятый пиджак, от него пахло коньяком. Он посмотрел на Ирину, потом на незнакомого седого мужчину за её столом. — Здрасьте, Ира, — процедил он. — А это кто? Ирина сглотнула, чувствуя, как немеют губы. — Толь, познакомься... Это Кривицкий Геннадий Ильич... — она запнулась. — Мой... давний знакомый. Из Израиля приехал. — Очень приятно, — Алеников не протянул руки. Он смотрел на Ирину в упор, многозначительно, и от этого взгляда у неё похолодела спина. — И надолго к нам, Геннадий Ильич? Геннадий, почувствовав неладное, ответил спокойно и доброжелательно. Завязался ничего не значащий разговор о цели приезда, об отце. Ирина стояла как на иголках, боялась, что Алеников сорвется прямо сейчас, при госте. — Я пойду, постелю тебе, — выдохнула она и выскользнула из кухни. Когда она вернулась, Алеников стоял в коридоре, прислонившись к стене. Ирина обратилась к Геннадию, стараясь не смотреть на Толю: — В комнате всё готово, можешь идти. — Спасибо, Ира, — Геннадий кивнул и скрылся за дверью. Как только дверь закрылась, сильные пальцы Аленикова впились в её запястье, сжав до хруста. Он рванул её на себя, впиваясь взглядом в глаза, пытаясь прочитать в них измену. — Толя, отпусти, пожалуйста. Мне больно, — прошептала она, не в силах вырваться. Секунду он сверлил её взглядом, потом вдруг разжал пальцы и погладил по щеке. — Хорошо, любимая, — сказал он с пьяной нежностью и, пошатываясь, побрел на кухню, где на столе осталась начатая бутылка коньяка. Ирина, потирая руку, прошла в спальню. Она рухнула на кровать и уставилась в потолок. Сон не шел. В голове, как набат, билась одна мысль: «Как он посмел? Через тридцать лет просто заявиться? Надо было не пускать, выгнать сразу! Переночует и уйдет. Пусть ищет себе жилье сам». Она ворочалась с боку на бок, прокручивая в голове их юность, его отъезд, свою боль. Но обида не грела, как раньше. Рядом с этим старым чувством теплился робкий, почти забытый огонек надежды, который она пыталась затоптать всеми силами.