Спасательный круг

Ирина проснулась от резкой мысли: «Я опаздываю!» Сердце испуганно заколотилось, она дернулась, но, бросив взгляд на часы на прикроватной тумбочке, облегченно выдохнула и откинулась обратно на подушку. Без пятнадцати семь. Еще полчаса есть. Она уставилась в потолок, прогоняя остатки сна. И тут накатило. Там, за стеной, в ее гостиной, спит Геннадий Кривицкий. Человек, которого она любила больше всех на свете. Тот, кто тридцать лет назад сел в самолет и исчез из её жизни, оставив после себя только выжженную землю и привычку никому не доверять до конца. А теперь он просто взял и вернулся. Стоял на её кухне, пил её кофе, смотрел на неё своими карими глазами. Мысли путались, натыкались друг на друга и разбегались, как тараканы. Тяжелая мужская рука внезапно упала ей на талию, притягивая к большому горячему телу. Ирина замерла. Алеников. Во сне он всегда становился собственником, даже не просыпаясь, метил территорию. Осторожно, стараясь не разбудить, она взяла его за запястье и скинула руку. Алеников недовольно что-то пробурчал во сне, перевернулся на другой бок и затих. Ирина бесшумно встала, накинула халат, запахнула поплотнее и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула в коридор. Она прошла мимо закрытой двери в гостиную и направилась на кухню. Ей отчаянно нужен был кофе, чтобы собрать мысли в кучу. Но когда она вошла, то застыла на пороге. На её кухне, в её халате, который она сама же ему вчера дала (смешной, в мелкий цветочек, совершенно ему не идущий), хозяйничал Кривицкий. Он стоял у плиты и ловко переворачивал лопаткой яичницу-глазунью. Рядом на столе уже дымились две чашки с кофе, лежала горка поджаренных тостов и тонко нарезанный сыр. Ирина молча подошла к барной стойке, села на высокий стул и уставилась на него. Смесь возмущения, нежности и полного недоумения боролась в её груди. Он, наконец, почувствовал её взгляд, обернулся и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подгибались колени. — Доброе утро, Егорова, — сказал он легко. — Я тут немного похозяйничал. Надеюсь, ты не против. Холодильник я изучил, ты, как всегда, питаешься, чем попало. — Да, я вижу, — ответила она с холодком в голосе, хотя внутри всё переворачивалось от этой домашней сцены. Он поставил перед ней тарелку с яичницей, пододвинул тосты. — Ир, ешь. — он сел напротив. — Ты сегодня работаешь? — Да, — отрезала она, взяла вилку и нехотя отломила кусочек яйца. Есть совсем не хотелось, но и отказываться было бы глупо. Она злилась на себя за то, что ей это нравится. Геннадий помешал ложечкой кофе, помолчал и вдруг спросил: — Ир, можно я с тобой поеду? Она замерла с вилкой на полпути ко рту. Удивлённо и почти злобно посмотрела на него. — Это ещё зачем?! — Ир, — он подался вперед, его карие глаза заблестели. — Мне тут вчера сказали, в институте, что в Склиф челюстно-лицевой хирург нужен. Срочно. А я, как ты знаешь, этим и занимался последние двадцать лет. Хороший специалист, между прочим. — Он улыбнулся, но быстро стал серьёзным. — Я не в постель к тебе напрашиваюсь, Ир. Я по делу. Возьми меня хотя бы посмотреть. Если не подойду — выгонишь. Ирина опустила вилку. Хирургов действительно не хватало. Хороших — тем более. А Кривицкий всегда был талантлив, это она помнила. Она смотрела на него и лихорадочно соображала. Работать с ним? Каждый день? Видеть его? — Ты что, приехал надолго? — спросила она, прищурившись, пытаясь поймать его на лжи. Геннадий развел руками, и в этом жесте было что-то такое родное, от чего у неё защемило сердце. — Ну да, — сказал он просто. — Я приехал в свой город. Знакомый до слез. Я вернулся. Навсегда. Ирину как будто током ударило. Слово «навсегда» прозвучало как выстрел в тишине. — Нет! — вырвалось у неё громче, чем она хотела. — Этого не может быть! Нет! Она резко встала, опрокинув стул, и выбежала из кухни. Ворвалась в спальню, хлопнула дверью, прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. «Навсегда?! Тридцать лет молчал, и теперь — навсегда?!» Злость, обида, растерянность — всё смешалось в ядовитый коктейль. Она распахнула дверь и снова вылетела в коридор, налетая на Геннадия, который стоял у выхода из кухни с виноватым лицом. — Ты хоть понимаешь?! — зашипела она, тыча пальцем ему в грудь. — Тридцать лет! Ты просто исчез! Даже письма не написал! Даже не позвонил! Я тут ночами не спала, я думала, ты погиб, женился, забыл — всё что угодно! А ты просто... просто живешь там и решаешь, что пора вернуться! И думаешь, что всё будет по-прежнему?! Что я брошусь тебе на шею?! — Ир, я не думаю, что всё будет по-прежнему, — тихо сказал он. — Я понимаю, что виноват. Но тогда были обстоятельства... сложные. Я не мог тебе сказать. Я не имел права тебя тянуть за собой в неизвестность. — А решать за меня ты имел право?! — голос Ирины сорвался на крик. — Я пытался тебя защитить, — Геннадий тоже повысил голос. — Мои родители уезжали, у них там были проблемы, мне нужно было ехать с ними! А ты здесь, с матерью больной, с учебой... Я думал, ты построишь жизнь без меня! — Без тебя я её и построила! Видишь?! — она обвела рукой квартиру, и жест получился горьким. — Видишь, что я построила?! — Ир, я не знал... — А надо было знать! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и в их криках было всё: тридцать лет тишины, несбывшиеся надежды, разбитые сердца. Дверь спальни распахнулась. На пороге стоял Алеников. Помятый, в трусах и майке, с опухшим лицом после вчерашнего коньяка. Но глаза — глаза были холодные, трезвые и цепкие. — Что здесь происходит? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. В его голосе звенела сталь. Ирина мгновенно взяла себя в руки. Лицо превратилось в непроницаемую маску заведующей отделением. — Всё хорошо, Толь, — сказала она ровно. — Мы просто... вспоминали старое. Ты иди, поспи ещё. Она не стала ждать ответа. Развернулась и ушла в ванную, громко хлопнув дверью. Через полчаса она вышла из дома одетая, при полном макияже, с собранными в тугой пучок волосами — воплощение уверенности и профессионализма. Никто бы не догадался, что внутри у неё всё дрожит. — Я уехала, — бросила она в пространство и выскользнула за дверь. Склиф кипел, как всегда. Ирина нырнула в работу с головой — это было единственное спасение. Сложная операция на поджелудочной, потом консилиум, потом ещё одна операция, срочная, по скорой. Только к двум часам дня она смогла выдохнуть и укрыться в своём кабинете. Она сидела в кресле, закрыв глаза, и пила остывший чай. В голове было пусто от усталости. Но стоило закрыть глаза, как перед ней вставала картина: утро, её кухня, Геннадий в её халате у плиты. И его слова: «Челюстно-лицевой хирург нужен?» Она открыла глаза и посмотрела на стопку заявлений от соискателей на столе. Дрянь, а не специалисты. Двое с сомнительными дипломами, один с перерывом в десять лет, трое вчерашних интернов. А тут — Кривицкий. Она помнила его руки. Тонкие, длинные пальцы пианиста, которые творили чудеса на операциях ещё в ординатуре. «Он же не в постель к тебе просится, а помочь с работой», — прошептал внутренний голос голосом Геннадия. — «Хирург нужен? Нужен. Квалифицированный? Квалифицированный. Какая тебе разница, кто это будет, если он спасёт десятки жизней?» Она вспомнила вчерашнее: как он стоял на пороге, как смущался, как попросился переночевать. Он не навязывался. Он просто пришёл. И утром он не лез к ней, не пытался обнимать, не делал намёков. Он просто сварил ей кофе и приготовил завтрак. Как когда-то давно, в их прошлой жизни. Ира резко выпрямилась. Решение пришло неожиданно, но было твёрдым, как скальпель в руке. Она схватила телефон, нашла вчерашний входящий (номер она, конечно, сохранила, хоть и злилась на себя за это) и нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. — Ир? — его голос звучал удивлённо и осторожно. — Кривицкий, — сказала она деловым тоном, глядя прямо перед собой. — Завтра утром приезжай в Склиф. К десяти. Со всеми документами: диплом, сертификаты, трудовая, загранпаспорт с визой, если есть, характеристика с последнего места. Всё переведено и заверено. Я посмотрю. В трубке повисла тишина. Потом он выдохнул: — Ир... ты серьёзно? — Я заведующая отделением, Геннадий Ильич, — жёстко ответила она. — Мне нужны хорошие хирурги. Если ты врёшь про свою квалификацию — пеняй на себя. Я съем тебя с потрохами. Если нет — добро пожаловать. Но учти: работать будем. Никаких личных отношений. Ты меня понял? — Понял, — в его голосе прорезалась улыбка. — Спасибо, Ир. — Не за что. Завтра в десять. Не опаздывай. Она отключилась и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как колотится сердце. «Что я творю? — пронеслось в голове. — Зачем я это делаю?» Но ответ она знала. Потому что на её кухне сегодня утром было тепло. Потому что она тридцать лет жила в холоде. И потому что где-то глубоко внутри неё всё ещё жила та девчонка, которая любила парня с карими глазами и кудряшками. — Будь что будет, — сказала она вслух пустому кабинету, допила остывший чай и пошла готовиться к вечерней операции.