Сатир резвится на щите

      Тир на седьмой месяц осады представляет собой неприступную скалу посреди лазурных вод. О город-крепость разбиваются волны армии Александра. Арес, вдохновлённый собственной победой, теперь нашёптывает царю следующий шаг и опьяняет воинов безумием и яростью.       Жрецы Тира не прерываясь возносят молитвы богам и приносят жертвы небесным покровителям.       В сердце острова, в главном храме Мелькарта, жрецы приковали Решефа, решившего бежать. Решеф бьётся между колоннами у ворот храма — золотой и изумрудной. Он пытался покинуть свою статую, прикованную к чёрному базальтовому алтарю. Сил же хватило лишь дойти до входа.       И всё, что может пленённый Решеф, — наблюдать. Следить. Смотреть глазами своих шпионов, что есть и в городе, и в лагере противника. Один из таких видит встречу безумного покровителя греческой армии и хтонического бога. Видит одержимость в глазах Ареса.       Решеф видит всё.       Через глаза пленённого воина Решеф видит, как Танатос заходит ночью в шатёр Ареса. Как чужеземный бог воодушевлён, жаден и голоден.       Решеф чувствует каждое движение чужаков, будто сам лежит на мягких шкурах монстров, ощущает жар олимпийца и холодную силу хтонического бога, слышит горячие стоны и грязные признания.       Эллиническое божество, несущее в себе кровь хаоса, прекрасно. Внутри своей темницы Решеф корчится от злобы и зависти. Этот грубый, воняющий потом и кровью олимпиец получает то, чего бог огня, молний, войны и чумы лишён в свободе. Этот безумный воин смеет присваивать себе существо столь прекрасное. Золотой взгляд, что бросил на жреца красавец, жжёт сердце аморейского бога.       Жрецы Решефа щедро поливают чёрный базальт и статую кровью жертвенных животных и пленников.                     Арес мечтал сжечь Тир к сатирам. После отказа Посейдона скинуть в воду мятежный город, осада даётся тяжелее. Греческий флот слаб, а осаждённый город смог наладить поставки продовольствия, оружия и рабов. Нут и Ра, что покровительствовали морякам, помогают городу. Не будь все мысли Ареса заняты желанием скорее вернуться на Олимп или во Фракию, скинув эту войну на самонадеянную сестрицу, он был бы в восторге. Битва не с людьми и не с людскими царями. С богами. С чужими, мятежными богами, что покровительствуют последователям. Арес в любое другое время сошёлся бы с ними в честном или не очень бою.       Сейчас его ярость, насытившись золотой кровью, спала, спрятавшись где-то глубоко в его душе. Олимпиец теперь тоскует по тому, кто унял его давний голод, и как любой жаждущий мечтает лишь продолжать пить из источника.       Селена сходит с неба. Арес медленно идёт по кромке прибоя к шатру и смотрит на дрожащие факелы вдалеке. На дамбе. Тирийцы не собираются сдаваться. Они научились жить в осаждённом городе. Научились поставлять себе воду и добывать пропитание. Их внезапные дерзкие вылазки на пляж, каждый раз заканчивающиеся десятком раненых и десятком пленённых, раздражают Ареса. И забавляют.       Сегодня безлунная тёмная ночь. На месте генерала осаждённого города Арес напал бы прямо сейчас, но вода спокойна.       Подходя к шатру, Арес чувствует, что сердце бьётся быстрее.       Танатос замер у входа. Задумчивый, невероятно прекрасный, парящий в ладони над полом.       — Приветствую тебя, владыка Арес. — Голос хтонического бога тих, как шёпот волны по песку.       — Приветствую, мой лорд Танатос. — Арес улыбается против воли. Многое бы он отдал за этот визит раньше. — Какая работа привела тебя к моему шатру, повелитель?       — Я… — Танатос с присущей ему осторожностью замирает, почему-то опустив глаза, — я смущён нашей последней встречей…       Арес успевает заметить, что золотые глаза, обычно равнодушные и бездонные, сейчас мечутся. Танатос не привык к таким чувствам. Вряд ли в доме Аида или в Тартаре, Асфодее, Элизиуме, на Полях Скорби или где-то ещё, где обычно обитает бог, кто-то тревожил его сердце чувственностью. Вряд ли он понимает, что испытывает неловкость, смущение, жгучее любопытство и одновременные желания сбежать и остаться. Самый прекрасный из сыновей Никты едва заметно теребит пальцами собственный тёмный хитон.       Арес благодарен всем своим царственным родичам, оракулам и даже египетским богам за это зрелище. Он улыбается хищно, как улыбнётся царь, когда войдёт в, будь он неладен, Тир.       — Я рад тебя видеть, владыка, — тихо говорит Арес, сократив расстояние между ними. И в этих словах всё, что он чувствует: удивление, торжество, голод, счастье. Танатос сглатывает и опускается на песок. Теперь олимпиец выше него.       — Не знаю зачем, — шёпотом признаётся Танатос. — Это неправильно. Я должен уйти. Просто... После той ночи я не могу перестать думать о… вашем гостеприимстве, владыка Арес.       Вместо ответа Арес лишь откидывает полог шатра, приглашая самую желанную победу внутрь.       Кожа Танатоса под пальцами Ареса обжигает.       В прошлый раз он упустил инициативу, позволив гостю вести, но сейчас… Танатос подчиняется. В золотых радужках плескаются невиданное ранее алое пламя и тьма. Древняя, глубокая тьма, пугающая Ареса и манящая.       — Я неопытен в… этом… владыка, — шепчет Танатос между поцелуями, изгибаясь в руках Ареса, когда тот стягивает с него кирасу и хитон. — Не знаю, как смотреть тебе в глаза… смотреть на тебя. Говорить. Я…       — Я научу, повелитель… — шепчет Арес прямо в губы Танатосу. Они наконец-то на ложе, устланном шкурами множества зверей и монстров. Нет ничего, что скрывало бы их тела друг от друга. Факелы в шатре притухли по воле хозяина.       Серебряные волосы, тончайшие нити, как те, что ткут мойры, между пальцами Ареса скользят как лунный свет.       Это не нежно. Это торопливо, почти отчаянно. Арес боится, что Танатос передумает и исчезнет в любой момент, озарив шатёр изумрудным светом. Танатос выгибается от сильного, полного страсти прикосновения по рёбрам и вниз. Он не сопротивляется, не замирает. Наоборот, в ликовании своём Арес замечает, как подаётся самое желанное для него сокровище мира навстречу. Как цепляется пальцами за плечи, оставляя на загорелой коже белые следы.       Арес пожирает любовника взглядом — тёмным, горящим, безумным. Когда Танатос выгибается под ним снова, принимая мягко, без сопротивления, совсем не как в прошлый раз, Арес рычит.       — Глупый царь завоюет город в мою славу, а я подарю его тебе, мой лорд Танатос, — шепчет Арес горячие обещания на любовном ложе. И Танатос в ответ улыбается. Благодарит, гладя по выбритым вискам, толкает вниз, намекая на потребность иного рода. Арес понимает желание любовника и счастлив его распущенности.       Танатос кончает в его рот быстро, закричав хрипло, хватая ртом воздух как рыба, брошенная волной на камни. А потом вновь дрожит под натиском Ареса.       — Не отпускай… — шепчет Танатос, когда Арес вновь двигается внутри. — Не отпуская меня, мой лорд Арес…       Арес прижимается лбом к его лбу. Всё, о чём он когда-либо мечтал в самых смелых фантазиях, сбывалось.       — Даже если весь Олимп, царство мёртвых, хтонические боги, герои и монстры придут за тобой.       Теперь время Ареса дрожать в наслаждении.       Он нависает над Танатосом, опираясь ладонью у его головы, не понимая, почему дыхание так сбивается, откуда кровь на губах.       Лицо возлюбленного расплывается.       Арес встряхивает головой.       Серебро волос обращается тёмным шёлком, а золото глаз — кровавыми озёрами. Как в отражение собственное смотрится.       — Ты проиграл, олимпиец, — шипит амореец под ним, окончательно скинувший чужую форму. — Глупец. Никогда столь прекрасное дитя великого Осириса не опустится до повторной связи с таким, как ты. Арес — безумный покровитель войны — действительно безумен, раз мечтает об этом.       Решеф скидывает с себя задыхающегося от собственной крови в глотке бога. Он откупил свою свободу. Покровитель царя из дальних стран иссохнет от мора, теряя силы.       — Спасибо за гостеприимство, владыка войны. — Со вспышкой молнии он покидает чужой шатёр, оставляя олимпийца сплёвывать кровь.       Решеф знает, что бога так просто не убить. Знает он, что и Тир падёт под натиском потомка Геракла, но олимпиец, покровительствующий войнам, никогда не забудет эту осаду. Никогда не вернёт себе прежние красоту и мужественность. Сам, в стыде, оттолкнёт дитя Хаоса с золотой кровью и взглядом. И жён своих. И богиню свою. И всех, кого любит.       Это кара для олимпийца, самонадеянно решившего, что может получить к своим ногам город, основанный самим Усоосом.       Сперва он будет задыхаться от крови, потом мечтать содрать с себя кожу, потом желать вырвать собственное сердце.       Ночь несётся к рассвету, а Решеф возвращается в свою тюрьму, теперь ставшую крепостью. Жрецы приведут ещё много греческих воинов, покинутых своим богом.       Арес давно разучился кричать от боли. Он прошёл тысячи войн. Был ранен многократно. Он…       Может быть, он разучился кричать во время пленения Алоадами на Наксосе?       Может быть, когда собственная плоть срасталась вокруг обломка меча Геракла?       Даже сейчас он не кричит, а хрипит раненым животным, гибнущим в топях Этолии. Кровь в горле стоит непрерывно. Густая, чёрная, пахнущая гниющими листьями и оставляющая привкус меди. Он сплёвывает её на шкуры, но она уже не сворачивается, растекаясь маслом по меху. Кожа на предплечьях лопается, обнажая чернеющее мясо. Пальцы, ещё вчера державшие меч, ещё ночью ласкавшие возлюбленного, теперь едва могут сжаться в кулак.       Арес видит их всех.       Мёртвых.       Он видит голову царя, возомнившего, что мир будет лежать у его ног, поднятую на копье у городской стены. Всю армию, пришедшую с ним и царём, лежащую на пляже. Все они стонут, проклинают своего воинственного бога. Все они делают это голосом тихим, как волна накатывающаяся на песок.       Танатос.       Он видит Танатоса.       Серебряные волосы, прежде прекрасные, теперь спутаны, пропитаны чёрной гнилостной жижей. Золотой взгляд пустой, потухший. Танатос лежит перед Аресом на том самом ложе из шкур. Горло разорвано, грудь не поднимается. Запястья скованы цепями коринфского царя, а живот вспорот мечом, столь знакомым богу войны. Мёртв. Совсем мёртв. Даже сын Никты может умереть, если приложить достаточно сил для его убийства.       Арес кричит. Впервые за многие столетия. Он трясёт тело, которое уже не сопротивляется, не дышит, не смотрит на него с той древней пугающей нежностью.       — Ты жив… — шепчет он в пустоту шатра, кашляя кровью. — Ты жив… ты жив… ты…       Он не замечает, когда полог шатра дрогнул.       Танатос, убитый, мёртвый в руках Ареса, и Танатос живой, держащий полог шатра.       Танатос смотрит молча. Глаза его отражают лишь боль, увиденную внутри.       Бог войны, могучий, непобедимый Арес лежит на боку, свернувшись побитой собакой. Плащ, когда-то пурпурный, теперь тёмный от крови и гноя. Запах разложения висит в воздухе, густой, сладковатый, невыносимый даже для бога смерти.       Танатос опускается на колени рядом. Впервые за всё время их длительного знакомства сам, первый касается его.       — Арес. — Тихий голос не дрогнул. Арес медленно поворачивает голову. Один глаз уже заплыл гноем, но всё же бог войны смотрит на Танатоса с безумной детской надеждой. Как молодой принц смотрит на Танатоса в доме Аида, каждый раз надеясь, что сейчас Танатос останется с ним.       — Ты… жив, — хрипит Арес. Кровь пузырится на губах. — Я видел… я видел, как ты…       Танатос медленно, осторожно опускает палец на окровавленные, чернеющие губы. Кожа под пальцами горячая, влажная, гниющая.       — Я здесь, — тихо говорит он. — С тобой…       Арес закашливается, пытаясь рассмеяться.       — Я люблю тебя, — выговаривает он резко, ловя воздух, пытаясь избавиться от этих мыслей о Танатосе как от кости, засевшей в горле. — Я… я не могу…       Слова обрываются. Арес шипит от нового приступа боли.       Танатос смотрит на него долгим взглядом.       — Я вернусь, — говорит он, поднимаясь. — Не верь ничему, что видишь.       И исчезает в изумрудной вспышке.       Храм Мелькарта пахнет кровью и ладаном. Жрецы ушли из храма за новыми пленниками. Никто не мешает Танатосу пройти. Никто не видит, как он перехватывает косу, приближаясь к базальтовому алтарю в центре зала.       — Приветствую тебя, дитя Осириса, — шепчет Решеф, запертый в храме, привязанный к статуе. Потому Танатос не любил собственный культ, стараясь избегать поклонников всеми силами. Слишком велик соблазн приковать возлюбленного бога к себе поближе. Смуглая кожа, рубиновые всполохи в глазах, улыбка — острая, как лучший нож, созданный Гефестом. Решеф смотрит на него с вызовом.       — Приветствую тебя, владыка мора и молний. — Танатос вежлив. Он с Решефом и египтянами, персами, финикийцами и всеми остальными не воюет. Он был бы счастлив, не будь этой войны. Не умри тот пожилой лекарь. Не приди он за его душой.       Был бы счастлив не встречать Ареса на том пляже в одной лишь набедренной повязке. Был бы счастлив не принимать его приглашение в шатёр. Танатос живёт в одиночестве. Без всего этого. Сейчас он хотел бы, чтобы ничего этого не случалось, но всё случилось. — Как ты наслал чуму на моего соратника?       — Олимпиец не соратник и не ровня тебе, — Решеф резок, — а я почитаем здесь как бог войны.       — Ты приносишь победу, владыка Решеф? — интересуется Танатос.       — Только войну. — Египетский бог смеётся так громко, что эхо отлетает от стен храма, усилив его голос многократно.       Коса в руке Танатоса вздрагивает. Решеф разглядывает чужака, наслаждаясь моментом.       — О, прекрасное порождение Хаоса, — тянет он сладко. — Твой любовник сам пришёл ко мне. Он так жаждал тебя. Так молил тебя почтить его визитом. Я сжалился над несчастным. Дал ему то, что тот так страстно желал, — твоё тело.       Танатос сжимает челюсть. Он обеспечит этому наглецу достойный переход к Анубису или туда, куда у них заведено.       — Не злись, дитя Осириса, — Решеф вновь хохочет, — я сниму заклятье с глупого олимпийца, недостойного и твоего взгляда. За всего один взмах твоей косы. Освободи меня, и мясо перестанет слезать с костей твоего увлечения. Впрочем, ты можешь просто подождать. Тысячу лет, быть может, меньше. Он научится с этим жить. Вынесет свои уроки и… в конце концов… победит насланный мной мор.       Танатос молчит.       — Один удар, — продолжает чужеземный бог. — Я получу свободу и покину это место, ваш царь получит свою славу. Твой олимпиец — своё здоровое тело, а ты — своего олимпийца.       Танатос молчит.       Решеф шагает ближе. Рубиновые глаза теперь пожирают Танатоса.       — Соглашайся, дитя Осириса. Ты ведь пришёл не просто посмотреть, с кем изменил тебе олимпиец. Я, что заберёт жизни сотен смертных защитников города, или он, что назвал тебя возлюбленным?       Танатос поднимает косу.       — Александр — не мой царь, — шепчет он. Движение слишком быстрое для взгляда.       Чёрный алтарь раскалывается, статуя рассыпается.       Решеф ревёт от боли, когда спадают его оковы.       По храму от крика освобождённого бога катится волна. Стены дрожат, а потолок трескается.       Решеф исчезает.       Танатос теперь стоит посреди разрушенного храма, всё ещё сжимая косу.       Мстительный бог, освободившийся от цепей, идёт собирать свою жатву.                     В шатре Арес не спит.       Он лежит и ждёт. Ждёт и мечтает. Мечтает, когда плоть сгниёт насквозь. Мечтает, что следующая галлюцинация убьёт его. Мечтает увидеть Танатоса живым.       Полог шатра шевелится.       Танатос возвращается, принеся с собой запах грозы и сожжённого ладана. В руках не грозное оружие, а кувшин.       — Решеф ушёл, владыка Арес, — говорит он спокойно. — Заклятье снято. Город падёт к утру. Александр возьмёт его в твою честь.       — А ты?       — Я побуду с тобой, пока ты не восстановишься. — Танатос отрывает край собственного плаща, смачивая его водой из кувшина.       Влажная ткань касается скулы, смывая гной, обращающийся в пепел.