Тот, кто не спит

      ПРОЛОГ. Тот, кто не спит Где-то в России, наши дни Ночной город — это другой город. Днём он принадлежит людям. Машины, толпы, крики, музыка из открытых окон, дети на площадках, бабки на лавочках, вечные пробки, вечная суета. Днём город дышит, шумит, живёт. Ночью город замирает. Остаются только фонари. Жёлтые, оранжевые, редкие белые — они выхватывают из темноты кусочки асфальта, стены домов, мусорные баки, одинокие машины. За фонарями — тьма. Густая, тяжёлая, живая. Гера любил ночь. Когда-то. Сейчас он просто работал. «Плотва» — старая, битая «Нива» мышиного цвета, которая тарахтела так, будто вот-вот развалится, но никогда не разваливалась, — ползла по пустынной улице. Фары выхватывали из темноты мокрый после дождя асфальт, редкие лужи, обрывки целлофановых пакетов, забор из профнастила, разрисованный граффити. Гера курил, опустив стекло. Холодный воздух залетал в салон, смешивался с запахом бензина и дешёвого кофе из термоса. В магнитоле шипела старая кассета. Он даже не помнил, что там записано, просто вставил первую попавшуюся. Песня лилась, как старая плёнка: «Жил-был на свете Антон Городецкий, Бросила жена, он грустил не по-детски...» Гера хмыкнул. Он помнил этого Антона. Светлый парень, московский. Хорошо работал. Потом пропал куда-то, говорят, на повышение ушел. Или убили — в Дозоре никогда не знаешь точно. «Пришёл к колдунье: "А ну-ка, наколдуй мне!" "Легко, мой хороший, только хлопну в ладоши, И жена вернётся, от того отвернётся, И маленькая жизнь внутри неё оборвётся..."» Гера поморщился. Он терпеть не мог таких историй. Люди всегда хотели лёгких решений. Привороты, отвороты, сглазы — лишь бы не работать над собой, лишь бы щёлкнуть пальцами и получить готовое счастье. Он знал цену таким "лёгким решениям". Рация на панели зашипела. — Третий, есть контакт в квадрате семь. Промзона, старый цех. Что-то мелкое, но активное. Жильцы жалуются. Гера взял рацию, нажал кнопку. — Понял. Еду. Он не спрашивал, что именно. Какая разница? Упыри, вурдалаки, кикиморы, черти — все они одинаково дохли. «Но вдруг налетели на ведьму тени Привидений, говорят: "Не бывать преступленью". Ну что же ты, что ты потупила взор? Сдавайся, ведьма — Ночной дозор». «Плотва» свернула в промзону. Здесь фонарей почти не было. Только тёмные силуэты заброшенных цехов, ржавые остовы какой-то техники, груды мусора. И тишина. Такая плотная, что закладывало уши. Гера заглушил двигатель. Вышел. В руке — топор. Обычный, плотницкий. Освящённый когда-то давно, но это уже не важно. Важно, что тяжёлый и острый. Цех зиял чёрным провалом двери. Оттуда тянуло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Запах нечисти. Гера нюхом брал, как собака, хотя сам этого не замечал. Он шагнул внутрь. И услышал звук. Не тот, который ожидал. Не шипение упырей, не шорох когтей по бетону. А звук — музыку. Тихий, надрывный, какой-то... живой. Кто-то играл на гитаре. --- Они встретились через пять минут. Гера выволок за шкирку парня, который намертво вцепился в гитару и, кажется, даже не понимал, где находится. Парень был тощий, лохматый, в дешёвой куртке и с дикими глазами. — Пусти! Пусти, там... там... — Заткнись, — устало сказал Гера. Он запихнул парня в «Плотву», хлопнул дверцей. Вернулся в цех. Упырей было четверо. Мелкие, дохлые, только недавно обратились. Он разобрался с ними за пару минут. Когда вернулся в машину, парень сидел, вжавшись в сиденье, и трясся. Но глаза — горели. Не страхом, а каким-то бешеным любопытством. — Вы кто? — спросил он. Гера посмотрел на него. Долго. Устало. — Дворник, — сказал он. — Мусор убираю. Всякий. Парень нервно хихикнул. Потом, кажется, собрался с духом и выпалил: — Спасибо. Я... я Лев. Можно Лютик. А вас как? А куда мы едем? А что это было? А вы часто таким занимаетесь? А можно я с вами? Гера нажал на газ. «Плотва» взревела, вылетая из промзоны. — Тебя куда везти? — А? Меня? В общагу. На выселках. Только... — парень замялся, — там уже всё равно никто не ждёт. Можно я ещё посижу? Просто так? Вы не думайте, я не пристаю, просто... просто не хочется одному. Гера промолчал. Но «Плотва» ехала не к общаге. Она просто ехала в ночь, по пустым улицам, и в магнитоле всё так же лилось: «И треснул мир напополам, дымит разлом, И льётся кровь, идёт война добра со злом. И меркнет свет, в углах паук плетёт узор, По тёмным улицам летит Ночной дозор...» Парень на пассажирском сиденье закрыл глаза и, кажется, впервые за долгое время не боялся. Гера покосился на него. И вдруг понял, что в машине стало... теплее. Всего на градус. Но теплее. — Гитара у тебя цела? — спросил он вдруг. — А? — Лютик открыл глаза. — Да. Кажется. А что? — Ничего. Просто спросил. Они ехали дальше. Ночь кончалась. «И треснул мир напополам, дымит разлом...» Гера выключил магнитолу. — Спи, — сказал он. — Дорога долгая. — Я не хочу спать, — пробормотал Лютик. — Я боюсь, что это сон. — Это не сон, — Гера усмехнулся. — Сны обычно добрее. Лютик посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Геры что-то ёкнуло внутри. — А вы добрее, чем кажетесь, — сказал Лютик. — Заткнись и спи. — Есть, командир. Лютик закрыл глаза. И правда уснул. Сквозь сон он бормотал что-то, перебирал струны гитары пальцами. Гера смотрел на дорогу. «По тёмным улицам летит Ночной дозор...» — Летит, — сказал он тихо. — Куда ж он денется. «Плотва» нырнула в утренний туман. Город просыпался.