Простушка Лора

      Леви любил порядок во всем: в кожаной портупеи, что так старательно очерчивала изгибы его тела и души; в голове, из которой изгонял лишние мысли в холщовый мешок забытья, затаскивал их на пыльную полку, чтобы лежали там вместе с воспоминаниями, о которых не хочется думать. Только порядок этот был лишь жалкой видимостью, попыткой показать, что в этом мире все нормально. Все хорошо.       — Восемь ночей, — голос его разрезал ледяным сквозняком воздух, даже я поежилась. — Это выполнимо?       Леви — каменный и несгибаемый, голос его — стук непоколебимых плит, дребезжание стали, щелчок тугой тетивы. Кажется, запусти в него пулю — тело даже не шелохнется, а снаряд отрикошетит и залетит прямиком стрелку в глаз.       — Выполнимо, — покладисто отвечаю я. — Но почему именно восемь?       Леви медлит. В глазах его — отблеск свечи со стойки — зыбко и трепетно колышется, вовсе не потухает. Пляска огня сменяется штилем, субтильные очертания приобретают четкий рисунок — силуэт внутренней боли и смирения.       — Потом вылазка, — даже не дергается от уныния, безысходность, видимо, въелась в стенки его сознания до самых костей, смешалась с кровью и корни пустила.       — Боишься не вернуться?       «Боюсь» — читается в потухших глазах, в потрескавшихся и искусанных губах. Даже плечи его, несокрушимые и крепкие, обессилено опустились, чуть ли не припав к земле — словно на них обрушился весь мир, тяжелый и беспощадный.       Но Леви не позволяет демонстрировать слабость. Он — капитан, главная надежда человечества и его сила, а потому и ответ, разрезавший воздух, вызвал у меня неосознанную ухмылку:       — Боюсь пропустить вечеринку в казарме, — бьет словами наотмашь. — Кто знает, сколько вина они выпьют, если за ними не проследить.       Если бы мне кто-то сказал лет пять назад, что я буду так просто вести беседу с Леви, я бы в лицо этому человеку рассмеялась, замызгав вылетающими слюнями ему всю физиономию. Леви — персонаж аниме, сказочный герой, которого не существует в реальности. А сейчас он здесь, беспомощно стоит передо мной и номер выпрашивает. Протяну руку — и коснусь бархата его кожи.       — Кстати, — шуршу я словами, даже ладонь к губам прикладываю, словно какую-то тайну спешу рассказать. Леви считывает все по движениям — ближе нагибается, чтобы точно расслышать. — Петра тоже номер у меня снимает. Могу постелить тебе рядом.       В его взгляде застывает немой вопрос. Он часто-часто хлопает черными ресницами, стараясь согнать наваждение. Даже мозолистыми пальцами, иссохшими от недоедания и усталости, впивается в край деревянной стойки.       — Зачем?       Я пожимаю плечами, выплюнув лживое «Сэкономишь».       — Думаю, Петра будет не в восторге, — чеканит, как приговор, и у меня мурашки от хладнокровия появляются.       Намеки, естественно, Леви понимать еще не начал.       Ничего не сказав, он торопливо шагнул за порог, дверь за ним глухо закрылась, отрезав его от меня. Леви безмолвно растаял в темноте коридора, последнее, что я видела — его ослабленный и уставший силуэт, освещаемый дрожащей свечой. Его не стало. Он даже не обернулся, скрип дощатой половицы напомнил мне, что он вообще тут был. День для него закончился — он перешагнул линию ночи. А я осталась одна. Застыла статуей и глядела в никуда. Даже не шелохнулась, когда где-то сзади со мной попрощался повар Боб.       Петра говорила, что у Леви вредная привычка есть: когда шестое чувство подсказывает ему о надвигающейся опасности, он собственноручно строит стену. Становится пустым местом, чтобы оставить мир цельным. Старается хоть раз в жизни пожертвовать собой, а не кем-то — шагнуть во тьму, пока она не поглотила дорогих ему людей. Он переживает страх в безмолвии, чтобы остаться той самой канделой надежды, не потухающей даже в самую грозную бурю. Горит в аду боли в одиночестве, но освящает своим горящим телом другим путь.       Война — это не красота. Это бесконечный страх и сожаление, поглощающее солдата изнутри. У каждого, кто заходит сюда, глубокая рана на сердце — это видно по уставшей походке, по потухшим глазам и по безнадежному голосу, переполненному ледяным смирением и жалкой попыткой скрыться от реальности.       Ночь для них — не спасение. Это просто жалкая иллюзия отдыха, в которую они безоговорочно верят: знают, что ложь, но продолжают.       Наутро Петра спускается первой — это слышится по стуку каблуков по ступенькам. До открытия еще около получаса, но пришедший к рассвету повар Боб уже вовсю занимается готовкой. Запах свежей булки и подгоревшей каши разносится по всему помещению — им уже дышали не только постояльцы, но и стены. Петра прибыла на кухню первее всех, села на излюбленное место и застыла в ожидании завтрака.              Я торопливо закидываю на поднос тарелку с кашей и ставлю на вафельное полотенце столовые приборы. В один миг они оказываются у Петры на столе, и она неторопливо начинает наслаждаться пищей.       — Спасибо за завтрак, — лопочет что-то довольно и бессвязно. — Он входит в стоимость ночи?       Петра была привлекательна той редкой красотой, что шла не от черт лица. Она где-то набухала внутри, готовая вырваться наружу. Когда я впервые встретила ее не в жизни, а на экране, не придала сильно значения — Петра была обыкновенной статисткой, персонажем на три серии, который даже не вызвал жалости. Но в жизни, когда она стоит передо мной и улыбается ярко и искренне, как и подобает девятнадцатилетнему ребенку, я понимала, почему именно ее смерть стала ключевым фрагментом в сюжете. Лицо — точно у фарфоровой статуэтки, выточенное с великой заботой и точностью, тонкое и изящное. Но стоило ей лишний раз улыбнуться, сказать что-то наивное, я осознавала, что красота ее таилась не в лице, а в глубоких глазах. В них было столько тепла, сострадания и нежности, что теперь любое лицо, даже самое совершенное, покажется мне пустым. Она была прекрасна целиком — и тем, что дала природа, и тем, что взрастила в себе сама.       — Тебе — за счет заведения, — завороженно отвечаю я и не сразу замечаю нависший над нами грозный силуэт.       Только когда в нос ударяет запах мыла, кожи и хлопка, я позволяю себе повернуться. Леви стоит неподвижно, со скрещенными на груди руками, считывает наши вдохи-выдохи как секундомер. В его неподвижности чувствовалась сила сжатой пружины — казалось, он в любой момент готов приструнить наши любезности и сказать что-то, что уж точно испортит нам настроение. Стоит, как воплощение самой угрозы, — тихий, неподвижный, но от этого еще более страшный.       — Пыльно, — прерывает беседу, не дрогнув мускулом.       Выглядит так, словно всю ночь и не спал, а медитировал: он был бледен, под глазами залегли тени, бессонная ночь иссушила его лицо, но в осанке чувствовалась все та же сталь — ночь и усталость не посмели тронуть его стержень. Он — гранитный утес, о скалы которого разбивается любой страх и переживание.       Но этим высказыванием своим глупым настроение он действительно подпортил.       — И где же? — брови вопросительно приподнимаются.       — Под стулом у окна, — отвечает обыденно. — И крошки хлебные закатились под шкаф.       Мы с Петрой замолкли, но наши взгляды кричали об одном и том же.       Серьезно? Крошки за шкафом?       Он сел за стол не обычно, а в своей, Аккерманской, манере — в ней чувствовалась стальная уверенность, воспитанная годами, впитавшаяся в каждое движение. Он закинул ногу на ногу — в этом жесте считывалось лезвие ножниц, грациозно закрывающее разрез. Я заметила в лице неприличное спокойствие — оно ручьем расплескалось по каждой клеточке его остроскулого лица. Для Леви, готового в любую секунду прирезать врагам глотку, спокойствие — это непозволительная роскошь. Так почему сейчас...       — Завтрак и для вас, капитан Леви, — с чужеродным говором громогласно отчеканил подоспевший Боб. — Каша и булка, как и всегда.       Повар бережно поставил тарелку на чистую выглаженную скатерть, не забыв про столовые приборы. Боб всегда сервировал стол с такой тщательностью и заботой, как будто ухаживал за собственным ребенком, а не за приготовленным только что блюдом. Возможно, именно поэтому Лора и взяла его в трактир.       Губы Леви в одночасье дрогнули и скривились, стоило ему коснуться еще теплой от кипятка ложки. Он не сморщился, но в глазах, когда-то хладных и спокойных, читалось омерзение — он был похож на человека, который только что надкусил лимон, ожидая сладости.       Молчит. Смотрит на меня. Потом на ложку.       Потом снова на меня.       — Что? — не выдержав, раздраженно спрашиваю я.       — Ложка грязная.       — Да я только недавно все ложки из кипятка достала, — эмоционально плеснув руками, парировала я. — Не может такого быть!       Он долго молчал, глядя в одну точку. А потом вдруг выдохнул — так тяжело, так надрывно, что мне показалось: вместе с воздухом кто-то выбил и его жизнь. Как будто кто-то клинком задел его легкое, вскрыв рану, что заживала годами, и вырвал наружу хриплый, надломленный звук. Как будто кто-то за окном умер, а не просто плохо помыл ложку.       Из нагрудного кармана, аккуратно заштопанного в некоторых местах, Леви достает белоснежный куток, из которого виднеется металлический черенок. От неожиданности я даже ахнула.       — Ты носишь с собой столовые приборы? Серьезно? — от эмоций у меня даже щеки краснеют, пока Петра слабо улыбается, привыкшая к подобным сценам.       Взгляд, переполненный недоумением, оглядывает меня с пяток до макушки.       — А ты носишь с собой голову? — в необычайно серьезной манере спрашивает он. — Она тоже может пригодиться. Даже чаще, чем ложка.       Не в бровь, а в глаз. Я старательно пытаюсь увернуться от колкости, но она попадает ровно в мою гордость — ни миллиметром выше. Его слова вошли в меня острым клинком — не глубоко, но достаточно, чтобы вздрогнуть. Он бросил это небрежно, просто из-за дрянного характера, но что-то внутри меня все равно неприятно сжалось. Тоже мне, показушник. Сам плачется одиноко в углу, а при посторонних такой из себя важный.       Недавняя тишина наполнилась человеческим гулом и дребезжанием посуды — трактир открылся. Об этом свидетельствовал не только шум, но и скрип дверей, впускающий живительную прохладу и изгоняющий спертый воздух из этих стен.       Спустя несколько минут, когда тарелка с кашей была уже практически опустошена, к столу подлетел невысокий мальчишка, старательно удерживающий в руках поднос. Ребенок, то и дело, свободной рукой поправлял сползающую на глаза фуражку, из-за чего частенько терял равновесие. На подносе же, застеленным льняной салфеткой, важно восседал пузатый чайник, окруженный керамическими кружками-подружками — грубыми, но уютными. Да такими чистыми, что Леви спокойно мог заметить в них свое искаженное отражение. И пусть только попробует что-то сказать про их чистоту.       — Чай, чтобы взбодрились, — дружелюбно скомандовал мальчишка и поставил поднос на край стола — так, чтобы не сдвинуть уже опустошенные тарелки постояльцев. — За счет заведения!       Я недовольно стреляю взглядом.       — Н-ну за мой...значит, — стушевавшись, расстроенно исправился он.       Петра пропускает смешок.       — Спасибо, Ригель, — тихо проговаривает она, помогая поправить фуражку. — Ты настоящий джентльмен.       Ригель — бездомный мальчик, которого заботливо приютила Лора. Сначала он незаметно крал у нее крупы и долгое время оставался в тени — именно это и привлекло ее в мальчишке. Это я узнала по дневнику Ригеля, что нашла под подушкой в одном из номеров, который, видимо, теперь принадлежит ему. Теперь же Ригель — цепной пес, выполняющий любую команду и не задающий лишних вопросов. И эта преданность сыграла мне на руку.       Ригель часто подрабатывал официантом в трактире, но практически всегда справлялся со своей обязанностью из рук вон плохо. Вечно чумазый, вечно в синяках, вечно с разбитыми коленками, он был ураганом в фуражке — вихрем, сметающим все на своем пути. Только рядом с Петрой, после ее мягкой улыбки, он вспоминал, что руки можно мыть, а слова — выбирать. Он еще не знал, что такое «любовь», но без Рал ему почему-то грустно, а рядом с ней — чуть менее страшно и чуть более тепло. Он по-джентльменски угощал ее чаем, приносил ромашки под дверь, даже подрался с кем-то за красивый бант, чтобы лишний раз заставить ее улыбнуться. А она своего хмурого капитана выбирает, даже не замечая какой принц растет рядом с ней.       — К ужину приду, — выводя из мыслей, кратко оповестил о своих планах Леви. — Надеюсь, крошек за шкафом больше не будет.       — Да, капитан! — игриво приставив ладонь ко лбу, отвечаю я. — Может и стены еще вылизать?       — Было бы неплохо.       Я пропускаю смешок. В этом мире люди пачками гибнут от рук титанов, а капитан меня отчитывает за крошки под шкафом.       Батюшки, обожаю эту работу.       Ригель не сразу к своим обязанностям возвращается — все еще на Петру смотрит завороженно глазами-пугавицами, такими синими, что казалось, в них плещется само небо. А вокруг глаз, обрамленных густыми ресницами, буйствовали непослушные каштановые локоны — темные, с рыжеватыми искорками, вечно спутанные, будто в них разъяренно метался ветер. У него не было природной харизмы — ребенок ребенком. Но что-то все равно зацепило, пригрело душу.       Я привязалась к нему не сразу, а по капле — как рассвет приходит не вдруг, а лишь медленно разливается золотом по небу. Сначала он был обычным мальчишкой, глупым сорванцом с побитыми коленками, которого только и приходилось, что отчитывать. А потом утро и вовсе без него не наступало. Может именно в тот момент, когда я, как бабка, отчитывала его, мазала иодом коленку, и он морщился, но терпел, лишь бы меня не расстроить. Или может в тот момент слабости, когда он принес мне полевые цветы, чтобы порадовать — несчастные и уже увядающие, но с таким серьезным лицом, будто вручал бриллианты. Или просто в один из летних дней, когда мы, сидя на крыльце, обыденно болтали, — я вдруг поняла, что если Ригель уйдет, мир станет наполовину пустым. Он пророс во мне, как корни прорастают в землю — незаметно, но навсегда. И теперь любая попытка вырвать его причинила бы боль.       — Капитан!       В таверну, грохоча кожаными сапогами, забежал солдат. Дышал он загнанно и сперто, словно пробежал не один километр, взглядом бегал туда-сюда, выискивал фигуру знакомую и что-то причитал себе под нос.       Леви выпрямился. И этого движения хватило, чтобы солдат его заметил.       — Главнокомандующий зовет. Говорит, дело серьезное, — кричит на весь трактир. — Что-то с разведданными.       Леви слегка напрягся. Безмолвно, одним лишь взглядом, скомандовал Петре собираться — и они синхронно подскочили с места, впопыхах закидывая на плечи куртки.       Не попрощавшись, даже на чай не подкинув — исчезли, словно их тут никогда и не было. Только кружки все еще хранили тепло их рук, да на скатерти остался небрежно обведенный круг от мокрого дна — единственный след, который не испарился вместе с ними.       Один лишь Ригель помахал Петре на прощание и прозаично вздохнул.       — Как думаешь, — прервав мои мысли, задумчиво произнес Ригель. — Петра замечает меня? Ну, видит во мне мужчину?       Я закатываю глаза.       — Ригель, ты ей по локоть.       — Я еще расту!       Я усмехаюсь и легко щелкаю его по фуражке, которая в очередной раз сползает.       — Хотя, она любит пониже, — подмечаю я и вручаю Ригелю тряпку. — Иди лучше крошки за шкафом убери, а то капитан Леви снова устроит инспекцию.       Ригель послушно скрывается на втором этаже трактира, громко проскрипев ступеньками. И только сейчас я позволяю себе сесть. Не для того, чтобы вскочить вихрем через секунду, а для того, чтобы остаться. Уже осень. Она сбивает порывом ветра листья, и они падают — медленно и печально — прощаются с летом. Осень приходит не с первыми заморозками, а с тихой грустью в сердце. Когда хочется подольше посидеть дома, оттянуть выход на улицу и заварить крепкий чай. Поэтому и в трактире начинает холодать. Теперь приходится накидывать на себя старое пальто и выглядеть не как желанная цыганка, а как оставленная у дома престарелых бабушка. Только не дряхлая, а такая, что пережила две войны и революцию, но все еще бодра и готова прополоть грядки. Главное, чтоб тепло было, а не красиво. Мне давно уже не пятнадцать лет, здоровье не то.       Я не слышала ничего вокруг, кроме гула собственных мыслей. Но вдруг — слово, имя, обрывок фразы — пробивает толщину моего разума и выбрасывает меня на берег реальности. Я не сразу осознаю: хлопаю глазами долгие пару секунд и вижу очертания вдали. Три силуэта, знакомые и совершенно чужие одновременно. Три профиля, вырезанные в памяти острым ножом, сточенные временем и искаженные судьбою. Я видела их во снах, в своих мыслях, в глубоких раздумьях. Думала, что за пределы казарм их не выпускают.       Но вот они. Стоят в солдатских сюртуках и о чем-то оживленно болтают. Недалеко, спрятанные за безлиственным стволом дерева, стоят на замызганном листьями асфальте, подошвой сминая осеннюю картину. Сердце пропустило удар, а потом и вовсе забилось где-то в горле. Три лица, три силуэта. Я узнала бы их из тысячи, из миллиона — по этой манере расплескивать руками, по взвинченному голосу, рубящему уличный шум. Я бы нашла их по очертанию, в самой глубокой и темной ночи — три причины, по которому этот мир существует.       Что же, попытка не пытка.       Если до этого, после каждой попытки предсказать будущее меня считали сумасшедшей, то, возможно, пора ею и стать.       Я неосознанно срываюсь с места, накидываю на плечи пожеванное временем пальто, на голову — старую косынку. И выхожу.       Один размашистый шаг — и я уже практически рядом. Потом еще один, еще — и подростки, чей голос едва ли доносился до трактира, стоят прямо передо мной.       — Солдаты, — эмоционально жестикулирую я. — Вы же юные солдаты!       Армин пугливо пятится, не сразу понимая откуда доносится шум. Мой голос хлестнул их ударом плети, они вздрогнули и замерли — все, кроме Микасы. Они не ждали, что кто-то с ними заговорит — а особенно странно одетая женщина.       — Вам что-то нужно, тетушка? — обеспокоенно спросил Армин и неосознанно встал за Микасой.       Да какая я тебе тетушка, паршивец! Мне еще даже тридцати нет.       Я протянула свою смуглую руку — не гордо, не требовательно, а так, как протягивают нищие на паперти. Без надежды, без достоинства, просто с немой мольбой и болью, состроив самое отчаянное лицо из всех.       — Позолотите руку, — с дрожью в голосе взмолила я. — И я всю правду расскажу! Что было и что будет, чем ваша душа грезит и чего желает — все расскажу.       Деньги мне были не нужны, но Эрен, состроив подозрительный прищур, кинул мне в ладони пару монет и отвернулся. Ну герой, ну спаситель — ничего не скажешь.       — Берите деньги и уходите, — недовольно пробубнел Эрен, почесав затылок. — Лживые предсказания нам не нужны.       Я обидчиво закидываю монету в карман пальто. Под пальцами вдруг шевельнулась колода, теплая, живая, как будто дышащая. И я осознаю: там игральные карты Ригеля, разрисованные черным углем, что он нашел в подвале, поигравшись с копотью. А это то, что нужно.       Достав несколько карт, я громко охаю, заставляя Армина с заинтересованностью остановиться.       — Судьба тяжелая вас ждет, — громко говорю и четко, чтобы уже достаточно далеко ушедший Эрен меня услышал. — Кажется, с самого детства тянется. Кругом потери, страх и... смерть!       Последнее слово я говорю громче остальных, разворачивая карту лицом к кадетам: она была полностью черной, потому что Ригель сильно взбесился, когда у него не получился очередной рисунок, и полностью закрасил свое произведение искусства. Но на ребят это произвело неизгладимое впечатление. Эрен тут же оказался рядом, выхватил карту из моих ладонях и прокрутил ее в руках, пока я гордо поправляла свой бордовый бабушкинский платок.       — И что это значит? — стараясь подавить заинтересованность в голосе, пробубнил Эрен.       Я раскрываю колоду перед Эреном и дергаю бровями, намекая ему, что он должен вытащить одну из карт. Парень послушно выполняет мою немую просьбу и вытаскивает из колоды нарисованные неаккуратно крылья разведки — Ригель вырисовывал их на каждой третьей карте, воображая, что именно за этот символ на своей спине его и полюбит Петра.       — Вот как, — пальцем стучу по рисунку на карте. — Судьба говорит, что к свободе тянешься, голубчик. Неужели, в разведку метишь?       Эрен ошарашено раскрывает рот, неверяще моргая глазами. Под его удивление я вытаскиваю из колоды карту, на которой, видимо, было нарисовано недовольное лицо титана. Или Леви? Смотря как покрутить.       — С титанами у тебя особая связь, — бормочу я, стараясь разобрать рисунок. — Карты говорят, что это сильнее, чем обычная ярость. Только враги — это не всегда громадные монстры. Они могут быть и рядом, спать на соседней койке.       Под тяжелые вдохи-выдохи Эрена, я быстро переключаюсь на Арлета, заинтересованно глядящего на меня.       — Глаза у тебя смышленые, — бормочу я, стараясь заинтересовать и его. — И голубые,       как мечта, которой тянешься. Она такая же соленая, как слезы твои.       Армин заозирался по сторонам, как затравленный зверь, который вдруг услышал лай собак за спиной. Глаза забегали, шея втянулась в плечи — как будто он вот-вот готов сорваться с места. Было ощущение, что тайна, которой он когда-то случайно поделился, сейчас ожила и готова убить его.       — А мечта? Она выполнима? — воодушевленно спрашивает, даже к картам не тянется, но все еще пугливо.       Я криво усмехнулась и хлопнула его по плечу — раз, потом второй. Даже под плотным слоем сюртука я почувствовала как дрогнули его мышцы. Он вздрогнул, но быстро расслабился — растворился в задумчивой неге, воображая океан.       — Я вижу в глазах ее отражение, — отвечаю без злого умысла. — Значит, повидаешь ее. Только доверяй голове, а не сердцу. Оно обманчиво.       Правда сейчас — это яд. Если дать ее целиком, она убьет. Поэтому я разбавляю ее, процеживаю, оставляю только капли, которые точно не убьют. И хоть это лишь малая часть, какая-то забавная глупость — это уже маленький шажок к истине, которая ожидает их на пути.       Взгляд перемещается на Микасу. И только сейчас я замечаю ее родство с Леви. Они словно были вырезаны из одной скалы — те же острые грани, тот же холод, та же пустота внутри. Камни, обточенные одной и той же кровью и жестокостью жизни.       — А ты, — тыкаю пальцем в шарф потертый временем и заботой. — Береги его. Не отчаивайся, если рядом не будет. Помни, что его так просто не сломать. Не убить.       Микаса задумчиво шарфа касается. И вдруг — искра. Маленькая такая, почти незаметная, но она была. В глазах, что походили больше на две глыбы льда, вдруг что-то дрогнуло, вспыхнуло и погасло. Там был огонь — крохотный, трепетный, но он был. И я поняла — вовсе они с Леви не похожи. У Микасы надежда еще не умерла.       Мою сумасшедшую беседу прерывает запыхавшийся Ригель. Он остановился, оперев руки в голени, и начал жадно глотать воздух, словно только что вылез из воды. Он стоял красный, взъерошенный, с блестящими от пота волосами. Кадеты его даже не сразу заметили — он задыхался где-то возле моего подола как маленький, подбитый зверек.       У него были явно важные новости. Однако Ригель решил сначала подыграть моему странному представлению, хитро усмехнувшись.       — Простите мою ма... — начал было он, но я быстро его остановила.       — Сестру, — отчеканила я, незаметно отвесив ему подзатыльник. — Это мой младший брат. Видимо, у него что-то случилось, поэтому мы пойдем.       Кадеты ушли молча, не задавая лишних вопросов, пока я, недовольно скрестив руки на груди, всматривалась в этого наглого мальчишку.       — И какая я тебе мама? — завопила я, хлестнув его уже снятым бордовым платком. — Хотя бы тетушкой назвать мог, но уж точно не мамой.       Ригель насупился.       — А ты чего к молодежи пристаешь? — запищал он, отбиваясь от платка. — Я пока убирался в номере капитана Леви нашел кое-что интересное! А ты тут, как старая бабка, к молодым мальчикам домогаешься!       Я заинтересованно сверкнула глазами.       — И что нашел?       Ригель, позабыв все обиды, скинул свою фуражку, в которой покоился маленький блокнотик, с подписью «заметки».       — Это блокнот капитана Леви? — испуганно спросила я.       — Он самый, — горделиво ответил Ригель. — нашел под половицами.       Ни на секунду не задумываясь, я выхватила блокнот из рук Ригеля и открыла первую страницу.       Что?       Почему она подписана как «безответная любовь»?       «К Петре Рал».