Сборник зарисовок (минсоны)

Зима в этом году выдалась на редкость снежной и мягкой. Воздух был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел при каждом выдохе, а снег под ногами пел разными голосами: где-то скрипел, где-то шелестел, а где-то, как сейчас, превращался в идеальный лед. Минхо смотрел на Джисона и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, совершенно несоотносящееся с минусовой температурой. Джисон, закутанный в непомерно большой шарф, из-под которого торчал только покрасневший на морозе нос и глаза, был до смешного прекрасен. Он что-то увлеченно рассказывал про вчерашний фильм, размахивал руками в пушистых варежках и то и дело поскальзывался, но удерживал равновесие какими-то невероятными па. — Осторожнее, — улыбнулся Минхо, пряча руки в карманы пуховика, чтобы не поддаться искушению и не взять Джисона за руку. Ему просто нравилось быть рядом, слушать его голос, смотреть, как пар от дыхания смешивается в морозном воздухе. — Расшибешься ведь. — Не расшибусь! Я ловкий, — фыркнул Джисон и, чтобы доказать это, проехался по ледяной дорожке. Минхо едва сдержал смех, глядя на растерянное лицо друга, торчащее из сугроба. Минхо только покачал головой. «Как же ты мне нравишься», — пронеслось в голове привычной, уже немного ноющей мыслью. Они гуляли уже часа два, и Минхо в сотый раз ловил себя на желании продлить этот момент. Вот эта уютная болтовня, зимний вечер, фонари, зажигающиеся в сумерках, и Джисон, такой живой и настоящий. — Смотри, там во-о-он та сосулька прямо как дракон! — Джисон вытянул руку в варежке, указывая куда-то вверх. Минхо же, засмотревшись на его профиль, на секунду отвлёкся от дороги. Нога предательски поехала в сторону, он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с тихим «Ох!» рухнул спиной в пушистый сугроб, наметенный у обочины. Снег взвился белым облаком, холод тут же пробрался под куртку. — Минхо! — Джисон рассмеялся и, не думая ни секунды, с размаха прыгнул к нему. Снег снова заполонил всё пространство вокруг. — Ты видел своё лицо? — выдохнул Джисон сквозь смех. — Ты как пингвин, честное слово! Раз — и в сугроб! Минхо смотрел на небо. Сиреневое, глубокое, в первых робких звёздах. Где-то далеко зажигались окна в домах, а здесь, в этом сугробе, время будто остановилось. Джисон смеялся так громко, как, кажется, не смеялся никогда. Эхо разносило его смех по пустынной улице, снежинки падали на раскрасневшиеся щёки, глаза блестели — и Минхо подумал, что ради этого звука он готов был падать хоть каждый день. Он решился. Сердце забилось где-то в горле, но Минхо глубоко вдохнул колкий воздух и заговорил, глядя всё так же вверх: — Знаешь, Джисон... я тут подумал. Мы столько лет знакомы, а я тебе так и не сказал одну важную вещь. Наверное, боялся. Или момент всё никак не подворачивался. Но сейчас... лежу тут, смотрю на звёзды и понимаю: лучшего момента не будет. Он говорил и чувствовал, как слова сами находятся, как тепло разливается в груди, несмотря на холод. — Ты для меня... — Минхо запнулся, подбирая слова. — Ты всегда был кем-то большим, чем просто друг. Когда ты смеёшься, я готов слушать этот смех вечно. Когда ты грустишь, мне хочется сделать что угодно, чтобы ты улыбнулся. Я... Он наконец повернул голову к Джисону. Воздух с шумом вырвался из его лёгких. Джисон лежал рядом. Лежал, раскинув руки, глядя в небо. На его губах застыла та самая улыбка, от которой у Минхо всегда ёкало сердце. Снежинки падали на его ресницы. И всё было бы хорошо, если бы не одна лишняя деталь. Из сугроба, прямо под плечом Джисона, торчал ржавый кривой прут арматуры. Снег вокруг него стремительно темнел, впитывая кровь. Минхо не сразу понял, что случилось. Секунду он просто смотрел, и мозг отказывался собирать картинку воедино. А потом до него дошло. — Джи... — голос оборвался, провалился куда-то в ледяную пустоту. Он сел рывком, подался к нему, но рука замерла в воздухе — страшно было прикоснуться, страшно сделать больно, страшно понять, что это правда. — Джисон... нет... нет, нет, нет... Джисон тяжело дышал. Грудь поднималась и опускалась медленно, с усилием. Лицо побледнело, но глаза... глаза всё ещё смотрели на Минхо. В них не было страха. Только удивление и та самая привычная смешинка, которая теперь казалась неправильной. — Ты... — Джисон сглотнул, поморщился. — Ты же что-то говорил... я не расслышал, что в конце. Если ты хотел признаться, то я тоже тебя люблю. Давно хотел сказать. Минхо судорожно кивнул. Слёзы уже текли — горячие, солёные, они замерзали на щеках, но он их не чувствовал. Джисон тихо улыбнулся. Слабо, одними уголками губ. Он попытался пошевелиться и тут же замер, лицо исказила боль. — Не говори ничего, молчи, пожалуйста, — Минхо прижал ладонь к его здоровому плечу, будто боялся, что Джисон исчезнет, растворится в этом проклятом снегу. — Сейчас... я вызову помощь, сейчас... — Не надо, — Джисон качнул головой. — Холодно уже. Не знал, что признаваться в любви так больно. Минхо зажмурился. Слёзы продавливались сквозь сомкнутые веки, капали в снег. — Не надо так, — прошептал он. — Не надо. Вокруг уже собирались люди. Кто-то звонил в скорую, кто-то пытался снять происходящее, другие вежливо просили убрать телефон. — Знаешь... — голос Джисона становился тише, но в нём всё ещё теплилась жизнь. — Я в детстве леденцы любил. На палочке. Красные такие... — он попытался усмехнуться, но вышло лишь слабое подобие смешка. — Теперь сам как леденец. Палка есть... красный тоже... — Джисон, — Минхо почти закричал, но крик вышел сдавленным, хриплым. — Не смей! Не шути так! Джисон посмотрел на него. Взгляд уже туманился, но в нём всё ещё теплилось что-то живое, настоящее. — А я и не шучу, — тихо сказал он. — Если это последнее, что я вижу... то я не против. Минхо зажмурился, сжимая его руку. Слёзы текли, не переставая. — Не смей прощаться, — выдохнул он. — Не смей. — Я не прощаюсь, — Джисон попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я просто... хочу, чтобы ты знал. Ты — лучшее, что у меня было. Слышишь? Снег всё падал и падал, укрывая их обоих белым одеялом. А Минхо сидел рядом, держал его за руку и смотрел, как снежинки ложатся на любимое лицо — на ресницы, на щёки, на уже почти неподвижные губы. Он не отводил взгляда. Боялся, что если моргнёт — всё закончится.