Сборник зарисовок (минсоны)

Мир сузился до одной точки — до бледного лица Джисона, до снежинок, которые больше не таяли на его губах, до слабой пульсирующей жилки на виске, которая вдруг перестала биться. — Джисон? — голос Минхо сорвался в хриплый шёпот. — Джисон! Ответом была тишина. Только где-то далеко надрывался женский голос, диктуя адрес оператору скорой. Джисон не открыл глаза. Ресницы, усыпанные снегом, даже не дрогнули. Рука в ладони Минхо обмякла, став тяжёлой и безжизненной. — Нет, — выдохнул Минхо, и это слово прозвучало не как отрицание, а как молитва. Он прижался лбом к плечу Джисона, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань куртки. В голове было пусто. Абсолютно пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, тупая и бессмысленная: «Я не договорил. Я ведь самое главное не договорил». Чьи-то руки вдруг схватили его за плечи, оттаскивая в сторону. Минхо забился, не сразу понимая, что происходит. — Молодой человек, не мешайте! Отойдите! — строгий голос пробился сквозь пелену. Минхо оттащили на пару метров, усадили прямо в снег, и он даже не почувствовал холода. Он смотрел, как люди в ярких куртках — спасатели и врачи, появившиеся будто из ниоткуда — суетятся вокруг тела. Кто-то держал капельницу, кто-то кричал: «Носилки! Давайте носилки быстрее!», кто-то, матерясь сквозь зубы, ожесточённо пилил ту самую ржавую арматуру, которая торчала из сугроба, словно чудовищное растение из земли. Видеть это было невыносимо. Минхо зажмурился, но звук пилы, въедливый и визгливый, врезался в мозг, смешиваясь с собственным стуком сердца. — Молодой человек, вы с ним? — кто-то тряс его за плечо. — Садитесь, мы уезжаем. Быстро! Минхо кивнул, не в силах говорить. Его, шатающегося, почти закинули в салон скорой, где уже шла борьба за жизнь Джисона. Врачи что-то делали, что-то вкололи, прикладывали стерильные салфетки, но Минхо не видел ничего, кроме бледной руки, свесившейся с носилок. Он вцепился в поручень, молясь всем богам, которых не знал, и сжимая в кармане варежку Джисона — должно быть, оброненную, когда его вытаскивали. Больница встретила их резким светом, запахом хлорки и лекарств, топотом ног и гулким эхом коридоров. Каталку с Джисоном умчали куда-то за высокие двери с табличкой «Операционная». Красная лампа над ними загорелась мгновенно, отсекая Минхо от всего мира. Он стоял посреди пустого коридора, тяжело дыша, и чувствовал, как стены начинают медленно сдвигаться. Он опустился на холодное сиденье, не в силах больше стоять. Вокруг ходили люди, медсёстры что-то спрашивали, совали какие-то бумажки, но Минхо подписывал их не глядя, не видя строчек. Время превратилось в резину — оно то тянулось бесконечно, скручивая внутренности в тугой узел, то проносилось незаметно, стоило только на секунду задуматься, как там Джисон. Он вспоминал его улыбку, его глупые шутки, его привычку тереть нос, когда волнуется. Вспоминал, как тот лежал в снегу и говорил, что любит его. И от этих воспоминаний хотелось выть. Но Минхо просто сидел, сжимая край куртки, и смотрел на дверь. Из круговорота мыслей его выдёргивали лишь проносящиеся мимо медсёстры с пакетами крови. А ему оставалось только надеяться, что всё в операционной идёт по плану. Когда лампа погасла, Минхо не сразу понял, что всё закончилось. Просто дверь открылась, и вышел уставший хирург в синей форме, на которой местами темнели бурые пятна. — Вы опекун Хан Джисона? — врач посмотрел на парня поверх маски, которую стянул с лица. Минхо вскочил, сердце рухнуло в пятки и тут же подпрыгнуло к горлу. Он хотел спросить, но язык не слушался, губы пересохли, и из горла вырвался только сип. — Операция прошла успешно, — устало, но довольно твёрдо сказал врач. — Жить будет. Арматура, к счастью, прошла по касательной, задела только мышцу, но порвала её серьёзно. Крупные сосуды не задеты. Всё хорошо. — Хорошо? — эхом повторил Минхо. — То есть... он... он будет... — Будет, — кивнул хирург. — Но восстановление предстоит долгое. Недели в стационаре, потом месяцы реабилитации. Мышцу сшивали, так что никаких нагрузок и покой. Через полгода, думаю, полностью восстановится, если не будет дурить. Минхо слушал и не верил. Слова врача долетали до него, словно сквозь вату. Он жив. Он будет жить. Он встанет и снова будет улыбаться. Губы Минхо дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Она была кривой и нелепой, но это была первая улыбка за последние несколько часов, которые показались ему вечностью. — Спа...сибо, — выдохнул он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. На этот раз это были не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения, такие горячие и солёные, что обжигали щёки. — Спасибо вам огромное... Врач кивнул, что-то ещё сказал про палату и перевод в реанимацию, но Минхо уже не слышал. Мир вдруг качнулся, стены поплыли, и жуткая слабость навалилась на плечи. Тело, которое держалось на чистом адреналине и ужасе, наконец-то позволило себе расслабиться. Где-то на периферии сознания он услышал чей-то встревоженный крик: «Доктор, ему плохо!», а потом оказался в чьих-то руках, и наступила темнота. *** Месяц спустя Солнце слепило глаза, отражаясь от миллионов снежинок. Зима, словно извиняясь за тот страшный вечер, выдалась на загляденье красивой — снежной, морозной и солнечной. Минхо шёл по расчищенной дорожке парка, сжимая в руке тёплую ладонь. Рядом, увереннее чем когда-либо, шагал Джисон с ортезом на руке. Шарф, тот самый, непомерно большой, снова скрывал половину его лица, но глаза над ним сияли так, что могли соперничать с солнцем. — Ну как ты? Не устал? — Минхо покосился на него, готовый в любую секунду подхватить. — Хо, я тебя умоляю, — фыркнул Джисон, но руку не отпустил. — Врач сказал, я почти здоров, только надо разрабатывать руку. Месяц ада, между прочим. Эти тренировки, эти массажи, эта гадость, которую они заставляли меня пить... — он поморщился. — Но я справился. Ради чего? Чтобы ты сейчас надо мной трясся, как над хрустальной вазой? — Ради того, чтобы ты снова не шлёпнулся в сугроб, — серьёзно ответил Минхо, но глаза его смеялись. — О, кстати о сугробах, — Джисон вдруг остановился и развернул Минхо к себе лицом. В его взгляде мелькнуло что-то озорное и одновременно очень тёплое. — А помнишь, ты там, в том сугробе, что-то говорил мне? Я тогда не дослушал, если ты забыл. Может, повторишь? Минхо замер, глядя в эти сияющие, живые, такие любимые глаза. Сердце привычно ёкнуло, разгоняя по венам тёплую волну. Вокруг всё те же фонари, тот же снег, тот же морозный воздух, и тот же Джисон, до смешного прекрасный в своём огромном шарфе. Минхо улыбнулся, шагнул вперёд и осторожно, боясь сделать больно даже просто прикосновением, обнял его. Крепко, как тогда в больнице, когда ему казалось, что он теряет всё. — Я люблю тебя, — сказал он прямо в ухо, чувствуя, как Джисон выдыхает и расслабляется в его руках. — Я люблю тебя, Хан Джисон. И если ты ещё раз посмеешь упасть, я тебя сам прибью. Понял? — Понял, — прошептал Джисон, утыкаясь носом ему в плечо. — Я тоже тебя люблю. И обещаю падать только в твои объятия