Без права на ошибку

17 октября 2024 года. Аллен, Техас. 8:47 утра. Я не люблю завтракать в компании. Это звучит ужасно, если сказать вслух. Наверное, я должна любить это — сидеть с командой, болтать, смеяться, чувствовать себя частью чего-то большого. Все так делают. Все фигуристы в соцсетях постоянно постят эти уютные фото: «Завтрак с командой», «Моя вторая семья», «Лучшие люди на свете». У меня в телефоне нет таких фото. Потому что я обычно молчу. Сижу и слушаю, как другие болтают, и чувствую себя ужасно неловко от того, что мне нечего добавить. Или боюсь добавить что-то не то. Особенно сейчас. Особенно с ними. Я сижу в отеле в Аллене, и передо мной тарелка с яичницей, которая уже начала остывать, потому что я просто ковыряю её вилкой и пытаюсь не смотреть по сторонам. За нашим столом — вся грузинская сборная. Ну, почти вся. Ника Егадзе сидит напротив и что-то оживлённо рассказывает Насте Метёлкиной про свои вчерашние впечатления от перелёта. Он жестикулирует так активно, что его ложка два раза чуть не падает на пол. Настя слушает с вежливой улыбкой, иногда кивает, но я вижу, что она тоже не совсем здесь — она прокручивает в голове свои прокаты, я уверена. Парники всегда так делают. Даже когда улыбаются, они где-то там, в своих дорожках шагов и поддержках. Рядом с Настей — Лука Берулава. Он вообще молчит. Просто ест свою кашу и смотрит в телефон. Мы с ним могли бы стать хорошей парой молчунов, но он смотрит в телефон, а я смотрю в тарелку, так что наш контакт ограничивается случайным пересечением взглядов раз в двадцать минут. Диана и Глеб сидят с другой стороны стола. Диана смеётся над чем-то, что сказал Глеб, и у неё очень красивый смех — звонкий, настоящий, не натужный. Я завидую людям, которые умеют так смеяться. У которых внутри есть этот запас лёгкости. Глеб смотрит на неё с таким выражением лица... я отвожу глаза. Неловко подглядывать за чужими отношениями. Все они — такие... свои. Такие лёгкие. Такие уютные друг с другом. А я сижу здесь четвёртый день и всё ещё чувствую себя экспонатом в музее. — Арин, ты вообще спишь? — Ника вдруг обращается ко мне, и я вздрагиваю. — Что? Нет, я... — Ты уже десять минут ковыряешь яйца. Они тебя обидели? — он улыбается, и в этой улыбке нет ничего плохого, просто дружеская подколка, но я всё равно чувствую, как щёки начинают гореть. — Просто не очень голодна, — бормочу я. — Она всегда не очень голодна, — вставляет Настя, и я бросаю на неё быстрый взгляд — не злость ли? Нет, она просто констатирует факт. — Я заметила. Ты вообще мало ешь при людях. Я не знаю, что на это ответить. Потому что она права. Я не ем при людях. В «Хрустальном» это было нормой — там вообще никто не ел, там все вечно сидели на каких-то диетах и пили воду литрами, делая вид, что это полноценный обед. А здесь... здесь всё по-другому. Здесь заказывают десерты. Здесь смеются и кладут себе добавку. Здесь я выгляжу белой вороной со своим «спасибо, я не голодна». — Просто организм не перестроился после Венгрии, — говорю я первое, что приходит в голову. — О, кстати, Венгрия! — подхватывает Диана. — Мы смотрели твой прокат! Это было потрясающе. Я вообще не понимаю, как ты прыгаешь эти свои четверные. У меня от одного твоего риттбергера сердце останавливалось. — Спасибо, — выдавливаю я. — Правда-правда, — добавляет Глеб. — Мы в номере орали, когда ты чисто приземлилась. Диана чуть люстру не снесла. — Я не орала, я просто... эмоционально поддерживала! — возмущается Диана, и они снова смеются. Я улыбаюсь. Уголками губ. Потому что это... приятно. Неожиданно приятно — знать, что кто-то смотрел. Кто-то болел. Кто-то орал в номере, когда у меня получилось. — Кстати, — Ника вдруг становится серьёзнее, — Этери Георгиевна с тобой? Я видел её на ресепшене утром. — Да, — киваю я. — Мы вместе прилетели. Она вчера проверяла лёд, сказала, что сегодня утром у меня тренировка. — Строго, — усмехается Лука, отрываясь от телефона. — Только с победой приехала, а уже на лёд гонят. — Это хорошо, — говорю я чуть тише. — Мне нельзя расслабляться. Повисает пауза. Я чувствую, что сказала что-то не то. Опять. Слишком серьёзно. Слишком по-спортивному. Надо было пошутить или просто улыбнуться, но я не умею шутить в компаниях. Я умею шутить только с собой, в голове. — Арин, — Диана смотрит на меня внимательно, — ты когда-нибудь отдыхаешь вообще? — Что? — Ну, отдыхаешь. Просто так. Без мыслей о тренировках и прыжках. Я задумываюсь. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я просто сидела и ничего не делала. Ничего не прокручивала в голове. Ничего не анализировала. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное, когда сплю. Диана смеётся, но как-то по-доброму, с ноткой жалости. — Арин, мы тут на три дня. Давай хоть раз сходим куда-нибудь вечером? Тут есть классные места. Ну, не только лёд же. Я смотрю на неё и вижу, что она искренне хочет подружиться. Хочет втянуть меня в эту компанию, в этот уютный мир «своих». И я должна хотеть того же. Я должна сказать «да» и улыбнуться и пойти с ними. Но внутри меня сразу включается знакомый голос: «У тебя завтра тренировка. У тебя прокат через три дня. Ты не можешь позволить себе расслабиться. Ты здесь не отдыхать приехала». — Посмотрим, — уклончиво отвечаю я. — Если Этери Георгиевна отпустит. Ника закатывает глаза: — Этери Георгиевна не мамочка тебе. Ты взрослая девочка. — Для неё мы все дети, — тихо говорит Настя, и в её голосе я слышу что-то знакомое. Что-то, что заставляет меня посмотреть на неё внимательнее. Она понимает. Она тоже из этой системы. Она тоже знает, как это — когда твой тренер становится твоим единственным ориентиром. Я вдруг чувствую благодарность к ней. За то, что она не говорит это вслух. Просто смотрит и кивает, и я знаю — она понимает. — Ладно, — Диана машет рукой. — Но предложение в силе. Если надумаешь — мы в 207 номере. Я киваю и снова утыкаюсь в тарелку. Разговор перетекает на другие темы. Ника рассказывает какой-то смешной случай с прошлых соревнований. Глеб подкалывает Луку по поводу его привычки везде опаздывать. Диана смеётся. А я сижу и слушаю. И чувствую себя так, будто смотрю фильм про нормальных людей. Про людей, у которых есть жизнь вне спорта. Про людей, которые умеют дружить, умеют быть лёгкими, умеют просто сидеть и болтать ни о чём. Интересно, у них тоже бывает это чувство? Чувство, что ты не на своём месте? Или только у меня? Я вспоминаю маму. Её голос вчера вечером по телефону: «Дочка, ты там как? Не стесняйся, общайся с ребятами. Они хорошие». Она всегда говорит «они хорошие». Она верит, что люди хорошие. Я, наверное, в неё такая — верю, но боюсь подойти. — Арин, — Настя вдруг наклоняется ко мне чуть ближе, — ты какой кофе пьёшь? — Американо. Без сахара, — отвечаю на автомате. — О, я тоже. — Она улыбается. — Пойдём вместе возьмём? А то официант куда-то пропал. Я смотрю на неё и понимаю — это не про кофе. Это просто способ вытащить меня из-за стола, поговорить наедине. Дать мне шанс не чувствовать себя чужой. — Пошли, — говорю я и встаю. Мы идём к стойке с кофе. Настя молчит, и я молчу, но это молчание другое — не напряжённое, а спокойное. Рядом с ней мне не нужно ничего изображать. — Знаешь, — говорит она, когда мы ждём свой заказ, — я тоже долго не могла привыкнуть. К ним. К сборной. Казалось, что они все свои, а я... ну, я же из России пришла, из другой системы. Думала, они меня не примут. Я смотрю на неё с удивлением. Она говорит это так просто, будто читает мои мысли. — И как? — спрашиваю я тихо. — Приняли, — она пожимает плечами. — Просто нужно время. И иногда... иногда нужно разрешить себе быть не только спортсменкой. Просто человеком. Нам дают кофе. Мы возвращаемся к столу. Ника что-то кричит про то, что мы его бросили, Диана смеётся, Лука поднимает глаза от телефона и кивает на мою чашку — «Нормальный выбор». Я сажусь на своё место и впервые за утро делаю нормальный глоток кофе. Он горький. Как я люблю. Я смотрю на них — на этих людей, которые ещё неделю назад были просто именами в протоколах, а теперь сидят со мной за одним столом и спорят, кто сегодня платит за завтрак. И внутри что-то потихоньку оттаивает. Может, Настя права. Может, иногда нужно разрешить себе быть просто человеком. За окном отеля техасское солнце светит так ярко, что больно глазам. До тренировки ещё два часа. Этери Георгиевна придёт ровно в одиннадцать, с секундомером и списком замечаний, и я снова стану спортсменкой. А пока... Пока я просто сижу и слушаю, как Ника рассказывает историю про то, как он однажды перепутал выход на лёд с выходом в коридор. И это смешно. Правда смешно. Я улыбаюсь. Уже не уголками губ.

***

Два часа пролетели как один миг. Вот я сидела за завтраком, слушала болтовню Ники, чувствовала, как внутри что-то оттаивает, а вот я уже стою у бортика, натягиваю перчатки и смотрю на идеально белую поверхность льда, который через минуту станет моим полем боя. Этери Георгиевна уже здесь. Она стоит с секундомером в одной руке и планшетом в другой — я даже не знаю, когда она успевает всё это носить. На ней чёрный пуховик, выражение лица такое, будто она уже заранее знает, что я сделаю не так. — Арина, давай без раскачки, — говорит она, даже не глядя на меня. — У тебя два часа на лёд, потом освобождаешь для танцоров. Я хочу видеть короткую программу целиком три раза. И сорок минут работы над акселем. Не делай такое лицо. Я не делаю лицо. Я вообще никогда не делаю лицо. Я просто киваю и захожу на лёд. Холод привычно обжигает щиколотки, даже сквозь толстые ботинки. Этот холод я люблю. Он честный. Он не спрашивает, как у тебя дела и не хочет ли ты пойти вечером есть стейк. Он просто есть, и ты либо работаешь, либо падаешь. Я делаю круг разминки. Ноги слушаются. После Венгрии прошло всего ничего, тело ещё помнит тот прокат, ту эйфорию, тот момент, когда судьи выставили оценки и я поняла — выиграла. Но тело — предатель. Оно быстро забывает хорошее и помнит только боль. — Начинай с акселя, — командует Этери Георгиевна. — Пока свежая. Я останавливаюсь, разворачиваюсь, делаю глубокий вдох. Тройной аксель. Мой личный кошмар. Мой персональный демон. Девочки в «Хрустальном» прыгают его на завтрак, обед и ужин. А у меня он... нестабильный. Это мягкое слово. На самом деле он — лотерея. Иногда я выхожу и делаю его чисто, и тогда кажется, что я могу всё. А иногда я падаю раз за разом, и с каждым падением внутри что-то сжимается, и я слышу голос: «Ты не сможешь. Ты никогда не сможешь. У всех получается, а у тебя — нет». Я ненавижу этот голос. Но он мой. Я его вырастила сама, годами падений и неудач. Разбег. Дуга. Отталкивание. Я лечу. И падаю. Лёд встречает меня жёстко, как всегда. Боль простреливает бедро, но я уже привыкла. Вскакиваю, отряхиваюсь, снова на дугу. — Стопы, Туманова! — голос Этери Георгиевны режет воздух. — Ты с каких пор забыла, куда носки смотрят? Соберись. Снова разбег. Дуга. Отталкивание. Падение. Встаю. Снова. Третий раз. Четвёртый. Пятый. На пятом падении я чувствую, как внутри закипает злость. Не на Этери, не на аксель, не на лёд. На себя. На свою глупую голову, которая не может дать телу правильную команду. На ноги, которые подводят. На этот чёртов прыжок, который стоит между мной и тем, чтобы быть лучшей. — Не злись, — говорит Этери Георгиевна. — Злость забирает технику. Дыши. Легко сказать — дыши. Она стоит у бортика, ей не больно падать. Шестой раз. Дуга. Отталкивание. Я лечу и чувствую — этот будет чистым. Я чувствую это каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервом. Сейчас. Сейчас я сделаю это. Приземление. Нет. Я падаю снова. И на этот раз задерживаюсь на льду на секунду дольше. Смотрю в белую поверхность и думаю: «Зачем я вообще это делаю? Зачем я мучаю себя? Мне девятнадцать, я выиграла Челленджер, у меня четверные, которые не снились половине мировых топов, а я тут бьюсь головой об лёд из-за одного прыжка». — Вставай, — голос Этери звучит ближе. Я поднимаю голову. Она стоит у бортика, смотрит на меня. В её глазах нет жалости. Жалости у неё вообще нет, я давно это поняла. Но есть что-то... я не знаю. Усталость? Разочарование? — Вставай, Туманова. Некогда лежать. Я встаю. Седьмой раз. Дуга. Отталкивание. Падение. Восьмой. Падение. Девятый. Я делаю обманку — в последний момент ухожу в выезд, не докручиваю. Это даже хуже падения. Это трусость. — Прекрати себя жалеть, — голос Этери становится жёстче. — Ты жалеешь себя прямо сейчас. Я вижу. Ты думаешь: «Я устала, у меня не получается, может, хватит». Нет, не хватит. Ты будешь прыгать, пока не получится, или пока не сломаешься. Выбирай. Я смотрю на неё. Хочется сказать что-то резкое. Хочется сказать: «Вы не понимаете, вам легко командовать». Но я молчу. Потому что она права. Она всегда права. Сзади раздаётся шорох — кто-то вышел на лёд. Я оборачиваюсь. Ника Егадзе в своей обычной расслабленной манере скользит к противоположному бортику. У него сегодня тренировка по расписанию. Он замечает меня, поднимает руку в приветствии, я киваю в ответ. — Егадзе, не отвлекайся! — кричит Этери Георгиевна, даже не глядя в его сторону. — Туманова, ты тоже не на него смотри. На лёд смотри. Я снова на дугу. Десятый раз. Падение. И тут я замечаю, как Этери Георгиевна закатывает глаза. Прямо так, демонстративно, чтобы я видела. Потом она разворачивается и идёт к Нике. Совсем уходит. Оставляет меня одну с моим дурацким акселем. Я замираю на середине льда. Стою и смотрю, как она подходит к Нике, как начинает что-то объяснять ему, показывать, поправлять. У неё даже голос меняется — спокойнее, терпеливее. У Ники получается. У Ники всегда всё получается легко, он же талант от бога, ему не надо убиваться на льду часами. А я стою здесь. Одна. С десятью падениями за спиной. И внутри что-то щёлкает. Обида? Нет. Я не умею обижаться на Этери. Злость? Тоже нет. Я не злюсь на неё, я злюсь на себя. Это что-то другое. Холодное. Твёрдое. Решение. Я смотрю на ту точку, с которой начинаю разбег. Потом на ту, где надо оттолкнуться. Потом вверх, туда, где будет мой прыжок. — Ладно, — говорю я вслух самой себе. — Ладно. Я делаю глубокий вдох. Выдох. Ещё один. И начинаю разбег. Я не думаю о технике. Не думаю о том, куда ставить стопу, как держать корпус, когда отталкиваться. Я просто разрешаю телу делать то, что оно умеет. Я перестаю контролировать. Перестаю бояться. Дуга. Отталкивание. Я лечу. Время замедляется. Я вижу потолок арены, вижу свет, вижу пустые трибуны. Я вижу Этери, которая стоит спиной и что-то показывает Нике. Я вижу Нику, который кивает и улыбается. Я вижу всё. И приземляюсь. На выезд. Чисто. Идеально. Лёд принимает меня, как награду. Коньки скользят, руки в стороны, колено поджато, выезд — и я лечу дальше по дуге, уже выходя из прыжка. Я сделала это. Я делаю круг почёта, даже не задумываясь, просто чтобы остыть, и краем глаза замечаю, как Этери Георгиевна оборачивается. Она смотрит. Секунду. Две. — Ну наконец-то, — доносится до меня её голос. — А теперь повтори. Я усмехаюсь. Только она может сказать такое. Только она может не похвалить, не улыбнуться, а просто сказать «повтори», как будто это было само собой разумеющееся. Но я слышу. Я слышу в её голосе это — маленькое, крошечное удовлетворение. Она довольна. Просто никогда в жизни не признается. Я возвращаюсь на старт. Снова разбег. Снова дуга. Второй раз — чисто. Третий — с небольшим помаркой, но чисто. Четвёртый — идеально. Я не знаю, сколько ещё я прыгаю. Время исчезает. Есть только лёд, только прыжок, только это чувство полёта, когда ты на секунду становишься выше всех, выше проблем, выше себя самой. Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дух, я замечаю, что Ника уже ушёл. На льду только я и Этери Георгиевна, которая стоит у бортика и что-то записывает в свой планшет. — Хватит, — говорит она, не поднимая глаз. — Аксель сегодня отработала. Теперь короткую. Два прогона подряд. Музыку включить? — Да, — отвечаю я, и голос хрипит от усталости. Она кивает кому-то в будке, и через секунду арену заполняет грузинская мелодия, которую мне поставили на этот сезон. Мамина мелодия. Она услышала её в Тбилиси когда-то давно, ещё девочкой, и запомнила на всю жизнь. А теперь я катаю под неё. Я встаю в стартовую позу. Смотрю перед собой. Второй час тренировки. Ноги гудят. Спина ноет. Лёгкие горят. Но внутри — тишина. Та самая тишина, которая приходит только на льду. Когда ты перестаёшь быть Ариной, дочерью, фигуристкой, человеком с проблемами и страхами. Ты становишься просто движением. Просто музыкой. Просто льдом. Я начинаю прокат.

***

После тренировки я сижу в раздевалке и перематываю ноги. Этери Георгиевна заходит без стука — она всегда так делает, её не смущает, что я в шортах и с мокрыми волосами. — Завтра в девять утра, — говорит она. — Сегодня отдыхай. Нет, не спорь, я вижу, как ты устала. Настя права — ты не умеешь отдыхать. Я поднимаю глаза. Откуда она знает, что говорила Настя? Она что, везде жучки поставила? — Ты с ребятами сходи куда-нибудь вечером, — продолжает Этери таким тоном, будто советует, какую технику прыжка лучше использовать. — Егадзе нормальный парень, выведет в люди. Диана умная девочка, плохому не научит. Поживи человеческой жизнью хоть раз. Я смотрю на неё во все глаза. Этери Тутберидзе советует мне «пожить человеческой жизнью»? Это какой-то сюр. Может, я ударилась головой сильнее, чем думала? — Не смотри на меня так, — она усмехается краем губ. — Я не монстр. Я просто хочу, чтобы ты выигрывала. А для этого тебе нужно не только прыгать, но и голову отдыхать. Иди. Это приказ. Она выходит, и я остаюсь одна в тишине раздевалки. Смотрю на телефон. Там сообщение от Дианы: «В 19:00 у выхода. Мы нашли место с лучшими стейками в Техасе. Отмазки не принимаются ❤️» Я смотрю на это сообщение и чувствую, как внутри поднимается что-то странное. Страх? Волнение? Предвкушение? Пальцы сами набирают ответ: «Буду». Потом я добавляю второе сообщение, уже личное, Насте: «Спасибо. За кофе. И за совет». Она отвечает почти сразу: «Не за что. Ты справишься. Мы все справляемся, когда разрешаем себе быть слабыми». Я смотрю на экран и думаю о том, что сегодня я сделала два важных дела. Я наконец-то победила свой аксель, хоть и на несколько секунд. И я согласилась пойти ужинать с людьми, которые, кажется, действительно хотят быть моими друзьями. Может, Техас — это место, где всё начинает меняться.

***

Я стою у выхода из отеля и чувствую себя так, будто собралась на допинг-контроль. Нет, хуже. На допинг-контроле я хотя бы знаю, что делать. А тут... Я надела то единственное, что нашлось в чемодане кроме тренировочной формы — чёрные джинсы, свободный свитер (кашемировый, мама сказала брать обязательно, «вдруг куда-то пойдёшь») и кроссовки. Волосы высохли после душа и теперь лежат кое-как, я просто стянула их в низкий хвост. Макияж? Максимум — бальзам для губ. Я выгляжу так, будто собираюсь в библиотеку, а не в клуб. Но переодеваться уже поздно — я слышу громкие голоса и смех из холла. — Арина! Диана выбегает первой. На ней короткое платье, кожаная куртка, волосы локонами, макияж — будто сошла с обложки. Рядом идёт Глеб в идеально наглаженной рубашке (у кого вообще глаженые рубашки в поездках? у танцоров, вот у кого). Настя появляется следом — в джинсах, как я, но у неё это выглядит стильно, а не «я просто надела что было». Ника жестикулирует на ходу, что-то рассказывая Луке, а Лука, как обычно, в телефоне, но при этом как-то умудряется не врезаться в стены. — О, смотрите, Арина пришла! — Диана подлетает ко мне и оглядывает с головы до ног. На секунду я внутренне сжимаюсь, готовясь к тому, что сейчас услышу «ты в этом пойдёшь?». — Отлично выглядишь, — говорит она совершенно искренне. — Очень по-европейски. Нам всем стоило бы быть поскромнее. — Ты и так скромная, — фыркает Глеб, и Диана шутливо бьёт его по плечу. Ника подходит и хлопает меня по спине так, что я чуть не теряю равновесие: — Туманова идёт с нами! Исторический момент, запомните эту дату! — Ника, заткнись, — беззлобно говорит Настя, вставая рядом со мной. Она смотрит на меня и чуть заметно подмигивает. Не обращай внимания, мол. Они просто шумные. Я выдыхаю. — Такси уже ждёт, — объявляет Глеб. — Я заказал две машины. Диана, я, Ника и Лука — в первую. Девчонки — во вторую. Чтобы никто не потерялся. Мы выходим на улицу. Техасский вечер тёплый, совсем не октябрьский. Воздух пахнет бензином и чем-то сладким — может, цветы, может, выпечка из кафе через дорогу. Я сажусь в такси с Настей. Водитель — крупный мужчина в ковбойской шляпе, кидает на нас короткий взгляд и снова утыкается в телефон. — Ты как? — спрашивает Настя, когда машина трогается. — Нервно, — признаюсь я. И это честно. С ней почему-то хочется быть честной. — Это нормально. Первый выход в свет после победы всегда нервный. А тут ещё и компания новая, и страна чужая. — Ты тоже через это проходила? Настя смотрит в окно на мелькающие огни Техаса. — Я до сих пор через это прохожу. Просто научилась не показывать. Знаешь, в танцах нас учат держать лицо при любых обстоятельствах. Упала — улыбайся. Сломала конёк — улыбайся. Партнёр наступил на ногу — улыбайся и терпи. Я просто перенесла это в жизнь. — Это грустно, — говорю я. — Это пары, — пожимает она плечами. — Но с тобой я могу не улыбаться. Расслабься. Я смотрю на неё и чувствую благодарность. Настя — как тихая гавань в этом шумном мире грузинской сборной. С ней можно молчать. С ней можно быть собой.

***

Клуб называется «The Rustic» — я читаю вывеску, когда мы выходим из машины. Снаружи он похож на огромный сарай, но внутри оказывается... красиво. Деревянные стены, тёплый свет, сцена с живой музыкой (сейчас там играет кантри, и это так по-американски, что даже смешно), длинные столы и барная стойка во всю стену. Ника уже машет нам от столика в углу. Они заняли большой диван и кресла вокруг низкого стола. — Мы заказали на компанию! — кричит он. — Картошка, стейки, крылышки, начос. Не стесняйтесь! Я сажусь с краю, рядом с Настей. Диана сразу включается в разговор с Глебом про какие-то новые поддержки, Лука показывает Нике что-то в телефоне, и я чувствую себя... лишней. Опять. Но Настя не даёт мне уйти в себя. — Смотри, — она кивает на сцену. — Они играют кантри. Представляешь, как это выглядит со стороны? Грузинские фигуристы слушают техасскую музыку. Я вслушиваюсь. Парень со сцены поёт про то, как любит девушку, свой пикап и Техас. Простые слова, простая мелодия. Но в ней есть что-то честное. — В Грузии другая музыка, — говорю я. — Мама иногда включала. Там больше... грусти, что ли. — Ты поэтому катаешь под грузинскую? — спрашивает Настя. — Да. Это... ну, это для мамы. Чтобы она знала, что я помню. Настя ничего не отвечает, но её рука на секунду касается моей. Просто так. Просто чтобы я знала — она рядом.

***

Через час происходит что-то странное. Я пью какой-то коктейль, который мне сунула Диана («Он слабый, не бойся, просто сок почти»), ем картошку, которая здесь называется «фрайс» и на самом деле просто жареная картошка, и вдруг ловлю себя на том, что смеюсь. Реально смеюсь. Ника рассказывает историю про то, как он однажды перепутал свой номер с номером Луки и зашёл к нему в три часа ночи, а Лука спал в наушниках и не слышал, и Ника просто лёг на свободную кровать и уснул, а утром они оба орали. — Я думал, это моя кровать! — оправдывается Ника. — А то, что в номере два комплекта вещей, тебя не смутило? — ржёт Лука, который сегодня разговаривает больше обычного. — Я устал после перелёта! — Ты всегда устаёшь после перелёта. И до перелёта. И во время. Диана заливается смехом, Глеб качает головой, Настя улыбается в свою кружку, а я... я смеюсь. В голос. Как ненормальная. И в этот момент я чувствую — всё. Я расслабилась. Я перестала контролировать каждую мышцу лица. Я просто сижу с людьми и мне хорошо. — О, Арина умеет смеяться! — объявляет Ника. — Я думал, у тебя мышцы лица не работают! — Ника, — предупреждающе говорит Настя. — Да ладно, я же по-доброму! Смотрите, она красивая, когда смеётся! Я краснею. Наверное, до корней волос. Но почему-то не хочется провалиться сквозь землю. Хочется смеяться дальше. — Давайте танцевать! — Диана вскакивает. Там, где основная сцена, уже играет что-то более ритмичное, и народ выходит танцевать. — Я не умею, — говорю я автоматически. — Ты фигуристка, — Глеб поднимает бровь. — Ты умеешь двигаться лучше, чем 90% людей на планете. Просто двигайся. Настя тянет меня за руку: — Пошли. Я с тобой. Будем позориться вместе. И мы идём. Танцпол маленький, народу много, но музыка громкая, и свет цветной, и почему-то это работает. Я просто двигаюсь. Не думаю о технике, не думаю о том, как выгляжу. Просто чувствую ритм. Настя рядом смеётся и машет руками, Диана отжигает так, что вокруг неё образуется пустое пространство, Глеб пытается повторить её движения и выглядит при этом как неуклюжий медведь, но ему всё равно. Я закрываю глаза на секунду. И чувствую — я живая. Не спортсменка. Не машина для прыжков. Просто живая девушка, девятнадцать лет, в клубе в Техасе, танцует под кантри-поп. Открываю глаза и... замираю. Потому что в дверях клуба стоит ОН. Илья Малинин. Я моргаю. Думаю, может, показалось. Может, это просто похожий парень. Здесь же Техас, тут полно высоких блондинов. Но нет. Это точно он. Та самая улыбка, которую я видела на тысяче фото и видео. Та самая расслабленная поза. Он с кем-то разговаривает — с парнем, похожим на друга, — и оглядывает зал. И в этот момент его взгляд падает на меня. Секунда. Две. Он меня узнаёт? С чего бы? Мы не знакомы. Я просто одна из сотен фигуристок, которых он, наверное, видел мельком на соревнованиях. Я никто. Я... Он улыбается. И машет рукой. Мне. — Ты чего застыла? — Настя дёргает меня за рукав. — Танцуй давай. — Там... — я киваю в сторону входа. Настя оборачивается и присвистывает: — Ого. Малинин. В Техасе. Какая неожиданность. — Ты его знаешь? — Лично нет. Но Диана общалась с ним пару раз на каких-то мероприятиях. Он нормальный, говорят. Не звездит. Илья что-то говорит своему другу и начинает двигаться в нашу сторону. Сквозь толпу. Медленно. Неотвратимо. — Ой, — говорю я. — Он идёт сюда. — Вижу, — Настя вдруг хитро улыбается. — Кажется, у кого-то будет интересный вечер. — Настя! — Что? Я ничего. Я просто стою рядом и морально поддерживаю. Он подходит. Останавливается в метре от нас. Улыбается во все тридцать два зуба, и у него ямочки на щеках. У него есть ямочки! Откуда я знаю? Я что, рассматривала его фото? Нет. То есть да. То есть... — Привет, — говорит он, на английском. — Ты Арина, да? Арина Туманова? Я киваю. Язык прилип к нёбу. — Я Илья. — Он протягивает руку. — Малинин. Но это ты, наверное, знаешь. Я пожимаю его руку. Ладонь тёплая, сухая, уверенная. — Знаю, — выдавливаю я. — Я смотрел твой прокат в Венгрии. Челленджер. Четверной флип — это было круто. Правда. Мало кто из девчонок такое прыгает. — Спасибо, — говорю я. И это всё, на что я способна. Одно слово. Спасибо. Рядом Настя деликатно кашляет: — Я, наверное, пойду возьму ещё напиток. Арина, ты как? — Я... — смотрю на неё с ужасом. Не уходи. Не оставляй меня одну с ним. Я не умею разговаривать с людьми. Я не умею разговаривать с парнями. Я не умею разговаривать с парнями, которые прыгают четверные аксели и у которых есть ямочки на щеках. — Она остаётся, — спокойно говорит Настя, перехватывая мой взгляд. — Но я через пять минут вернусь. Ладно? Я киваю. Она уходит, и я остаюсь одна с Ильёй Малининым в клубе в Техасе, и музыка играет слишком громко, и у меня внутри всё дрожит. — Ты с кем-то? — спрашивает он, кивая в сторону нашего столика. — С командой. Грузинской сборной. Мы на сборах. — А, точно. У вас же этап скоро. Я тоже здесь из-за Гран-при. Завтра тренировка, послезавтра прокаты. Решил сегодня выдохнуть. Он говорит легко. Обычно. Без напряжения. Как будто мы старые знакомые. — А ты? — он наклоняет голову. — Тоже выдыхаешь? — Меня Этери Георгиевна заставила, — вылетает у меня. — Сказала, что если я не пойду отдыхать, то она меня сама... ну, в общем, заставила. Илья смеётся. И у него смех громкий, искренний, заразительный. — Этери Тутберидзе — легенда. Я с ней пару раз пересекался на турнирах. Она реально пугает. Но результаты даёт. — Да, — киваю я. — Поэтому я у неё и осталась. Даже когда перешла в Грузию. — Слушай, — он вдруг становится чуть серьёзнее, — а это не тяжело? Выступать за другую страну? Наверное, сложно? Я смотрю на него и вижу, что ему правда интересно. Не просто светская болтовня, а искреннее любопытство. — Сложно, — признаюсь я. — Но... у меня мама грузинка. Я для неё стараюсь. И для себя. — Это круто, — говорит он. — Знать, ради чего стараешься. Я иногда смотрю на некоторых — они прыгают, потому что надо. Потому что родители заставили. Потому что привыкли. А ты — нет. Ты знаешь. — Откуда ты... — начинаю я. — Видно, — перебивает он. — По глазам видно. Ты когда катаешь, у тебя лицо другое. Не как у всех. Я молчу. Потому что не знаю, что на это ответить. Он что, смотрел мои прокаты? Он что, разглядывал моё лицо? — Ладно, — он вдруг улыбается снова. — Я, наверное, тебя уже заговорил. Ты с друзьями пришла, не буду мешать. Но... — он мнётся секунду, — может, пересечёмся ещё? На катке или просто... ну, ты поняла. Я киваю. Кажется. Голова плохо соображает. — Отлично. Тогда до встречи, Арина. Он разворачивается и уходит обратно к другу. Я стою на танцполе, вокруг музыка, цветной свет, люди танцуют, а я просто стою и смотрю ему вслед. Подбегает Настя: — Ну что? Что он сказал? Ты жива? — Не знаю, — честно отвечаю я. — Кажется, я только что с ним разговаривала. Кажется, это был Илья Малинин. Кажется, он сказал, что я ему нравлюсь? Или не сказал? Или сказал? Настя смеётся и обнимает меня за плечи: — Арина. Ты только что сделала больше, чем за весь сезон. Ты понравилась Илье Малинину. Давай отмечать. — Что отмечать? — То, что ты не просто фигуристка. Ты девушка. И очень симпатичная девушка, между прочим. Пошли к ребятам, расскажем. — Не надо рассказывать! — в ужасе говорю я. — Ладно, не расскажем. Но отметить надо. Она тащит меня обратно к столику. Диана что-то кричит про то, что я пропустила самое смешное. Лука подливает мне лимонада. Ника начинает новую историю. А я сижу и смотрю на свои руки, которые всё ещё помнят тепло его ладони. И внутри что-то происходит. Что-то новое. Что-то, чему я пока не знаю названия.

***

Этой ночью в отеле я долго не могу уснуть. Лежу и смотрю в потолок, прокручиваю в голове каждое слово, каждый жест, каждую улыбку. Илья Малинин. Кто бы мог подумать. За окном техасская ночь шумит машинами и редкими голосами. Где-то там, в другом отеле, наверное, тоже не спит парень с ямочками на щеках, который сказал, что у меня другое лицо, когда я катаюсь. Я улыбаюсь в темноте. Может, Этери Георгиевна была права. Может, иногда действительно нужно жить человеческой жизнью.