Без права на ошибку

19 октября 2024. За окном уже темно. Я сижу в раздевалке и смотрю, как в черном стекле отражается огоньки далеких фонарей. Техасский вечер не похож на московский — он какой-то… другой. Более плотный, что ли. Или это просто я сегодня другая. В ушах пульсирует музыка. Та самая. Кармен. Страстная, дерзкая, опасная. Этери Георгиевна сказала, когда ставила эту программу: «Ты должна быть не девушкой, которая ждёт. Ты должна быть девушкой, которая берёт. Которая знает, чего хочет. Которая не боится сжечь всё, если понадобится». Я не знала, как это — быть такой. Я вообще никогда не была дерзкой. Но в этом платье… в этом платье хочется быть другой. Оно висит рядом, на крючке, и я то и дело бросаю на него взгляды, проверяя — не помялось ли? не оторвался ли цветок? — но всё в порядке. Черное кружево переплетается с прозрачной сеткой, создавая сложный, дышащий узор. Алые розы — объёмные, бархатистые на ощупь — рассыпаны по лифу, по плечам, по рукавам, словно кто-то бросил горсть цветов, и они приросли к ткани. Стразы вспыхивают даже при тусклом свете раздевалки — я знаю, что на льду, под софитами, они будут гореть как угли. Юбка короткая, многослойная, из самого лёгкого шифона. Когда я кружусь, она взлетает огненным облаком, и кажется, что я не катаюсь, а танцую фламенко на льду. Я провожу рукой по ткани, поправляю один из цветков на плече, и на секунду задерживаю дыхание. Кармен. Я никогда не понимала эту женщину. Ту, которая требовала свободы любой ценой. Ту, которая играла с мужчинами, потому что не умела иначе. Ту, которая предпочла смерть несвободе. Может, сегодня я пойму. Рядом на скамейке разложены тейпы. Я беру очередной кусок и аккуратно наклеиваю на колено. Под платьем их не видно — сетка и кружево скрывают всё, что нужно скрыть. Но синяки вчерашних падений всё ещё здесь, под слоем розовой ленты. На левой ноге — большой, лиловый с жёлтым краем, на правой — поменьше, но тоже заметный. Я могла бы не клеить. Могла бы выйти и кататься, как есть. Но я не хочу, чтобы что-то отвлекало. Ни мои собственные глаза, когда я буду смотреть вниз на прыжках, ни судьи, которые могут заметить и подумать — «Она травмирована, она боится, она не готова». Я готова. И никто не должен сомневаться. Последний кусок тейпа ложится ровно. Я разглаживаю его, проверяю, чтобы нигде не было складок. Потом натягиваю поверх белые кроссовки — они мягкие, разношенные, в них удобно ходить по коридорам. Олимпийка сборной Грузии лежит на спинке стула. Я надеваю её, застёгиваю молнию, и чувствую, как внутри что-то щёлкает. Белый верх, красные полосы, герб на груди. Когда я первый раз надела эту олимпийку, я чувствовала себя самозванкой. Сейчас — нет. Сейчас она моя. — Арина, дай-ка я на тебя посмотрю. Диана заходит в раздевалку без стука, но я уже привыкла. У нас в команде как-то принято, что дверь всегда открыта для своих. Она останавливается в двух шагах и окидывает меня взглядом с ног до головы. Я в олимпийке, кроссовках, с неубранными волосами, без макияжа. Она качает головой. — Так, снимай куртку. Садись. Сейчас я сделаю из тебя Кармен. — Я думала, мы уже договорились, что макияж делают визажисты, — говорю я, но сажусь на стул перед зеркалом. — Визажисты — это скучно, — Диана уже раскладывает на столике свои инструменты. У неё целый несессер — кисти, палитры, тени, блестки. — А я знаю, что тебе нужно. Я смотрела твой прокат на Челленджере. Там макияж был слишком… правильный. Для Кармен нужно что-то другое. — Что именно? Она задумывается, поднося кисть к моему лицу, словно уже рисует в голове эскиз. — Опасное. Но не вульгарное. Как пламя, которое вот-вот вырвется, но пока держат в руках. Понимаешь? Я не понимаю, но киваю. Диана в этом разбирается. Она всегда выглядит безупречно, и я знаю, что макияж для своих прокатов она делает сама. — Закрой глаза. Я закрываю. Первое прикосновение кисти к векам — холодное, мягкое. Я чувствую, как Диана работает, как наносит слой за слоем, как смешивает оттенки. Она двигается быстро, уверенно, без лишних движений. — Знаешь, — говорит она, не переставая работать, — у нас в танцах макияж — это половина образа. Если ты выходишь на лёд с неправильным лицом, ты уже проиграла. — Серьёзно? — Серьёзно. Судьи смотрят на всё. На брови, на губы, на то, как блестят глаза. Макияж должен работать на программу. Если он не работает — ты теряешь баллы. — А какой у тебя был самый сложный? — О, — она усмехается. — В прошлом сезоне я делала себе макияж два часа. Плакала, переделывала, снова плакала. Глеб сказал, что я похожа на панду после третьей попытки. Я смеюсь, и кисть на секунду замирает. — Не двигайся. — Извини. — Ничего. Просто… дай мне закончить глаза. Это самое важное. Я молчу, пока она работает. Слышу только тихое постукивание кистей о пластик палитры, своё дыхание, где-то далеко — голоса в коридоре. — Открой. Я открываю глаза и смотрю в зеркало. Из отражения на меня смотрит… не я. Точнее, я, но другая. Глаза стали глубже, темнее, с дымчатым переходом от чёрного к алому. Внутренний уголок подсвечен золотом — Диана говорит, что это «огонь внутри». Стрелки — длинные, острые, хищные. Ресницы — густые, чёрные, как крылья. — Это только база, — говорит она, уже берясь за следующую кисть. — Сейчас добавим блеск. У тебя в платье стразы, так что лицо должно переливаться не меньше. Она наносит что-то на скулы, на виски, на переносицу. Я чувствую лёгкое покалывание — блестки? Потом она достаёт маленький тюбик с красной помадой. — Губы, — говорит она. — Самый ответственный момент. Кармен не может быть с бледными губами. Она должна целовать и убивать одними и теми же губами. Я смотрю, как она ведёт кисточкой по контуру, как заполняет цветом, как потом добавляет каплю прозрачного блеска в центр. Когда она заканчивает, я поворачиваюсь к зеркалу. И замираю. Из отражения на меня смотрит женщина, которую я не знаю. Та, что никогда не отводит глаз. Та, что умеет брать. Та, что не боится. — Ну как? — Диана смотрит на меня с лёгкой тревогой в глазах. — Я… — голос чуть хрипнет. — Я не узнаю себя. — Это хорошо, — она улыбается. — Значит, я сделала свою работу. Кармен не должна быть собой. Кармен — это роль. Ты сегодня не Арина. Ты та, кто не прощает. Та, кто сжигает. Та, кто умирает, но не сдаётся. Я киваю. Смотрю на своё отражение и пытаюсь запомнить это лицо. Потому что через час я выйду на лёд, и это лицо должно стать моим. — Спасибо, — говорю я, и это слово кажется слишком маленьким для того, что она сделала. — Не за что, — Диана собирает кисти. — Я сейчас к себе, переоденусь. Буду болеть с трибун. Ты сделаешь это, Рин. Я знаю. Она выходит, и я остаюсь одна. Времени ещё много. Очередь передо мной — одиннадцать девушек. Вчерашняя короткая программа принесла мне первое место, и теперь я последняя. Выхожу под самый занавес. Вся арена будет смотреть. Все глаза — на меня. В голове шевелится червячок тревоги. Я давлю его. Я выхожу в коридор. Там пусто — все либо на льду, либо в раздевалках, либо на трибунах. Только далёкие звуки музыки из-за закрытых дверей арены. Кто-то сейчас катает свой прокат. Японка? Американка? Не важно. Этери Георгиевна говорила: «Когда ждёшь долго — не сиди на месте. Поболтайся. Разгони кровь. Не дай телу застыть». Я начинаю ходить по коридору. Туда-обратно. Туда-обратно. Кроссовки мягко ступают по ковролину. Олимпийка шелестит при каждом шаге. Я чувствую под ней платье — его тяжесть, его текстуру. Кружево немного колется, розы давят на плечи, но это хорошее давление. Напоминание о том, кто я сегодня. Я думаю о программе. О каждом движении, о каждом шаге, о каждом дыхании. Первая музыкальная фраза — я стою спиной к зрителям, голова опущена. Потом резкий поворот, взгляд через плечо. В этот момент я должна смотреть так, чтобы у них мурашки побежали. Потом двойной аксель, коньки высекают искры изо льда. Дальше — тройной флип, четверной флип. Самые стабильные. Потом каскад тройной лутц и тройной сальхов. Потом вращение. В середине — тот момент, который Этери Георгиевна называет «смерть Кармен». Я падаю на колено, протягиваю руку, будто к кому-то, кого уже нет. Музыка затихает, и я замираю. Пять секунд тишины. Потом — взрыв. Вторая часть. Быстрая, как пламя, как пляска на костях. Четверной тулуп и двойной тулуп. Дупель. Вращение. Дорожка. И финал — я стою в центре, руки в стороны, голова поднята, и в глазах — вызов. Я повторяю это в голове снова и снова. Каждый поворот головы, каждое дыхание. Коридор кончается. Я разворачиваюсь. Иду обратно. Туда-обратно. Туда-обратно. Где-то на десятом круге я слышу шаги. Поднимаю голову. В дальнем конце коридора стоит мужчина в тёмной куртке с олимпийской символикой США. Он кого-то ждёт, смотрит в телефон. Не обращает на меня внимания. Я продолжаю ходить. Мысли возвращаются к Кармен. Я вспоминаю, как учила эту программу. Как падала на этом чёртовом выезде после сальхова. Как Этери Георгиевна кричала: «Ты не жалеешь себя! Ты Кармен! Кармен не жалеет!» Как я плакала после тренировки в раздевалке, потому что не могла поймать образ. Потому что внутри была только Арина — тихая, неуверенная, боящаяся сделать лишнее движение. Я не знала тогда, что это значит. Кажется, начинаю понимать сейчас. Огонь не спрашивает разрешения. Он просто есть. Просто горит. Просто сжигает всё на своём пути, если его не контролировать. Моя Кармен — это не та, кто играет с мужчинами. Моя — это та, кто не позволяет себя сломать. Та, кто падает и встаёт. Та, кто после десяти падающих акселей всё равно выходит на лёд и прыгает. Может, я и есть Кармен. Просто не знала этого. Из-за двери доносится аплодисменты. Очередной прокат закончился. Кто-то уходит с арены довольный, кто-то — нет. Моя очередь приближается. Я возвращаюсь в раздевалку, снимаю олимпийку, аккуратно вешаю на спинку стула. Смотрю на себя в зеркало. Платье сидит идеально — кружево облегает тело, розы рассыпаны по плечам и груди, юбка чуть подрагивает от каждого движения. Стразы ловят тусклый свет и горят как угли. Диана сделала невозможное. Я смотрю на своё лицо и вижу ту, кто не отступит. Красные губы. Дымчатые глаза. Стрелки, острые как лезвия. В дверь стучат. Я знаю этот стук — три коротких, пауза, ещё два. — Выходи, Туманова, — голос Этери Георгиевны. — Твоя очередь. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. И ещё. Выхожу в коридор. Этери Георгиевна стоит с планшетом, смотрит на меня цепким взглядом. Окидывает с ног до головы, останавливается на лице. — Диана делала? — спрашивает она. — Да. — Молодец. Правильно. Больше она ничего не говорит. Просто кивает в сторону выхода на лёд. Я иду. Кроссовки оставляю у бортика. Остаюсь в одних коньках, в одном платье, в одном лице, которое не моё, но которое сегодня станет моим. Выхожу на лёд. Арена огромна. Трибуны полны. Софиты бьют в глаза, и я щурюсь на секунду, привыкая. Я слышу, как объявляют моё имя. Как диктор произносит: «Representing Georgia — Arina Tumanova». В этот момент я чувствую это. Огонь. Тот самый, о котором говорила мама. Я встаю в стартовую позу. Спиной к зрителям. Голова опущена. Жду. Музыка начинается. И я превращаюсь в ту, кто не боится.

***

Музыка стихла. Я стою в центре льда, руки всё ещё в стороны, голова поднята, и не могу пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горят. Ноги дрожат — не от страха, от напряжения, от того, что я выложила всё до капли. В зале грохочут аплодисменты. Я опускаю руки. Делаю вдох. Выдох. И вдруг понимаю, что ноги меня больше не держат. Колени подгибаются, и я медленно, почти грациозно, опускаюсь на лёд. Сажусь прямо посередине, вытянув ноги вперёд. Юбка платья расправляется вокруг меня алым облаком, розы на плечах вздрагивают. Я смотрю на свои коньки. Смотрю на лёд, который только что был моим полем боя, а теперь стал просто холодной поверхностью. Смотрю на свои руки — они всё ещё подрагивают. Я сделала это. Я не знаю, как. Не знаю, чисто или нет. Не знаю, что скажут судьи. Но сейчас это не важно. Сейчас я просто сижу на льду, и внутри меня — тишина. Та самая, которая приходит только после того, как ты отдал всё. Аплодисменты не стихают. Я поднимаю глаза. И в этот момент — сначала один, потом второй, потом десятками — на лёд начинают падать игрушки. Мягкие, разноцветные, они летят с трибун, как разноцветный дождь. Плюшевые мишки, зайцы, собаки, какие-то странные зелёные монстры — всё это падает на лёд, отскакивает, катится, замирает. Я сижу в центре этого дождя и не могу поверить. Это мне. Они бросают их мне. В голове всплывает то, что говорила Алиса: "Когда зрители бросают игрушки — значит, ты достучалась. Значит, ты заставила их чувствовать". Я не верила тогда. Думала, это просто традиция. Но сейчас, сидя на льду под этим плюшевым дождём, я понимаю — это не традиция. Это ответ. Это они говорят мне: "Мы видели. Мы чувствовали. Мы с тобой". На лёд выбегают дети — маленькие фигуристы в ярких курточках, которые собирают игрушки в большие пластиковые мешки. Они шустрые, смешные, некоторые спотыкаются на льду, но тут же встают и бегут дальше. Я смотрю на них и улыбаюсь. Усталость всё ещё держит меня, но внутри становится тепло. Прямо передо мной падает белый зайчик. Пушистый, с длинными ушами и розовым носом. Он приземляется на лёд и замирает, глядя на меня чёрными бусинками глаз. Я протягиваю руку и беру его. Он мягкий, тёплый от чужих рук. Я прижимаю его к груди, и почему-то на глаза наворачиваются слёзы. Глупо. Сижу на льду, в костюме Кармен, с красными губами и хищными стрелками, а в руках — плюшевый зайчик, и я готова разреветься. Я сжимаю его крепче. Дети собирают игрушки вокруг, но никто не подходит ко мне — будто чувствуют, что мне нужно ещё несколько секунд. Я сижу и смотрю, как один мальчик в синей куртке ловко подхватывает огромного медведя, как девочка в розовом тащит сразу двух зайцев, как они смеются и перекрикиваются. Время подходит. Нужно вставать. Нужно ехать к бортику, к Этери Георгиевне, к оценкам. Я беру зайца под мышку, упираюсь руками в лёд и поднимаюсь. Ноги слушаются, но всё ещё дрожат. Делаю несколько шагов, набирая скорость, и еду к бортику. Краем глаза замечаю маленькую девочку. Она стоит в стороне от других детей, пытается утащить огромного плюшевого медведя — коричневого, почти с неё ростом. Медведь тяжёлый, девочка тащит его за лапу, но он не сдвигается с места. Она пыхтит, краснеет, но не сдаётся. Я меняю траекторию, собираясь подъехать и помочь. Уже открываю рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент девочка поддевает медведя ногой, подталкивает, хватает обеими руками и, вся покрасневшая, но довольная, утаскивает его прочь. Я замираю на месте. Смотрю на эту маленькую девочку, которая не попросила помощи. Которая справилась сама. Которая тащит свою игрушку, такую же большую, как она сама, и улыбается во весь рот. Внутри что-то щёлкает. Я вспоминаю себя маленькой. Такую же упрямую. Такую же "сама". Я поднимаю руки вверх, развожу их в стороны, изображая отчаяние — ну вот, не успела помочь. Потом складываю их на груди и делаю обиженное лицо, надуваю губы. Наигранно, по-детски. Девочка оборачивается, видит меня, и её глаза становятся огромными. Она узнаёт. Она понимает, что это я разыгрываю для неё маленькое представление. И смеётся. Заливисто, звонко, запрокидывая голову. Я улыбаюсь ей в ответ, машу рукой, и она машет мне свободной рукой, продолжая тащить медведя. Я разворачиваюсь и еду к бортику. Этери Георгиевна ждёт меня у выхода. Она стоит, скрестив руки на груди, лицо привычное — сосредоточенное, серьёзное. Но когда я подъезжаю, я замечаю краем глаза — уголок её губ чуть дёрнулся. Она видела. Всю эту сцену с девочкой и медведем. — Хорошо, — говорит она коротко. — Давай сюда. Она протягивает руку, и я хватаюсь за неё, перелезая через борт. Ноги всё ещё дрожат, и я на секунду опираюсь на неё, прежде чем встать на твёрдый пол. Она не отстраняется. Ждёт, пока я выпрямлюсь. Потом снимает с себя тёплую олимпийку и накидывает мне на плечи. — Замёрзнешь, — говорит она таким тоном, будто это не забота, а просто констатация факта. — Ты вся мокрая. Я не спорю. Олимпийка пахнет её духами — чем-то цветочным, строгим, дорогим. Я засовываю руки в рукава, и она помогает мне поправить воротник. — Зайца не потеряй, — кивает она на белого зайца, которого я всё ещё прижимаю к груди. Я киваю. Знаю. Но сейчас мне просто нравится его держать. — Пошли, — она берёт меня под локоть и ведёт в зону Kiss & Cry. Белый диванчик стоит прямо у льда, под огромным экраном. Я сажусь, и Этери Георгиевна опускается рядом. Зайца я кладу на колени, придерживая рукой. Камеры уже на нас. Я чувствую их, но не смотрю. Смотрю на экран, где сейчас показывают повтор моего проката. Вот я начинаю. Вот первый четверной. Вот дорожка шагов. Я не помню этого. Смотрю как будто на чужую программу. — Оценки скоро, — говорит Этери Георгиевна. Я киваю. И вдруг понимаю, что мне всё равно. Не в том смысле, что я не хочу высоких баллов. А в том, что я уже получила главное. Я сделала это. Я вышла и сделала. Я поднимаю руку и показываю сердечко. Прямо в камеру. Для мамы. Для команды. Для тех, кто бросал игрушки. Для маленькой девочки, которая сама утащила медведя. Потом поднимаю зайца и прижимаю к щеке. На большом экране появляется крупный план — я с зайцем, в чужой олимпийке, с алым ртом и чёрными стрелками. Зрители на трибунах видят и начинают хлопать. Я смотрю на экран и вижу, как Этери Георгиевна поправляет мне олимпийку на плече. Потом — её рука поднимается выше, и она аккуратно убирает выбившуюся прядь волос, заправляя её в пучок. Этот жест такой... неожиданный. Она редко прикасается к нам без необходимости. А тут — просто поправила. Просто чтобы я выглядела хорошо на камеру. Или... может, не только для камеры. Я поворачиваю голову и смотрю на неё. Она смотрит на экран, лицо спокойное, сосредоточенное. Но я вижу — краем глаза, уголком губы — она почти улыбается. Я сжимаю зайца крепче. Табло загорается. Я поднимаю глаза. Там моё имя. Моя… страна. Мои оценки. Я не сразу понимаю, что это значит. Цифры плывут перед глазами. Слишком высокие. Слишком... — Первое место, — говорит Этери Георгиевна. — Ты выиграла. Её голос ровный, спокойный. Но я слышу в нём то, что она не говорит вслух. Гордость. Я смотрю на экран, на свои оценки, на табло, где написано "1". Потом на зайца в своих руках. Потом на Этери Георгиевну. — Спасибо, — говорю я. И это слово вбирает в себя всё. За тренировки. За крики. За то, что не дала мне сломаться. За олимпийку на плечах. За прядь, заправленную в пучок. Она не отвечает. Просто кивает. Но я вижу, как её губы наконец-то складываются в улыбку. Маленькую, едва заметную, но настоящую.

***

Я не ухожу. После Kiss & Cry меня никто не тянет в раздевалку. Этери Георгиевна только кивает: "Жди здесь, сейчас лёд подготовят для награждения". И уходит куда-то по своим делам, оставляя меня с зайцем в руках и с улыбкой, которую я не могу стереть с лица. Я стою у бортика, привалившись к мягкому ограждению, и смотрю, как рабочие выезжают на лёд. Они заливают неровности, подправляют поверхность, готовят её к церемонии. Гулкая тишина накрывает арену — зрители не ушли, но стихли. Кто-то потянулся к буфету, кто-то просто сидит на местах, листая телефон, переваривая увиденное. Я перевариваю тоже. Пальцы гладят заячьи уши. Я всё ещё не верю. Первое место. Гран-при США. Я — первая. — Арина! Голос звонкий, радостный, и я не успеваю обернуться, потому что меня обхватывают сзади. Тёплые руки смыкаются на моих плечах, кто-то утыкается подбородком мне в плечо. Я узнаю этот смех. Изабо. — Ты! — выдыхаю я и разворачиваюсь в её объятиях, чтобы обнять в ответ. — Поздравляю! — Это ты поздравляю! — она сияет. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят. — Второе место! Моё лучшее! Я так счастлива! — Второе — это огромный успех, — говорю я искренне. — Ты была невероятна. Я смотрела с бортика. — А я смотрела твой прокат! — Изабо всё ещё держит меня за руки, не отпускает. — Ты знаешь, что я плакала? В середине, когда ты упала на колено и протянула руку... я сидела и ревела. Моя мама сказала: "Ты что, с ума сошла, это же соперница". А я говорю: "Мама, она не соперница, она художник". У меня перехватывает горло. Я не знаю, что на это ответить. Просто сжимаю её пальцы в ответ. — Мы же знакомы пару дней, — говорю я тихо. — А кажется... — Кажется, что сто лет, — заканчивает она. — Я тоже это чувствую. Знаешь, это бывает. Когда люди... как это по-русски? Родственные души? — Да, — киваю я. — Родственные души. Мы стоим у бортика, две фигуристки в ярких костюмах — я в своей чёрно-красной Кармен, она в серебристо-голубом платье с блёстками, таком же воздушном, как её прокат. Зайца я зажала под мышкой, чтобы не мешал, но не выпускаю. — У тебя есть заяц! — замечает Изабо. — Это тебе бросили? Я видела, как дети собирали, но не разглядела, кто что поймал. — Он первый прилетел, — я поднимаю зайца. — Я даже не знаю, с какого сектора. Но он мой теперь. — Красивый, — она трогает его ухо. — Белый. Как первый снег. — Как лёд, — поправляю я. — Тоже белый и холодный. Но мягкий внутри. Изабо смеётся, и я смеюсь вместе с ней. Мы болтаем о том, о сём. О её программе, о моей. О том, как страшно было прыгать последний каскад. О том, что она не спала всю ночь, а я спала, но видела во сне, что выхожу на лёд в пижаме. — Представляешь? — рассказывает Изабо. — Выхожу, а на мне пижама в единорогов. И судьи такие серьёзные, и музыка играет, а я в пижаме. И никто не замечает! — Мне кажется, ты и в пижаме выиграла бы, — говорю я. — О, это комплимент! — она прижимает руки к груди. — Я запомню. Из колонок раздаётся голос диктора. Объявляют начало церемонии награждения. Мы обе поворачиваемся к центру арены. Рабочие уже ушли. Лёд блестит свежей заливкой, чистый, белый, идеальный. В центре — пьедестал. Три ступени. Самая высокая — посередине. Моя. — Пора, — говорит Изабо. — Удачи. — Удачи, — отвечаю я. Мы идём к выходу на лёд. Я отдаю зайца помощнице Этери Георгиевны — та обещает вернуть его в целости. И выхожу на лёд. --- Первой объявляют японку. Она занимает третье место. Маленькая, хрупкая, в тёмно-синем платье, которое делает её похожей на ночное небо. Она выезжает на лёд под аплодисменты, и я хлопаю вместе со всеми. Она улыбается, но сдержанно, по-японски. Поклон. Встаёт на нижнюю ступеньку. Потом объявляют Изабо. Серебряная медаль. Изабо выезжает на лёд, и я слышу, как трибуны взрываются. Американцы любят своих. Они кричат, свистят, хлопают. Изабо поднимает руки, приветствуя их, и на её лице — такая счастливая улыбка, что у меня самой сердце заходится. Она подъезжает к пьедесталу, обнимает японку, та улыбается ей в ответ. Изабо встаёт на вторую ступень. — И первое место, — голос диктора разносится по арене. — Представляющая Грузию — Арина Туманова! Я выезжаю на центр. Аплодисменты — громкие, настоящие. Я не ожидала такого. Я не американка, не японка, у меня нет здесь своей армии фанатов. Но они хлопают. Они встают. Кто-то кричит что-то, я не разбираю слов, но чувствую — это доброе. Я подъезжаю к пьедесталу. Изабо протягивает мне руку, и я сжимаю её. Японка тоже улыбается и кивает. Я обнимаю их обеих — сначала Изабо, потом японку, неловко, но искренне. Потом поднимаюсь наверх. Ступенька твёрдая под коньками. Я встаю на неё, поворачиваюсь лицом к залу, и в этот момент чувствую — всё. Я здесь. Я на вершине. Я улыбаюсь. Не той улыбкой, которую включают для камер. Настоящей. Растерянной. Счастливой. Из бокового прохода выходит женщина. Я узнаю её — Мэрайя Белл. Легенда американского фигурного катания. Она улыбается, подходит к пьедесталу, и начинается церемония. Сначала она подходит к японке. Вручает ей медаль — тусклый блеск бронзы на тёмно-синем платье. Жмёт руку. Дарит маленький букетик — не настоящие цветы, я вижу, что-то декоративное, но красивое. Потом — Изабо. Мэрайя обнимает её, как старшая сестра, и Изабо сияет. Серебряная медаль ложится на её грудь, и она прижимает к себе букетик. Потом Мэрайя поднимается ко мне. — Поздравляю, — говорит она, и голос у неё тёплый, мягкий. — Это было красиво. Правда. — Спасибо, — отвечаю я. Она вешает медаль мне на шею. И я чувствую её вес. Не тяжёлый, но ощутимый. Металл прикасается к груди через кружево платья. Я смотрю вниз — на медали выгравировано: "Skate America 2024". Мой первый крупный титул. Мэрайя вручает мне букетик. Я беру его, чувствую под пальцами пластик. Не настоящие цветы, но они красивые — белые и золотые, перевязанные лентой. Я сжимаю их крепче. Она жмёт мою руку, и я жму в ответ. Твёрдо. По-спортивному. Потом подходит мужчина в строгом костюме — президент федерации фигурного катания США. Он что-то говорит, я не вслушиваюсь, просто жму руку и улыбаюсь. Потом ещё кто-то. Потом ещё. Я стою на верхней ступеньке, и мимо меня проходят люди, пожимают руки, говорят слова, которых я не запоминаю. Но я чувствую — это важно. Это момент, который останется. Когда все официальные лица проходят, нас выводят на центр для фотографов. Мы втроём — я, Изабо и японка. Три фигуристки, три страны, три медали. Фотографы кричат: "Smile!", "Look here!", "Together!" Изабо обнимает меня за талию, я прижимаю к себе букет, японка встаёт с другой стороны. — Скажи что-нибудь смешное, — шепчет Изабо. — Почему? — Чтобы мы улыбались по-настоящему. А не этими своими парадными лицами. Я думаю секунду. Потом говорю: — Я сегодня во сне каталась в пижаме с единорогами. Изабо начинает смеяться первой. Я следом. Момока не понимает, но видит, что мы смеёмся, и тоже улыбается, прикрывая рот рукой. Фотографы щёлкают без остановки. Потом церемония заканчивается. Мы съезжаем с пьедестала, и я чувствую, как тяжелеют ноги. Всё-таки усталость берёт своё. Но я не хочу уходить. Хочу ещё немного побыть здесь, на этом льду, с этой медалью на груди. Смотрю на медаль. Смотрю на букет. Смотрю на пустые трибуны, которые постепенно заполняются людьми, возвращающимися с перерыва. Я выиграла. Я, Арина Туманова, девятнадцать лет, фигуристка из России, выступающая за Грузию, только что выиграла Гран-при США. Я убираю медаль и еду к бортику. Там меня ждут. Этери Георгиевна с каменным лицом и белым зайцем под мышкой. Настя, Диана, Глеб, Ника, Лука — все они машут мне с трибун. Я поднимаю руку и машу в ответ. Потом спрыгиваю со льда, и Этери Георгиевна накидывает мне на плечи олимпийку. — Замёрзла? — спрашивает она. — Нет, — вру я. Она смотрит на меня, качает головой, но ничего не говорит. Просто поправляет воротник и протягивает зайца. — Держи. Не потеряй. Это теперь твой талисман. Я беру зайца. Прижимаю к груди вместе с букетом. — Поехали, — говорит Этери Георгиевна. — Завтра у тебя пресс-конференция. Потом перелёт. Отдыхать будешь в самолёте. Я киваю. Иду за ней, чувствуя тяжесть медали на груди, мягкость зайца в руке, запах цветов из пластикового букета. Выхожу в коридор. Оттуда — в раздевалку. Оттуда — в новую жизнь.