Без права на ошибку

7 ноября 2024. Я сижу на белой кушетке в маленьком кабинете и смотрю на плакаты на стенах. Схемы суставов, строение стопы, анатомия голеностопа. Я знаю эти картинки наизусть — видела их во всех клиниках, где лечилась за последние годы. Москва, Санкт-Петербург, теперь — Тбилиси. Врача зовут Лука, без отчества, в Грузии они неактуальны. Он вошёл пять минут назад — мужчина лет пятидесяти, с аккуратной сединой в волосах и спокойными, неторопливыми движениями. Надел очки, взял мою карту, спросил, что случилось. — Обе ноги, — сказала я. — Правая больше. Опухоль, боль при движении. Давление, которое не проходит уже неделю. Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Попросил разуться, показать. Сейчас он сидит напротив на низком стульчике, держит мою правую ногу в своих руках. Осторожно ощупывает лодыжку, поворачивает, нажимает на косточку. Я морщусь, но терплю. — Здесь больно? — спрашивает он, нажимая чуть выше. — Да. — А здесь? — Меньше. Он кивает. Переключается на левую ногу. Такая же процедура — ощупывает, поворачивает, нажимает. Я смотрю на его лицо, пытаясь угадать, что он думает. Но Лука невозмутим. — Рентген делали? — спрашивает он, отпуская мою ногу. — Нет. Только сегодня пришла. — Тогда сделаем. Но, судя по всему, ничего серьёзного. — Что значит — ничего серьёзного? — я чувствую, как внутри поднимается надежда. — Ушиб, — он снимает очки, протирает их мягкой тканью из кармана халата. — Сильный ушиб. Возможно, от постоянных нагрузок. Но кости целы, связки не порваны. — Точно? — Рентген покажет точно, — он надевает очки обратно. — Но я почти уверен. Я выдыхаю. Не замечала, что задержала дыхание. — Отёк спадёт через несколько дней. Покой, холод, компрессы, возвышенное положение, — перечисляет он привычно. — Вы знаете, наверное. Спортсмены обычно знают. — Знаю, — киваю я. — Я выпишу мазь для рассасывания гематом. И рекомендую снизить нагрузки. Хотя бы на неделю. — Я не могу, — говорю я. — У меня через несколько недель соревнования. Он смотрит на меня. В его глазах — понимание, но не одобрение. — Я не говорю "не тренироваться", — говорит он мягко. — Я говорю "снизить нагрузки". Прыжки на обеих ногах — исключить. Прыжки на правой — исключить. Вращения — минимизировать. Лёд — не больше часа в день. — Это невозможно, — я качаю головой. — У меня программа. Прыжки. Каскады. Я не могу... — Арина, — он перебивает меня, и в его голосе появляется твёрдость. — Вы можете. Или Вы хотите, чтобы через месяц у Вас был не ушиб, а перелом? Или хроническое воспаление, которое поставит крест на сезоне? Я молчу. Смотрю на свои ноги, на опухшие лодыжки, которые ещё минуту назад казались мне концом света. — Хорошо, — говорю я. — Неделя. — Неделя, — кивает он. — Потом повторный осмотр. Если отёк спал, а боли нет — можете возвращаться к полным нагрузкам. Постепенно. Я киваю. Он пишет рецепт, вырывает листок из блокнота, протягивая мне. — Лука, — говорю я. — Спасибо. — Не за что, — он улыбается. — Это моя работа. Я спускаюсь с кушетки, надеваю носки, кроссовки — снова не зашнуровываю до конца. Боль осталась, но она не страшная. Теперь я знаю, что у меня ушиб. Я уже собиралась уходить, когда Лука останавливает меня. — Арина, подождите, — говорит он. — Давайте измерим вашу стопу. Я замираю у двери, поворачиваясь. — Зачем? У меня тридцать седьмой размер. Всегда был. — Всегда — это когда? — он уже достаёт из ящика стола металлическую пластину — стопомер, старый, потёртый, но рабочий. — В прошлом году мерила, — говорю я. — Точно. — Давайте проверим. Снимите кроссовки. Я вздыхаю, возвращаюсь к кушетке, снимаю кроссовки, носки. Лука пододвигает стул, садится напротив. Я ставлю правую ногу на прибор. Он двигает бегунок, сверяется со шкалой. Хмурится. Двигает ещё раз. — Тридцать восьмой, — говорит он. — Что? — я не верю своим ушам. — Тридцать восьмой размер, — повторяет он. — Левая тоже. Он переставляет прибор, измеряет левую ногу. Тот же результат. Я смотрю на свои стопы, которые знаю наизусть. Которые шнуровала в одни и те же коньки три года. Которые болели, ныли, опухали, но я думала — это от нагрузок. От прыжков. От того, что я слишком много тренируюсь. — Не может быть, — говорю я. — Может, — он спокоен. — В Вашем возрасте стопа ещё растёт. Особенно при постоянных нагрузках. Отёк тканей, прилив крови... плюс выросшие мышцы. Это не редкость. Я молчу. Смотрю на свои ноги. Вспоминаю, как зашнуровывала коньки в Канаде. Как туго тянула шнурки, чтобы нога не болталась. Как давило, как немели пальцы. Я думала — это норма. Что так и должно быть. — Значит... — начинаю я и замолкаю. — Значит, Вы катались в коньках, которые Вам малы, — заканчивает он. — На размер. Это объясняет отёк. Постоянное сдавливание, нарушение кровообращения... к тому же нагрузки и прыжки. Неудивительно, что у Вас болели ноги. Я сижу, смотрю в одну точку. Перед глазами — Канада. Короткая программа. Тройной аксель. Произвольная. Четверной флип со степ-аутом. Я прыгала на больных ногах. В коньках, которые были мне малы. И выиграла. — Арина, — голос мужчины возвращает меня в реальность. — Вы в порядке? — Я выиграла, — говорю я тихо. — Два этапа Гран-при подряд. В коньках, которые мне малы на размер. Он смотрит на меня. В его глазах — уважение. — Это говорит о Вашей силе воли, — говорит он. — Но не о здоровье. Пожалуйста, купите новые коньки. Иначе через месяц вы вернётесь ко мне с хронической травмой. — Куплю, — киваю я. — Спасибо. Я встаю, надеваю носки, кроссовки. Ногам просторно — я замечаю это только сейчас. Им всегда было тесно. Я привыкла. Думала, что так нужно. Выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо регистратуры, мимо медсестры, которая желает мне удачи. Толкаю дверь, выхожу на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Я стою на крыльце, смотрю на серое небо, на прохожих, на машины. Вспоминаю своё выступление в Канаде. Как я прыгала тройной аксель. Как вращалась. Как выходила на каскады. И всё это — в коньках, которые давили, которые сжимали стопу, которые мешали кровообращению. Как я выиграла? Я не знаю. Наверное, просто не заметила. Сосредоточилась на музыке, на движениях, на образе. Забыла про боль. Отодвинула её куда-то глубоко, чтобы не мешала. И выиграла. Я достаю телефон. Пишу Этери Георгиевне: "У меня выросла нога. Коньки были малы. На размер". Она отвечает через минуту: "Ты шутишь?". "Нет". "Как ты выиграла?" "Не знаю. Просто каталась". Она молчит. Я смотрю на экран, жду. Потом — новое сообщение: "Ты железная. Но коньки купи новые. Сегодня же". Я улыбаюсь. Убираю телефон. Иду по улице, и внутри — странное чувство. Не гордость. Не удивление. Что-то другое. Может, осознание того, что я могу больше, чем думаю. Что моё тело сильнее, чем я предполагала. Что боль — это просто сигнал, а не приговор. Останавливаюсь посередине обочины, недолго думая достаю телефон и заказываю такси. Приложение показывает, что такси приедет через четыре минуты. Я поднимаю голову — небо серое, низкое, но дождя нет. Тбилиси живёт своей жизнью, кто-то спешит на работу, кто-то открывает магазин, кто-то выгуливает собак. Подъезжает белая машина. Я проверяю номер, открываю дверь, сажусь на заднее сиденье. — Здравствуйте, — говорит водитель, мужчина лет сорока с усталыми глазами. — Здравствуйте, — отвечаю я. — В магазин "Ice Line", пожалуйста. — Хорошо, — он кивает и выруливает на дорогу. Я смотрю в окно. Город проплывает мимо — старые дома с резными балконами, маленькие кафе, где пахнет кофе и выпечкой, деревья с жёлтыми листьями, которые ещё не опали. Водитель молчит, включил радио — тихая грузинская музыка, которую я не понимаю, но мелодия красивая. Я вспоминаю, как впервые приехала в Тбилиси. Как смотрела на эти же улицы и чувствовала себя чужой. А теперь — своя. Знаю, куда идти, знаю, где купить хлеб, знаю, как поздороваться по-грузински. Город стал моим. Пальцы сами тянутся к телефону. Открываю чат с Аделией и Дашей. Смотрю на последние сообщения — Аделия вчера скинула фото своего нового платья, Даша жаловалась на тренировки. Я начинаю печатать: "Девочки, я от врача" Аделия отвечает через секунду: "Ну что там? Не молчи!" Дашка: "Ты жива?" Я печатаю дальше: "Оказывается, у меня выросла нога. Коньки были малы на размер. Я каталась в маленьких коньках и выиграла два этапа подряд" Аделька: "ЧТО" Дашка: "Ты издеваешься?" Аделька: "Как ты вообще прыгала четверные? Как ты не умерла?" Я улыбаюсь. Набираю: "Не знаю. Просто не замечала. Ноги болели, думала — от нагрузок. А оказалось — коньки жмут" Дашка: "Арина, ты железная. Я бы на твоём месте уже давно плакала и ничего не делала" Аделька: "Ты теперь новые купишь?" Я: "Еду в магазин прямо сейчас" Аделька: "Смотри не ошибись с размером в этот раз" Я: "Спасибо, умная мысль" Дашка: "И не бери те, которые красивые. Бери те, в которых удобно" Аделька: "Даша, ты как моя бабушка" Дашка: "А ты как тот, кто покупает туфли на шпильке и потом жалуется" Я смотрю на экран и улыбаюсь. С ними, даже через телефон, через тысячи километров, я чувствую себя не одной. Машина останавливается у светофора. Я поднимаю голову, смотрю в окно. За стеклом — проспект Руставели, старые здания, люди, жизнь. Я узнаю этот район. Мы уже близко. Телефон снова вибрирует. Аделька: "Арина, ты только не геройствуй. Если врач сказал покой — отдыхай. Мы за тебя переживаем" Дашка: "И новые коньки не забудь разносить. Не выходи сразу в них на лёд" Я: "Спасибо, мамы" Аделька: "Мы серьёзно" Я: "Я знаю. Спасибо" Я убираю телефон, смотрю на улицу. Водитель сворачивает, и впереди появляется вывеска: "Ice Line — всё для фигурного катания". Стеклянная дверь, внутри горит свет. — Мы приехали, — говорит водитель. — Спасибо, — я достаю деньги, отдаю ему, выхожу. Я толкаю дверь и захожу. В магазине тепло и пахнет кожей — новыми коньками, которые рядами стоят на полках. Стены увешаны чехлами, шнурками, сумками для коньков. В углу — примерочная зона с зеркалом во весь рост и низкой скамейкой. Свет здесь мягкий, жёлтый, как дома. Из подсобки выходит консультант — молодой мужчина лет двадцати пяти, в синей форме, с аккуратной причёской. Увидев меня, он замирает на секунду. — Арина Туманова? — его глаза расширяются. — Да, — улыбаюсь я. — Ого... я видел Ваш прокат в Канаде! — он говорит быстро, взволнованно. — Вы были... это было... — он замолкает, подбирая слова. — Спасибо, — я чувствую, как щёки теплеют. — Вы, наверное, за чехлами? Или шнурками? — он уже поворачивается к стеллажу. — У нас есть новые модели, очень прочные, как раз для... — За коньками, — перебиваю я. Он замирает. Поворачивается ко мне с недоверием. — Простите? — Я за коньками, — повторяю я. — Нужны новые. Мой размер изменился. Он смотрит на меня, потом на мои ноги, потом снова на меня. — То есть... Вы всё это время... в старых? — В старых, — киваю я. — Они стали малы. Я только сегодня узнала. — Но как Вы... — он замолкает, не договаривая. — Прыгала и выигрывала? — я заканчиваю за него. — Не знаю. Наверное, просто не замечала. Он качает головой с таким выражением, будто я только что сказала, что катаюсь на коньках без лезвий. — Это... невероятно, — говорит он. — Ладно. Давайте подберём вам новые. Мы подходим к стеллажу с коньками. Он смотрит на мою обувь, потом на полки. — Какой размер вы носили? — Тридцать седьмой. А сейчас — тридцать восьмой. Он кивает, достаёт пару с полки. — Вот, попробуйте эти. Модель профессиональная, для прыжков. Жёсткая пятка, усиленная поддержка голеностопа. Многие спортсмены на неё переходят после травм. Я беру коньки, сажусь на скамейку. Снимаю кроссовки, стягиваю носки. Он отворачивается — тактично, чтобы не смотреть на мои босые ноги. Надеваю первый. Засовываю ногу внутрь. Просторно. Не так, как было. Не давит. Не жмёт. — Уже лучше, — говорю я. Я зашнуровываю до середины, встаю, делаю шаг. Конёк сидит плотно, но не сжимает. Я чувствую пятку — она на месте. Пальцам есть куда двигаться. — Походите, — советует он. — Сделайте несколько шагов. Привыкните. Я прохожу по магазину туда-обратно. Ноге хорошо. Странно — я даже не знала, что ноге может быть хорошо в коньках. Я привыкла к лёгкому давлению, к онемению после долгих тренировок. А здесь — нет. Только удобство. — Как ощущения? — спрашивает он. — Как будто впервые правильно надела коньки, — честно говорю я. — Всю жизнь ошибалась, а теперь поняла. Он улыбается. — Такое бывает. Спортсмены часто привыкают к боли и считают её нормой. Но норма — это когда вам удобно. Когда вы забываете, что у вас на ногах. Я киваю. Снимаю конёк, надеваю второй. Та же история — удобно, не жмёт, не давит. — Беру, — говорю я. Мы идём к кассе. — Арина, — говорит он. — Да? — Вы большая молодец. Правда. Что не сломались. И что пришли. Я расплачиваюсь картой, убираю телефон в карман. Консультант уже упаковал новые коньки в специальный чехол, но не отдаёт его сразу. — Арина, подождите секунду, — говорит он и уходит в подсобку. Я стою у кассы, смотрю на витрину с аксессуарами. Чехлы, шнурки, мешочки для обуви — всё такое маленькое, но важное. Сама я никогда не задумывалась об этом. Мне всегда всё выдавали. Но теперь, когда я сама выбираю, даже мелочи кажутся значимыми. Он возвращается через минуту с двумя парами чехлов в руках — одни твёрдые, пластиковые, для льда; другие мягкие, тканевые, для хранения. — Это Вам, — он протягивает их вместе с пакетом. — В подарок. Твёрдые — чтобы лезвия не тупить на бетонных полах. Мягкие — чтобы дома лежали, не царапались. Я смотрю на него с удивлением. — Спасибо, — говорю я. — Вы не обязаны. — Знаю, — он улыбается. — Но я хочу. Вы — пример для многих. И для меня в том числе. Пусть новые коньки служат Вам долго и не причиняют боли. Я принимаю пакет, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Спасибо, — повторяю я. — До свидания. Выхожу на улицу. В руках — пакет с новыми коньками, твёрдыми и мягкими чехлами. Правильного размера. Такими, в которых ногам будет удобно. Я смотрю на небо. Всё ещё серое. Но мне не холодно. Я иду пешком до дома. Улицы Тбилиси уже проснулись — кафе открываются, люди спешат по делам, где-то играет уличная музыка. Я иду медленно, чувствуя, как асфальт пружинит под ногами. Ногам просторно. В кроссовках, не в коньках. Но даже так я замечаю, как непривычно легко. Вспоминаю, как утром сидела у врача. Как он измерил мою стопу. Как сказал: "Тридцать восьмой". Как я не поверила. А теперь иду домой с новыми коньками, и внутри — странное, щемящее чувство. Не эйфория. Спокойствие. Знание, что теперь всё будет иначе. Я подхожу к своему дому. Старая тбилисская постройка, с резным балконом и потрескавшейся краской на ставнях.Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь ключом. В квартире тихо.Я одна. Мама осталась в Москве, у неё работа, её жизнь. Мы созваниваемся почти каждый день, но живём раздельно. Я привыкла. Спортсмены вообще привыкают жить в разъездах, в одиночестве, в номерах отелей. Но своя квартира — это другое.Здесь можно выдохнуть. Я ставлю пакет с коньками в коридоре, снимаю кроссовки, прохожу на кухню. Кухня маленькая, уютная. На столе — букет сухоцветов в керамической вазе, который я купила на рынке в прошлый выходной. На холодильнике — магниты из городов, где я была. Челябинск, Таллин, Алматы, Торонто. Теперь, наверное, появится и Галифакс. Я ставлю чайник. Жду, пока закипит. Достаю кружку — белую, с грузинским орнаментом, которую мне подарила Мариам. Насыпаю заварку, заливаю кипятком. Сажусь за стол. Телефон в руке. Я открываю новостные паблики по фигурному катанию — сначала русские, потом международные. Листаю ленту. На глаза попадается заголовок: "Илья Малинин готовит новую произвольную к финалу Гран-при". Я читаю, но не вникаю. Обычные новости. Обычные интервью. Дальше — ещё один заголовок: "Каори Сакамото: "Я хочу кататься как можно дольше"". Открываю, читаю. Каори говорит о любви к фигурному катанию, о мечтах, о том, что возраст — не помеха. Улыбаюсь её словам. Потом — короткая заметка о моей победе в Канаде. "Арина Туманова: вторая победа на Гран-при подряд". Я смотрю на свою фотографию — на пьедестале, с медалью, с улыбкой. Кажется, что это было не со мной. Или было, но с кем-то другим. Я откладываю телефон. Чай уже заварился, я наливаю его в кружку, грею ладони о тёплые стенки. Пью маленькими глотками. В окне кухни видно старый двор, деревья, которые уже почти голые, и небо, которое начинает светлеть. Я смотрю на экран телефона, на заголовки, на лица других фигуристов. Каждый из них тоже борется. Каждый проходит через боль, через сомнения, через падения. И каждый решает сам — оставаться или уходить. Я делаю ещё один глоток и снова беру телефон. Листаю дальше. Следующий заголовок заставляет меня улыбнуться: «Пётр Гуменник устроил джем-сейшн на саксофоне после тренировки». Я открываю новость, смотрю короткое видео — Пётр стоит в пустом коридоре, закрыв глаза, и играет что-то джазовое, тягучее. Я не знала, что он умеет. Раньше мы пересекались на сборах в Новогорске, он всегда был тихим, сосредоточенным. А теперь — саксофон. У людей открываются таланты, когда их ищешь. — Молодец, — говорю я вслух пустой кухне. — Хорошо, когда есть что-то кроме льда. Листаю дальше. Заголовок уже не такой приятный: «Изабо Левито снялась с этапа Гран-при в Финляндии». Я хмурюсь. Изабо — сильная фигуристка, мы подружились в Техасе. Она всегда весёлая, энергичная, говорит, что не боится ошибок. Пишут, что она к сожалению не проходит финал Гран-при. Я вздыхаю. Изабо. Жаль. Я напишу ей позже, спрошу, как дела. Мы не переписываемся часто, но она всегда отвечает быстро, с кучей смайликов и восклицательных знаков. Листаю дальше. «Этап Гран-при у юниоров в России: кто удивил судей?» Я открываю, смотрю результаты. Новые имена, которые я не знаю. Девочки прыгают тройные аксели, мальчики — четверные. Я вспоминаю себя в их возрасте. Как я падала, вставала, снова падала. Как боялась, что никогда не вырасту в большой спорт. А теперь они — там, где была я. И кто-то из них, может быть, станет следующим чемпионом. Я откладываю телефон. Чай почти допит, осталось на дне. Смотрю по сторонам. Кухня, свет, тишина. В квартире только я. Обычно я не замечаю одиночества. Спортсмены привыкают. Тишина, которая не пугает, но заставляет задуматься. Я встаю, иду в коридор. Достаю из пакета новые коньки. Кожа блестит, лезвия сверкают — ни одной царапины, ни одного следа. Они пахнут новизной, как новая одежда, как только что купленная книга. Рядом — твёрдые чехлы. Я достаю их, надеваю на лезвия. Пластик плотно обхватывает металл, защищая его от пола. Не хочу портить лезвия до того, как встану на лёд. И пол в квартире не хочу царапать — он деревянный, старый, федерация выделила мне эту квартиру, и я должна беречь её. Я беру коньки в руки, возвращаюсь на кухню. Сажусь на стул, ставлю их на пол рядом с собой. Потом надеваю — прямо так, в носках. Зашнуровываю не туго, просто чтобы нога привыкла. Ноге удобно. Не жмёт. Не давит. Я сгибаю стопу, разгибаю — лезвия в чехлах глухо стучат по полу. — Ну что, — говорю я конькам. — Будем привыкать друг к другу. Я встаю, делаю несколько шагов по кухне. Коньки в чехлах скользят, но не царапают. Я чувствую, как они держат ногу, как пятка сидит на месте. Хорошо. Очень хорошо. Я хожу по квартире — из кухни в коридор, из коридора в комнату. Коньки стучат, лезвия в чехлах издают глухой, мягкий звук. Я привыкаю к новому ощущению. К тому, что не больно. К тому, что удобно. Останавливаюсь у зеркала в прихожей. Смотрю на себя — в джинсах, свитере, с коньками на ногах. Выгляжу глупо. Но внутри — тепло. Новые коньки. Новый размер. Новая жизнь. Я разворачиваюсь и иду дальше, делая круги по квартире. Туда-обратно. Туда-обратно. Чехлы глухо стучат по половицам. Лезвия молчат. Я разношу коньки. Дома. На паркете. Чтобы на льду было легче. Потому что когда выйду на настоящий лёд — они должны быть моими. Полностью. Без боли. Без сомнений. Я хожу по квартире, чувствуя, как новые коньки постепенно привыкают к моим ногам. Чехлы глухо стучат по половицам, лезвия молчат. Я делаю круг по кухне, выхожу в коридор, прохожу в комнату, возвращаюсь обратно. Туда-обратно. Туда-обратно. Телефон я взяла с кухни — он лежал на столе, и я захватила его, чтобы было не так скучно. Теперь я иду и листаю ленту, одной рукой держась за телефон, другой — балансируя в коньках на паркете. Первым в ленте попадается пост Саши Трусовой. Она теперь Игнатова, но я всё равно думаю о ней как о Трусовой. На фото — она с мужем, они стоят у ёлки, хотя до Нового года ещё далеко. Просто соскучились по празднику, наверное. Я ставлю лайк. Саша всегда была для меня примером — её прыжки, её характер, её умение идти до конца. Мы не близки, но я восхищаюсь ею. Дальше — Алиса Лью. Она выложила видео с тренировки: какой-то новый каскад, тройной лутц — тройной тулуп, чисто, с хорошим выездом. В подписи — смеющиеся эмодзи и «готовимся к возвращению». Я улыбаюсь и тоже ставлю лайк. Алиса сильная. Она справится с травмой и вернётся. Потом — Юма Кагияма. Он выложил фото из Японии, на фоне гор, в тёплом свитере и с чашкой кофе в руках. Без подписи, просто вид. Красиво. Я лайкаю и его. Юма — один из тех, кто вдохновляет своей техникой и спокойствием. На льду он кажется невозмутимым, но его программы всегда наполнены чувством. Я прохожу мимо стены, поворачиваю в коридор. Коньки уже почти не чувствуются — я привыкаю. Шнуровка держит ногу, пятка на месте, пальцам не тесно. Хорошо. Телефон снова в руке, я листаю дальше. И натыкаюсь на пост. Аккаунт называется «ATumanova_team». Моё имя. Моя фамилия. Команда… Я замираю. В прямом смысле — перестаю двигаться. Но тело уже идёт по инерции, и я не успеваю среагировать. Плечо врезается в косяк двери. Я теряю равновесие — на секунду, не падаю, но чудом удерживаюсь, хватаясь за стену. Коньки скользят по полу, чехлы издают противный скрип. — Блять, — шепчу я, прижимаясь спиной к стене. Сердце колотится где-то в горле. Не от испуга. От того, что я увидела на экране. Я поднимаю телефон, смотрю на пост. Фан-страница. Моя фан-страница. На аватарке — моё фото с пьедестала в Канаде. Я стою с медалью, улыбаюсь, в руках — флаг Грузии. В профиле — уже почти тысяча подписчиков. Посты с моими прокатами, тренировками, фотографиями из интервью. Кто-то ведёт это. Кто-то тратит на это время. Кто-то делает это для меня. Я смотрю на экран, не веря своим глазам. Последний пост — видео из Канады, мой прокат. Нарезка самых красивых моментов: тройной аксель, вращение, дорожка шагов, финальный поклон. Подпись: «Наша Арина снова доказала, что она лучшая. Следующая остановка — Финал Гран-при». Я читаю комментарии. Кто-то пишет на грузинском, кто-то на русском, кто-то на английском. «Ты наша гордость», «Какая грация», «Мы верим в тебя». Я стою у стены, в коньках, в своей пустой квартире, и смотрю на экран. Глаза щиплет. Не от света. От чего-то другого. Я прокручиваю ленту дальше. Посты с мастер-класса в Тбилиси — кто-то прислал фото, как я сижу на корточках перед мальчиком, который плакал. Как вытираю ему слёзы. Подпись: «Арина не только чемпионка, но и человек с большим сердцем». «ATumanova_team». Кто-то создал это. Кто-то ведёт. Кто-то считает меня достойной. Я делаю глубокий вдох. Отрываюсь от стены. Делаю шаг — коньки слушаются. Ещё шаг. Иду дальше по коридору, но теперь смотрю под ноги. Боюсь снова врезаться. Телефон я не убираю. Листаю дальше. Каждый пост, каждый комментарий — как маленький подарок. Я не знаю этих людей. Но они знают меня. Они верят в меня. Я дохожу до конца коридора, разворачиваюсь. Иду обратно. В руке — телефон. В груди — что-то тёплое, что не объяснить словами. Я смотрю на экран и не могу оторваться. Пальцы сами нажимают кнопку «Подписаться». Это странно — подписываться на свою фан-страницу. Но почему-то хочется. Хочется видеть, что они обо мне пишут. Хочется знать, что люди думают. Что чувствуют. Может, это эгоистично. Может, глупо. Но я нажимаю. Подписка подтверждена. Теперь я — одна из тысячи. Я листаю дальше. Пост за постом — мои фото с соревнований, тренировок, интервью. Кто-то делает нарезки моих прыжков, кто-то пишет длинные тексты о моём пути. Я читаю, и внутри становится теплее. Потом я натыкаюсь на один пост. И замираю. Фото — я на пьедестале в Канаде. Стою на верхней ступеньке, в руках — медаль, которую я только что получила. На мне платье произвольной программы, волосы растрепались после проката, но я улыбаюсь. Настоящей улыбкой. Не для камер. Просто потому что счастлива. Надпись сверху: «Гордимся тобой, Огненная Риша». И смайлик — сердечко в огне. Я смотрю на экран и не могу пошевелиться. Огненная Риша. Никто меня так никогда не называл. Не придумывал прозвищ. Не дарил таких слов. Я всегда была просто Ариной. Тумановой. Фигуристкой России, а теперь из Грузии. А теперь — Огненная Риша. Огонь. Риша. Моё имя, но другое. Моё, но не моё. Я стою у стены, в коньках, в своей пустой квартире, и чувствую, как к горлу подступает комок. Глаза щиплет. Не от света. От этих слов. От этого сердечка в огне. Они придумали для меня имя. Как для героини. Как для кого-то, кто важен. Я перечитываю надпись ещё раз. Потом ещё. Огненная Риша. Я убираю телефон в карман и продолжаю ходить по квартире. Коньки стучат по паркету, чехлы глухо скрипят. Я делаю круг, потом ещё один. В голове — эти слова. Они крутятся, как мелодия, которую забыть нельзя. Огненная Риша.