Гуф

«Я когда записывался на тренировки, я не выбирал время, я просил записать меня с Ильей. Находясь с ним на льду был поражен насколько он талантлив...»

***

      На что способен человек, которого сломали с громким хрустом чужой победы? На что способен человек, который разбивался на этом треклятом льду каждый день ради золота, что блестит в его волосах? На что способен человек, который за четыре минуты похоронил всю надежду фигурного катания? Никто не знает. Никто не знает, потому что весь мир скрючился в невыносимом спазме жгучей боли, которая выжгла всё, что принесла эта ебучая Олимпиада.       Мода Италии оказалась лишь красивой обёрткой, когда всё остальное начало пахнуть гнилью разлагающейся надежды. Надежды, которая была в абсолюте у каждого с именем Илья. Бог пал. Бог был свергнут с небес с медленно потухающей цифрой «один» на лбу. Король остался без своей ледяной короны. И будь проклят день, когда возвели в лик святых мальчика, что покорил четыре с половиной оборота в своих покацанных от падений коньках. Будь прокляты все и каждый, кто нарёк его олимпийским чемпионом. Будь проклят каждый, кто отвернулся от экрана в слезах, лишь бы не видеть свои неоправданные надежды.       Мы все должны тебе, Илья. Должны за то, что у тебя отняли. Вырвали. Сломали. Он падал, а мы лишь считали обороты. Мы лишь смотрели на бабочек, что вылетали. Так рушилась броня, сотканная из тончайшего льда.       Никогда.       Никогда.       Никогда.       Никогда не вешать медали заранее. Теперь это как молитва в голове у каждого — у спортсменов, тренеров, родителей, зрителей. Бьётся забитой птицей, чтобы точно не посметь. Больше не отнять то, что всегда и безоговорочно принадлежит ему — и больше никому.       Никто не постигнет. Никто не поймёт. Весь мир замер в горе. Весь мир замёрз этой зимой. Весь мир стал ледяным изваянием, потому что ice baby разбился. Сломался. На мелкие кусочки. На иголки. Разлетелся так, что не соберёшь. Руки, что были в чёрных перчатках, покрылись ссадинами и коркой, чуть подёрнутой голубой кровью.       Нам хочется её слизать.       Сцеловать. Хочется ползать у его ног, как у самого олимпийского чемпиона, который уже понимает, что это точно не абсолют победы. Точно не равная победа. А просто так — обстоятельство и время.       Хочется валяться и просить простить хотя бы за то, что сотворили.       Хотя бы за то, что отдали медаль слишком рано. Чемпион. Бог. Король. Синоним цифры «восемь» на табло. Талант и сила — синонимы слову «бесконечность». А рекорд… Он остаётся никем не побитым. В историю имя вписано слишком много раз. Это имя и есть история, которая живёт здесь и прямо сейчас. Не мёртв. Жив. Не сломан. Кости целы. Только душа вырывается из клетки, чтобы на прощание показать эмоции в голубых глазах. Чтобы слёзы дать нам созерцать там, где раньше была только радость.       Тот, кто не падает, упал.       Тот, кто докручивает, не докрутил.       Тот, кто рождён летать, оказался на льду в полном унижении.       И только, откинувшись назад во время сальто, отпустил себя. Позволил прожить. Позволил просто осознать, что всё. Всё. Золота не будет ближайшие четыре года. А может, вовсе окажется непокорённым. Может, ему не всё дано от Бога. Может, всё-таки стоит перед собой признать, что устал. Что сил больше не хватает. Что его самого больше не хватает. Нужен кто-то лучше. Кто-то талантливее. Кто-то, кто сможет получить золото в первый раз, разрушив грёбаное проклятие, которое не повторил только немой: «Фаворит никогда не выигрывает».       Хотелось быть исключением, а стал лишь очередным доказательством этой злоебучей аксиомы. Стал лишь восьмым, уже имея золотую медаль, которую другим подарил вместе с собой на блюдечке. Подмывает спросить: «А стоило ли оно того?» — и получить молниеносный ответ, как в комиксе про Флэша: «Нет». Это золото ничто по сравнению с тем, что он так бездарно проебал. Потерял, уже держа в руках. Выронил, уже будучи олимпийским чемпионом. Абсолютом чужих мечт и пошлых вздохов. Красивых стонов и слов о любви.       Будучи первым, стал восьмым.       А став восьмым, всё равно остался первым.       Туда-сюда — и нихера. Туда-обратно — и не изменишь. Не перепишешь. Только пожалеешь, оглянувшись назад хоть раз. Пожалеешь, вспомнив, что ты создал то, как они сейчас катают в погоне за тем, чтобы побить твой собственный рекорд в три сотки баллов.       На что способен человек, которого сломали?       Илья способен сжечь мир дотла.

***

«Уж очень он хорош…»

      Наблюдать, как четыре с половиной оборота снова покоряются, склонив голову перед тем, кто ещё вчера пробивал колени, — это слишком сильно. Слишком бьёт по голове. Слишком и одновременно недостаточно. Так сильно и так одновременно слабо. Хочется просто закричать от злости. Хочется расколотить эти грёбаные медали просто потому, что никто их недостоин. Посмешище в золотой обёртке. Слишком дорого стоила эта победа. Слишком дорого. Почти с десяток баллов, что отсудили. Примерно где-то семь прыжков. Пьедестал снова мимо кассы. Снова кража средь бела дня. Снова безнаказанно и без законов. Только с улыбкой и слезами на глазах.       Быть униженными и оскорблёнными. Быть покалеченными за четыре грёбаные минуты. Быть и не быть одновременно просто потому. Потому что один не покорился. А второй талант им показал. Остаётся только, как шавкам, теперь жаться по углам.       Не существует.       Не существует.       Не существует.       Ничего из этого не существует. Не существует того рокового дня, где оба остались вообще ни с чем. Их шестое и восьмое — как разделённый пьедестал, на который не позвали. На который не накрутили. И звучит это как насмешка того, кто талантами одарил. Костюмы — в журнал с модным прорывом, а сами — за бортом. Сами — никто и никак. Только утешенцы в пределах старых побед. Только музыка, что совсем не музыка, а слова, что в ушах звучат хрипотцой и идеальным английским — как для того, кто русский по рождению и душой.       Он русский даже с рэпом и флагом возле сердца. Русский, потому что не сдаётся. Потому что горит ебаным огнём. Полыхает. Ещё чуть-чуть — и растопит хренов лёд.       Ice, ice baby — я буду тебя любить, даже когда я буду на небе.       Илья, мы будем тебя любить, даже если ты перестанешь прыгать четыре с половиной оборота. Они и я будем любить не вопреки и не за что, а просто так. За то, что существуешь. За то, что взрываешься истерикой на этом треклятом льду разных чемпионатов и родной арены, где крутишь вензеля от нехер делать.       Любить теперь — как синоним русскому имени чужого американца. И пусть будет проклят тот, кто не видит, что ты — абсолют, который видит мир.       Сальто, прыжки — как крылья у ангела. Приземления без степ-аутов. Где-то на невидимом экране горит зелёный квадрат и бьётся рекорд. Мы все видим, видит и он. Всё видит и замирает, потому что невозможно. Невозможно. Глаза болят от великолепия, разбросанного вот тут, под его чёрными коньками. Великолепие, увы, не великолепного века. Красиво и жестоко. Будто режет не лёд — лица. Лица тех, кто, видя на экране, повторяли: «упади». Всем и самому себе назло. Назло врагам. Друзьям. И чемпионам, которые отходят в сторону, понимая, что их час прошёл. Часы отбили их время. Теперь только ему. И безраздельно. Ему — и больше никому.       Со сцены уходит каждый, если не второй. А он остаётся. Упирается ногами и руками. Цепляется зубцами. Злится и психует. Остаётся самим собой назло Арутюняну. Остаётся без сдержанности и вшивого терпения.       Ну как, Трусова, достоин он тебя?       Онегину кажется, что достоин. Истерика видна невооружённым глазом. Даже разглядывать, блять, не надо.       В голове музыка, но не та, что попадает в кровь без инъекций, через уши. В голове — слова великого посмертного классика, и нога чуть отбивает ритм коньком. Кажется абсурдным, но таким родным. Будто вот сейчас она играет на этом льду. Сюрреалистично и почти смешно. Либелы. Закрюки. Выкрюки. Слишком красиво. Слишком настолько, что болят глаза. Вот уж правда — он родился в ебаных коньках, и не поспоришь. Красивый, словно Аполлон. И со своего восьмого затыкает всех и каждого за пояс. Со своего восьмого кажется значимей, чем сам олимпийский чемпион. Хотя, что греха таить, будь даже он последним — его запомнил бы каждый. Каждый за экраном и наяву, потому что так ломалась надежда. Слетали ебучие медали. Так рыдало само сердце и скрючивалась душа. Обратного не воротишь. Не вернёшь. Баллов не заберёшь. Только почему-то перед ним хочется рухнуть на колени и кричать: «Олимпийский чемпион».              — Hey… — голос у него и правда такой, что хочется на колени встать. Красивый. Чуть с хрипотцой. Запоминающийся. И надо же — обращён к нему. Хочется переспросить: «Ты это мне?» Только вот позориться не хочется. Он молчаливо приподнимает бровь, надеясь, что не выглядит полным дураком, разглядывая так скрупулёзно чужое лицо. Лупы только не хватает, чтобы осмотреть каждую ресничку и льдистые глаза. Красиво. Онегину кажется, что такого красивого он в жизни не видел. А может, всё тому талант. Но Малинин — как изваяние. Как скульптура из Древней Греции. Аполлон со своими золотыми кудрями, что скоро будут лезть в глаза. И так хочется дотронуться. Проверить, настолько ли они мягкие. Настолько ли пружинистые. Что впору псиной заскулить. Впору завыть и упасть на колени.       Обожание, казалось бы, достигло всех пределов. Но каждый раз что-то снова тянет, как на поводке. Что-то снова заставляет облизывать сухие губы в предвкушении. Край. Просто чертов край. Столько лет наблюдать на экранах, чтобы стоять прямо перед ним и контролировать чесотку в руках от желания прикоснуться.       — Почему ты не катаешься? Эм… Я тебе мешаю? — почему-то хочется сразу попросить у Ильи прощения. Онегин сам не знает за что, но попросить. Ну или уйти. Сбежать, чтобы не обращал внимания.       Бог не должен беспокоиться о нём.       Бог не должен у посредственности о чём-то спрашивать. Ведь он — что-то свыше. Запредельный талант и резь в глазах от красоты прыжков, выкрюков, закрюков, вращений, глаз. Машинальное сглатывание ощущается, как проглотить стекло. А сжать чешущимися руками бортик позади — почти крик о помощи. Почти молитва. Как одна из тех, что отец читает на службах по утрам и вечерам.       Чужие глаза смотрят, а он сам пропадает в бесконечном обожании. Падает в чужом абсолюте прекрасного. Ноги дрожат от того, как же хочется с ним просто прокатиться. Ощутить хотя бы мимолётно его ветер. Его скорость. Его силу. Так и хочется оттолкнуться от земли и вторгнуться в чужое небо.       — Хотелось посмотреть в последний раз на этот рай, — он чуть пожимает плечами, будто слова не даются слишком тяжело. Будто это не у него всё немеет от одного взгляда на того, кто, кажется, изобрёл новый вид обожания. В голове сумбур, но по-другому нихера не скажешь. Он знает, что сейчас выглядит русским дурачком в глазах американского революционера. Выглядит идиотом, но хотя бы сохраняет лицо, а не падает тому в ноги.       Дышать с ним одним воздухом уже стоит больше, чем сама поездка на эту Олимпиаду.       Они так давно не виделись, что кажется, будто и не помнят тех соревнований. Будто и не знакомы вовсе. Онегин впервые завидует Шайдорову, который с Ильёй видится слишком часто. Слишком часто купается в его объятиях и солнечных лучах, что разбрасывает чужое золото. Впервые зависть так сильно жжёт, что зубы стискиваются. Как будто привычное спокойствие вдруг пропало. Испарилось. Вот уж чудеса — Олимпиада и правда их меняет. Забирает то, чем раньше дорожили больше всего в мире.       — Рай? Скорее мой личный ад. Сейчас смотришь только ты, а вчера смотрели все, как я собой подтираю лёд. Столько лет впустую…       Что-то внутри снова разбивается. Снова падает с той самой высоты, с которой Илья падал вчера, а сегодня будто снова отрастил крылья. Почистил каждое пёрышко. Собственный проигрыш. Кража так не убивает, как то, на что он был не в силах смотреть вчера. Он помнит своё единственное движение — слишком быстрый поворот головы, и он, морщась, смотрит вниз. Будто даже сейчас ощущает и слышит, как хрустят позвонки от такого неожиданного финта. Даже больно становится. Ему будто кто-то вогнал сюрикен прямо в сердце и пару раз прокрутил, превращая его в мясо. В фарш.       Хочется снова зажмуриться. Хочется снова отвернуться, лишь бы на Илью больше не смотреть. Больше не видеть его огонь в глазах. Эту ярость. Эту злость. Проклятия, которые так и остаются неозвученными. Думает, что лучше бы это был Влад. Лучше Влад. Пусть бы он тут с Малининым соревновался, кто больше раз прыгнет четверной аксель, чем он сам. Лучше Влад.       — Ты приедешь в тридцатом году — и солнце взорвётся, разлетится на стёкла, даже птицы замолкнут, квад-гадс. Скорее это мой ад, чем твой. Персональный, — наверное, не стоило этого говорить. Наверное, стоило промолчать. Забить. Отъехать. Пойти попрыгать. Лутц там приземлить пару раз. Последние пару раз. Или сделать четыре-четыре, чтобы Илье хоть на чуть-чуть запомниться.       Онегин Илью больше не увидит.       Больше не увидит золотых кудрей. Больше не сможет лицезреть блеск костюмов. Больше не увидит эти смехотворные коньки со шнурками легендарного Овечкина. У Онегина ад вот здесь и прямо сейчас. Никакой проигрыш не сравнится с тем, как сердце ноет и рыдает. Как заходится в плаче — стоит только, блять, вздохнуть.       У Ильи всё обязательно получится. Всё. Получится. А у Онегина — потолок чемпиона России. Завершение карьеры. Университет. Скучная жизнь. Редкие выходы на общественный лёд в память о былых оборотах.       — Как у тебя всё просто. А что насчёт тебя? — хочется прохрипеть. Сказать. Закричать: «Не издевайся». Не надо спрашивать, будто тебе интересно. Мы даже не соперники. Мы — никто. Я очередная ступень, которую ты уже перешагнул три дня назад. Уже перепрыгнул на своём жизненном пути. Не рви мне душу, когда я её уже тебе отдал.       Больно.       Отравляет.       Загнанным зверем смотрит на Илью, который лишь голубыми глазами глядит, как блюдцами. Сразу в голову приходит Беззубик из мультика. Смешно. Илья ведь эту игрушку с собой таскает на все соревнования. Ему её забрасывают фанаты. Илья — это Беззубик в человеческом обличье. Или кот, над которым все трясутся от обожания.       Он чуть наклоняет голову набок, кудряшки падают на лоб, и он смотрит. Смотрит своими невозможными глазами, как будто пытает.       — Думаю, что приедет истинный чемпион. Онегин канет в небытие, а Гуменник закопается в учебную программу.       Воспоминание о Владе почему-то улыбает. Становится странно легко. Вот уж правда — кому-кому, а ему здесь самое место. Это они с Малининым катаются на одинаковых лезвиях. Значит, говорят на одном языке. Риск. Талант. Внешность. Гордыня. Всё в них есть.       А он — истинный Онегин. Холодный. До страшного холодный. Без страсти к тому, что любит. У него страсть одна. И та сейчас мучит под жестокими пытками, заставляя смотреть себе в глаза. Анекдот. Самый злой анекдот в мире. Ревностью в кровь.       Потому что Илье бы Влад понравился. Так сильно понравился, что он может себе представить. Потому что Влад и ему понравился. С первой секунды. С первого столкновения на льду. Почти сразу после того чемпионата, где он впервые увидел Илью.       — Почему он, not you? — хочется сказать, что это глупый вопрос. Но вспоминается, что да, они же никто на мировой арене, чтобы сам Малинин знал о них. И, может, это даже хорошо. Хорошо тем, что Илье ещё не понравился Влад. Хорошо тем, что пока у Онегина есть крошки чужого внимания. Объедки с общего стола, которыми он всё ещё может довольствоваться. Всё остальное будет потом. Больно, но потом.       Сейчас он может своим коньком чуть пинать чужой. Для фигуриста это как взять за руку. Слишком интимно. Слишком близко. И почему-то слишком жарко, что не продохнуть. Вокруг лёд, а он чувствует, как по спине бегут капли, и футболка становится мокрее. Кажется, пневмония забирается под кожу своими лапами, а он, как наивный деревенский дурак, позволяет — лишь бы только завтра не чувствовать горе. Боль. Что-то из разряда похорон ещё живого человека.       Он себя здесь и сейчас хоронит, потому что ни завтра, ни послезавтра ему эта жизнь не нужна. Ему нужно Илью видеть не просто по телевизору или в интернете. Ему нужно хотя бы раз в полгода — в реальности, неприкрытой и нагой.       — Он страстный. Он горит так, что глазам больно. Хочет выигрывать не просто так, а что-то менять. Когда мы просто хотим катать то, что придумано, и побеждать. Он злой. Ревнивый к собственным победам. Он даже ревнует к тому, что второй в мире прыгает четверной аксель. А я всего лишь тот, кто любит кататься. Мне не за чем гнаться.       А чужие зрачки почему-то темнеют. Чернеют. Расширяются, как у злого кота. Огонь. Снова этот чёртов огонь, и хочется притвориться, что он предназначается не ему. Хочется, потому что иначе он не сможет уйти. Не сможет завтра спокойно улететь домой и снова стать зрителем по другую сторону экрана от Малинина.       Он больше не сможет притворяться, что не знает легенду о мальчике с золотыми кудрями, которого назвали Богом в его семнадцать. Он просто не сможет. И вышибет себе мозги. А лучше утопится в родной Неве, чтобы так не жить.       — Ты его любишь.       Даже не вопрос. Малинин утверждает это так, будто сам придумал эту аксиому и ему не нужны доказательства. И звучит почему-то слишком задушенно. Почти с обидой. А глаза смотрят, как на предателя.       Ему остаётся только надеяться, что это кажется. Просто кажется. В Библии сказано: «Не сотвори себе кумира». А Онегинский идол слишком близко. Слишком близко на ментальном уровне. На уровне израненных чувств. И хочется, чтобы это было дурной галлюцинацией. И хочется, и колется. Так сильно колется.       Хочется сказать: люблю, но намного меньше, чем тебя.       Намного меньше. Ты — моё прошлое, настоящее и будущее, которое я буду видеть только на экране. А он останется ярким пятном, которое так и не смогло перекрыть собой чёртово солнце.       Только он молчит. Только не в силах разомкнуть губы. Рука тянется к кудряшке, мешающейся глазам напротив. Только чуть касается — и чужая голова откидывается, уходя от непрошеного прикосновения. Становится по-настоящему больно.       — Ну и каково это — трахаться всего лишь со вторым, а? Ты с ним, потому что он прыгнул ось, или because he second после меня?       Он злой.       Ещё злее, чем Влад.       Жёстче.       Ревнивее.       И он понимает свою ошибку. Не стоило говорить, что он — Бог — не настолько особенный, каким его считают.       Он злится, потому что у него отняли игрушку, которая слишком ярко блеснула перед олимпийским золотом. Он злится, что эта игрушка досталась не ему.       И хочется упасть на колени и замолиться перед своим богом, чтобы это закончилось. Чтобы оборвалось. Чтобы стёрлось из памяти. Сделать вид, будто этого не было. Потому что потом будет больно. Уже сейчас нестерпимо больно. Уже сейчас хоть плачь. Уже сейчас невозможно.       Уже сейчас кажется, что сердце у Ильи в руках. Ещё чуть-чуть — и он разрешит его сжать. Раздавить. Уничтожить. Потому что Онегин без него не живёт. Он просто существует, изредка купаясь в лучах его славы — греющих, жарких и таких далёких.       — А если я прыгну пятерной, а он следом — кого будешь любить? Доступного или недосягаемого?       Ничто иное, как унижение.       Ничто иное, как прогулка по его душе. Илья топчет, а он терпит. Терпит. Терпит, потому что его идолу всё можно. Всё разрешено. И если тот хочет поиздеваться, потанцевать на его костях — он даже может не спрашивать разрешения. Онегин двумя коньками «за».       Пусть купается в его любви. В обожании. Ему этого не хватает. Этих крошек среди моря — не хватает. Пусть. Он стерпит. Правда стерпит. Лишь бы только ещё чуть-чуть постоять рядом. Ещё чуть побыть мазохистом. Ещё чуть-чуть потерпеть. Совсем немного. Потерпит эту жгучую кровь, что выжигает изнутри. Потерпит эту лаву в голове. И снова слишком сильно хочется дотронуться до кудряшки. Невыносимо. Почти убийственно. Так сильно, что руки не просто чешутся — они будто горят огнём ядрёного перца. Срочно нужно отмыться. Прийти в себя. Нужно.       Мука в голове и наяву — самая сладкая пытка.       Хочется в чужой памяти остаться навсегда. Остаться хотя бы чем-то. Взорвавшимся солнцем. Осколками. Молчанием птиц. Безмолвием Бога, который никогда не берёт трубку на молитвы.       Хочется, чтобы эта ревность жила в нём всегда. Чтобы жгла изнутри. Чтобы Онегин навсегда остался в сердце. В душе. На самом маленьком островке. На самом крошечном месте — но был. Ему этого, правда, хватит.       Пусть он вернётся в свою крутую страну. Пусть будет жить как раньше. Пусть дальше собирает все возможные медали.       Пусть дальше будет для всех Ильёй Малининым, quad god’ом. А для Онегина он навсегда останется:       — Айс, айс, беби, я буду любить тебя даже когда я буду на небе.