Под знаком Марса

— И все же это не выход для меня, Том, — послышался тихий голос Вальбурги. — Это не какое-то соревнование, я не сравниваю их объективно, я попросту не могу этого делать, понимаешь? Они для меня одинаково ценны. Орион застыл, прижимаясь спиной к холодной стене. Должно быть, он очень не вовремя пришел в совятню в понимании Вальбурги и Тома, но это было очевидным везением для самого Ориона. Хотя, если бы они обсуждали что-то действительно жизненно важное, то вряд ли бы делали это в перерыве между кормежкой сов и подвязывания к их лапкам писем. Блэк присел, чтобы его голова не была на уровне глаз Тома, на случай, если Орион все же решит ещё раз выглянуть. Вальбурга стояла к Ориону спиной, так что он узнал ее лишь по низкому взволнованному голосу и буйным черным кудрям, которые перекрывали полностью ее спину. — Ты пытаешься звучать как заботливая сестра, и я понимаю твои мотивы, когда ты делаешь это на публику, — Том умолкнул, и Орион готов был поклясться, что еще и улыбнулся, — для меня загадка лишь в том, зачем ты это делаешь, когда мы наедине. Ты думаешь, для меня принципиальна твоя моральная составляющая? — Том, — зная сестру, она сейчас поджала губы раздосадовано, — это не то, чем кажется на первый взгляд. Взаимоотношения в моей семье это очень… Сложно. — Неужели? Так просвети меня. Или, думаешь, в виду отсутствия собственного опыта, я не смогу тебя понять? На памяти Ориона Том впервые давил на чужое сочувствие именно к себе. Казалось, раньше он пресекал любое упоминание о его сиротской жизни, однако сейчас, видимо, избавился от кое-каких внутренних комплексов. По крайней мере, отныне они не мешали ему задействовать тему приюта в манипуляциях. Орион считал себя в какой-то степени особенным. Все же он, младший из семьи Блэк, привык быть молчаливым наблюдателем, не вызывающим подозрений, участвующим в интригах разве что в роли зрителя. И он научился быть лучшим зрителем из всевозможных. В Хогвартсе он тоже лишь наблюдал за тем, как постепенно все нарастает и нарастает власть определенного небезызвестного слизеринца. И наблюдал он так пристально, как никто раньше, и видел он то, на что люди, приближенные к Тому Риддлу, зачастую не обращали внимания. Возможно, из-за ракурса. Возможно, чтобы рассмотреть эту проблему, нужно отойти как можно дальше, и у Ориона была эта возможность. Он чувствовал себя истинно особенным, почти всесильным, но делал все, чтобы это ложное впечатление не затуманивало ясность разума. Он боялся заиграться. Орион решил быстро выглянуть из-за стены, когда между Томом и Вальбургой повисла напряжённая тишина. Эйфория всезнания быстро спала, когда Том посмотрел ему прямо в глаза. Он, наверное, заметил полы мантии с самого начала, а когда Орион выглянул из-за своего убежища, подловил его. Третьекурсник испуганно спрятался обратно, но, резко выдохнув, решил не таиться понапрасну, скрывая своё очевидное присутствие. Он не мог понять, чего хотел больше: избегать старосту, или стать таким же, как он. Страх и одновременно восхищение промелькнули во взгляде Блэка. Том хмыкнул себе под нос, но улыбка пропала с его лица, когда Вальбурга посмотрела резко в ту сторону, куда секундой ранее был направлен взгляд Риддла. Орион еле успел спрятаться. — Нет, Том, конечно я так не думаю. — Девушка тяжело выдохнула, поглаживая задумчиво черную сову чуть выше клюва. — Просто мы отличаемся от обычных семей. Блэки — это иерархия, и только я, как человек, не претендующий на наследство, способна наблюдать за всем более или менее хладнокровно. — Разве все не очевидно? Имущество старшему сыну, печатка тоже. Или, хочешь сказать, Ригель или Орион, — быстрый взгляд Тома в ту сторону, где спрятался последний, — строят планы против старшего? — Старшего? — Вальбурга удивленно посмотрела на Тома, обернувшись, — Альфард не старший сын, Том. Я самый старший ребенок, но так как я… Девушка, — она закатила глаза, — То по старшинству следующим идет… Ригель. — Ригель? Я не знал. Альфард никогда не делился этим ни со мной лично, ни в моем присутствии. — Он не любит об этом говорить. Орион мысленно хмыкнул. Конечно же, не любит, что уж там. Третьекурсник был уверен, что будь его старший кузен верующим, то точно ставил бы каждое воскресенье свечку в церкви неподалеку за упокой Ригеля. Сам Орион в гонке за наследство не участвовал, хотя этот факт не мешал Альфарду как огня опасаться успехов младшего и игнорировать существование последнего уже как несколько лет. Да и Ригель, откровенно говоря, никогда ранее не акцентировал внимание на своем старшинстве и теме наследства, однако и отца, и Альфарда это не смущало. Сам Поллукс иногда будто бы нарочно полушутя упоминал, что именно Ригель может получить звание главы семейства, если уровень всесторонне развитых умений Альфарда не будет на несколько порядков выше способностей наследников других домов. Орион, наблюдая со стороны, прекрасно понимал, что это скорее очень жестокий вид мотивации, чем угроза, однако на Альфарде, для которого участь уступить в чем-то никудышному брату была ужаснее смерти, работало. Орион не был гением. Он не был исключительно харизматичен, красив или умен. Но он был внимателен, удивительно внимателен и знал, что для него хорошо, а что плохо. Знал до того момента, пока речь не зашла о присоединении к ближнему кругу старосты. Орион метался. Он не мог с кем-то обговорить ситуацию, поскольку попросту не был с кем-то в достаточной мере близок. Возможно, в той же степени, что и наблюдателен, Орион был еще и одинок. — И что, он видит в Ригеле большую угрозу? — Я бы так не сказала, конечно… — Тогда ты знаешь Ригеля хуже, чем его, как оказалось, младший братишка. — С чего ты так решил? — Вальбурга, — Орион выглянул из-за стены. Том, хоть и улыбался, но выглядел до страшного серьезно — его выдавал взгляд, и Риддл, похоже, не пытался свою серьезность скрывать. Он будто бы нарочно создавал контраст, играл на чужих нервах, видимо, искренне веря, что только в напряженной обстановке человек забывает о всевозможных масках. — Твоя сказка о любви к братьям очень меня тронула, но это не значит, что я в нее поверил. И в то, что Альфард хотел защитить Ригеля, тоже. Потому что его мотивы очевидны. Он боится, что однажды я обращу на Ригеля внимание и замечу потенциал, в наличии которого я сильно сомневаюсь. Потому он нехотя говорит о нем даже в те моменты, когда я сам инициатор разговора. — Какой потенциал можно увидеть в раскапывании могил? — прошипела Вальбурга. — Кому, а тебе уж точно не нужен будет могильщик. «Раскапывании могил»? Это она об… Ригеле? Она резко умолкла. Орион понял, что услышал что-то, непредназначенное для его ушей, но все никак не мог понять, что именно его сестра сказала ужасного. Том вздернул брови, улыбка спала с его лица. — Том, я… — И все же, судя по твоей реакции, я на правильном пути. Но неужели вы с братом думаете, что Ригель действительно может меня как-то заинтересовать? Орион, хоть и был настроен положительно по отношению к старшему родственнику, все же без затруднения признавал, что Том говорит правду. В Ригеле не было ничего хоть отдаленно напоминающего полезные и ценные в понимании Риддла качества. Он был глуп. Тугодум, да еще и наивен. И неосторожен. Правда, это была, не его, Ригеля, вина, но такие детали большинство опускало. Но он был добр. Это делало из Ригеля хорошего кузена для Ориона, но плохого соратника для кого угодно помимо него. Ориону даже не было стыдно за эти мысли, выводы были очевидными, да и, наверное, не пристало Блэку испытывать чувство вины в общем. — Не в обиду ему, конечно, — едко бросила Вальбурга. — И все же, в чем была проблема сказать мне правду? — Том начал обходить Вальбургу по кругу, — Если Альфард боится, что его братец привлечет много внимания и превратиться из серой хромой мыши в моих глазах в кого-то побольше и поцветастее, то в чем твоя проблема? Или ты в той же степени, что и Альфард, жадная до моего внимания? Щеки сестры покраснели, и Орион еле сдержал смешок, так редко он видел сестру в подобных неудобных ситуациях. — Просто это моя обязанность, я дала обещание. — Как опрометчиво с твоей стороны. — Все просто, Том. Той ночью после происшествия на кладбище, — Орион прислушался получше. О каком кладбище они все время говорят? — Альфард пришел ко мне. Он, может, и плохо разглядел лицо Ригеля, но узнал домовика. Или был абсолютно уверен в том, что узнал. Мать дала нам поручение, мы должны следить за тем, чтобы Ригель не наделал глупостей и продержался здесь как можно дольше, однако… — Тогда вы наоборот должны были поднять шумиху, нет? Его бы тогда отправили домой, — Том остановился, чуть склоняя голову, — и вы бы избавились от этой обузы, как и хотели. — Нет, тогда в глазах родителей виноваты в произошедшем были бы именно мы. Таким образом, в интересах моих и Альфарда, чтобы никто не знал о том, что на кладбище сегодня ночью был именно… — Она красноречиво кивнула, говоря почти шепотом, видимо, действительно боялась, что кто-то узнает. — И все же Ригель принес тот галстук. Он знал, что вы попытаетесь скрыть от меня происшествие, ведь это в ваших с Альфардом интересах. И он каким-то образом узнал, что галстук принадлежит Альфарду… Не удивлюсь, если тот пришел к нему ночью и угрожал. То есть, вы настроены против брата, а он против вас, да? — Я не думаю, что он крайне обозлен, однако любой на его месте питал бы неприязнь. — Это единственное, что я не подвергаю сомнениям, — Том улыбнулся, видя, как Вальбурга, терзаемая какими-никакими, но муками совести, опустила взгляд в пол. — И все же, у тебя есть еще Орион. Орион опять встретился взглядом с Томом. Третьекурсник настороженно прищурился, ощущая, как в горле пересохло от напряжения. Что скажет Вальбурга? Почему она так долго молчит? Она сомневается в нем, своем кузене? Судя по тому, что Орион слышал за последние дни, то прилюдно она, напротив, поддерживает продвижение Ориона по незримой лестнице иерархии, которая строилась вокруг небезызвестного старосты, однако каковы были ее мысли на самом деле? Единственное, что она говорила Ориону по поводу этой темы лично, это просьбы быть осторожным. Только недавно он понял всю глубину ее слов, которые раньше казались полными пафоса, однако сейчас раскрывали всю серьезность сложившейся ситуации. — Он слишком мал, — Она отвернулась. — Он добрый ребёнок, Том. Лицо Ориона полыхнуло от негодования и стыда. — Разве мы — компания плохих взрослых? — Я понимаю, почему он тебе нужен, — Вальбурга, наконец, собралась с мыслями, потому от нее уже не веяло отчаянием, а лишь привычными Ориону собранностью и скептицизмом, — но я боюсь, что исход будет тот же, что и с Принц. Я не могу подвергать его такой опасности. — Проблема Принц была в том, что за ней никто не следил, — голос Риддла звучал раздраженно. Видимо, он не любил, когда кто-то упоминал о неудавшихся авантюрах, — Я, как и ты, не хочу, чтобы с Орионом произошло то же самое. Однако или сейчас, или никогда. — Почему ты так категоричен? В чем проблема подождать еще год? Орион, на самом деле, был удивлен тому, как бесстрашно его кузина перечила самому Тому Риддлу. Вспоминая все те разговоры, которые Орион слышал ранее (или, вернее сказать, подслушивал), он выделял вокруг старосты лишь вездесущее напряжение и атмосферу беспрекословного послушания, что было, как казалось Ориону, и хорошо, и плохо одновременно. Такой метод «властвования» полностью оправдывал себя, когда речь шла лишь о выполнении заданий, но, чтобы видеть ситуацию со стороны, чтобы иметь возможность уберечь себя от ошибок, которых сам Том однажды не заметит (а Орион был уверен, что, несмотря на гениальность последнего, такое когда-то случится), нужно что-то большее, чем абсолютный контроль. Что-то изменилось в Томе за лето. Орион был уверен, что не один он это заметил. Риддл будто признал, что тянуть все бразды правления одному у него не получится, а если и получится, то слишком большой ценой. Он осознал, что действуя исключительно самостоятельно, терял тот ценный ресурс, который мог принять практически безвозмездно от окружающих, то, что принято было называть помощью. Том пришел к тому выводу, что ему не избежать ошибки без мнения извне, так что милосердно позволил это самое мнение выражать. Понятное дело, что не всем и не всегда. Ориону казалось, что он видит становление новой власти, видит зарождение нового строя, который поначалу напоминал абсолютную монархию, однако со временем приобретенные дуалистические нотки делали правящую верхушку только сильнее и совершеннее. И все же, хотел ли он стать частью этого общества? — В моих планах на седьмой курс нет места роли экскурсовода, — Проговорил Том в некой степени туманно после недолгого молчания. Очевидно, на следующий год у него были грандиозные планы, но делиться ими с кем-то еще он пока был не готов, а может, и не планировал вовсе. — Я уверен, что под крылом любящей сестры, — едко, — Орион раскроет весь свой потенциал. Альфард здесь, ты и сама это прекрасно понимаешь, бессилен. Но это твой последний год обучения, Вальбурга. Мы больше не можем ждать, — Он будто нарочно выделил это «мы», приравнивая свои требования к требованию всего сообщества. — Ты напрасно считаешь Ориона беззащитным мальчиком. Его умение нравиться всем и каждому, его детская харизма и гибкость в общении настолько естественны, что даже ты, его родная кузина, не замечаешь этого. Темные глаза Ориона расширились. Конечно, третьекурсник не думал, что он умнее и изворотливее самого Риддла, однако все же считал, что единственное ценное, что тот видит в Орионе, это близость последнего с Дамблдором. Но у него не получилось обмануть Риддла, тот видел все и всех насквозь. У Ориона затряслись колени от одной только мысли, что все эти годы подслушиваний и подглядывания с его стороны не были тайной для Тома. Вальбурга молчала долгое время, однако потом рассмеялась. Нервно и дергано, однако все же, как показалось Ориону, вполне искренне. — Ты знаешь моих родных, Том, лучше меня, хотя именно я их сестра и именно я наблюдаю за ними с самого их рождения. Иногда мне становится страшно от мысли, что ты и меня знаешь лучше, чем я сама. Том лишь улыбнулся в ответ одними уголками губ, кивнул на прощание, развернулся на пятках, неспешно направляясь к выходу, пока его соратница отправляла сов родителям. «Ему-то вряд ли есть, кому писать письма, — пронеслось фоном в голове, пока Орион думал, прятаться ли ему куда-то еще, или позориться до конца. — Да, должно быть, он пришел, просто чтобы поговорить подальше от чужих ушей». Звук чужих шагов становился все громче по мере того, как Риддл подходил к арке входа в помещение. Орион задержал дыхание и выпрямился, когда Том, наконец, дошел до него. Но Риддл лишь с долей снисходительности покосился на него, продолжая улыбаться, и прошел, не спеша, мимо. Орион все еще слышал звук его шагов, хотя, казалось, громкий стук собственного сердца перекрывал весь шум вокруг. — Орион? А ты что здесь забыл? Он поднял растерянный взгляд на лицо сестры, пытаясь сформулировать в голове что-то внятное. Раньше он сравнивал Тома Риддла с, вполне очевидно, змеей, хитрой и изворотливой, даже мудрой в какой-то степени. Все же тот был истинным представителем своего факультета, и этот факт не могла поставить под сомнение ни одна живая душа. Но сейчас Орион понимал, что тому, наверное, присущи еще и паучьи черты. Хогвартс — паутина, и все, что происходит в нем, происходит с ведома и желания Тома Риддла. Орион, судя по всему, давно попал в эти сети, но хотел ли он быть ближе к пауку, который их плетет? Безопасно ли это? Не станет ли он еще более подконтрольным? Останется ли собой? Орион не знал. *** Весь день Гарри провел, будто на иголках. Не давала покоя мысль о том, куда же делись палочка и маховик; переживал еще и из-за Хагрида, который мог в любой момент передумать и пойти к Дамблдору; до чертиков напрягал мордредов Риддл с его змеюшником — все это мешало уснуть ночью. Ко сну не располагала и насыщенная событиями ночь в целом. Еще и затылок горел от чьего-то пронзительного взгляда. Гарри обернулся, бесстрашно встречая полный тихой злобы взгляд Альфарда. Вздернул вопросительно брови, неспешно отворачиваясь. Он одновременно корил и не корил себя за то, что удовлетворил внутреннюю потребность в насмешке над братом. Казалось, что это решение было преисполнено детской непосредственности и простым желанием потешить собственное эго, однако Гарри в достаточной мере себя контролировал, чтобы руководствоваться не одними лишь желаниями. Риддл бы все равно узнал о том, что Гарри был на кладбище, так или иначе. Но ни он, ни кто-либо из слизеринцев не донесут о ночных похождениях Ригеля Блэка. Им это было попросту не выгодно, ведь тогда мог сам собой напроситься вопрос — а что они сами забыли ночью у Запретного Леса? Шантаж у них тоже не получился бы, хотя какая-никакая точка давления все же могла найтись — Гарри попросту не хотел проблем. Привлек ли он внимание Тома Риддла этим? Возможно. Хотел ли он этого? Гарри затруднялся ответить. Обед не лез в горло, но Гарри упорно ел, пытаясь сосредоточиться на сочной говядине. Мало того, что Альфард портил аппетит своим вниманием, но и перешептывающиеся Том, Абраксас и Вальбурга действовали на нервы. Не тем, что говорили, конечно, а тем, что наверняка задумывали что-то грандиозное, на что у Гарри просто не было уже сил. В голове весь день крутились мысли о палочке, Гарри не мог заставить себя смириться с утратой, да и не планировал он этого делать. Она где-то в Хогвартсе — вот, что он знал наверняка. Оставалось только перерыть все, поставить вверх дном, но сделать то, что нужно. Так Гарри действовал всегда, так он будет действовать впредь. Да, ему было невыгодно светиться перед Риддлом как минимум до того момента, пока Гарри не обрел бы хоть какую-то стабильность. В его глазах Ригель Блэк был, очевидно, слаб, и Гарри не рвался доказывать обратное — это было глупо и непредусмотрительно с какой стороны ни посмотри. Пока что глупо. Должен ли Гарри и дальше оставаться в тени? Должен ли он приблизиться к Тому, стать ближе? Зачем Гарри это? Наоборот, чем дальше он от Тома, тем меньше подозрений, не так ли? Уже не говоря о том, что одна лишь мысль о приближении к Вальпургиевым Рыцарям вызывала тошноту и какое-то внутреннее естественное сопротивление, и отторжение. Эта идея была в той же степени абсурдна, что и идея присоединения к Пожирателям во время битвы за Хогвартс. В животе потяжелело, когда после очередной мысли о палочке вспомнилась собственная могила и полусгнивший труп. Гарри предусмотрительно убрал тарелку с едой подальше, поняв, что вряд ли сможет съесть сегодня хоть кусочек, хоть и обещал себе начать набирать нужную массу. С этим всем ажиотажем Гарри совершенно отставил в сторону вопрос собственного здоровья, как и самостоятельное изучение травологии. Не то, что бы ему было интересно, он, скорее, держался на чистом энтузиазме, подкрепленным твердым пониманием, как это истинно важно. Твердо стоять на ногах — вот, к чему он стремится. Для этого нужны были тренировки, на которые Гарри на постоянной основе отводил чуть больше часа в день, но все известные обезболивающие средства, которые нужны были чуть ли не каждую ночь после таких вот занятий, были если не бессильны, то опасны привыканием, чего Гарри боялся сильнее огня. Компрессы из трав и настои привыкания не вызывали, помогали все сильнее со временем и были законными, в отличие от многих обезболивающих зелий, так что Гарри, скрепя зубами, брался за учебник продвинутой травологии и, припоминая Невилла, пытался преисполниться в знаниях. Отметив про себя, что нужно будет вернуться к многострадальному учебнику, Гарри осторожно покосился на стол преподавателей. Большинство имен он совершенно запамятовал, несмотря на то, что шел четвертый день учебы, и большинство дисциплин уже были представлены. Его не трогали на уроках, а Гарри не особо то и горел желанием что-то доказывать и показывать, так что учителя оставались для него безликими ораторами. Кроме, конечно, Дамблдора. Гарри пригляделся к нему осторожно. Знал ли Альбус о том, что произошло этой ночью? Хагрид сдал Ригеля или все же нет? Знает ли Дамблдор, какое змеиное логово процветает прямо под его носом? Знает ли он о зверствах, которые творит Том? Пытается ли он поймать его на чем-то, или у профессора на руках лишь догадки? — Осторожно с гляделками, Блэк, — окликнул его негромко Нотт, который до этого читал с Забини одну газету на двоих, тихо обсуждая новости. — Знаешь об… — Эскулап сделал вид, будто поправляет очки, и скопировал манеру Дамблдора смотреть лукаво исподлобья, — …его фокусах? — вздернул брови. Видимо, у Нотта и Забини, которые теперь переглядывались между собой, чуть усмехаясь, было хорошее настроение. Гарри стало завидно. У него из веселья был лишь голос Снейпа, реплики которого сам Поттер подсознательно и придумывал. Разговоры, которые мешали спать по ночам даже лучше того же похождениям по кладбищам. — Ты о чем? — Гарри сделал вид, будто ничего не понимает. Он, конечно, примерно представлял, что слизеринцы имеют в виду, однако действительно не мог точно сформулировать суть чужих намеков; он попросту не знал, что именно ученики этого времени знают об Альбусе Дамблдоре и его методах. — Он о легилименции, — пояснил Амсет вполне доброжелательно. — Ну, знаешь, чтение мыслей и все такое. — Чтение мыслей?.. — Гарри со стороны смаковал эту фразу как что-то новое и малознакомое, однако внутренне содрогнулся от мысли, что Том, возможно, тоже преуспел в этом. Находился ли Гарри все это время в куда большей опасности, чем думал изначально? Быстрый взгляд в сторону Риддла. Нет, не мог он преуспеть в легилименции в таком раннем возрасте. Не мог ведь? Конечно, не мог, у Гарри ведь не получилось. — Разве для этого не нужен долгий зрительный контакт? — спросил Гарри с запинками после недолгого молчания. Забини вздернул брови. — И стекла очков… Разве что-то должно разделять легилимента и его… объект интереса? Гарри поправил собственные очки с тяжелыми толстыми стеклами. «Точно, — пронеслось внезапно, — для Дамблдора и Снейпа, очки не были помехой, но для начинающего легилимента…» «Не проектируйте собственный опыт на Волдеморта, Поттер, — прозвучало ядовито в голове. Гарри вздрогнул от неожиданности, — Он мало того, что куда более успешен в обучении, но имеет еще и врожденную предрасположенность. Я уже молчу о его самодисциплине и организованности, хотя вам, наверное, такие термины не известны». Гарри нервно провел языком по сухим губам. — Он величайший колдун, — Нотт пожал плечами, — сядь ты ближе к нему… Не думаю, что хоть что-то было бы тогда достойной помехой, — прозвучало с ноткой веселья, несмотря на серьезность темы. — Так что будь осторожнее, — Забини снова ненадолго отвлекся от газеты, — а то ненароком подставишь факультет, будут проблемы, — Полушутя. — Было бы мне что скрывать… — проговорил Гарри тихо, чем вызвал лишь легкое удивление Нотта, в то время как Амсет окончательно ушел от темы, зачитываясь колонкой с результатами недавнего матча по квиддичу, который едва не отменили, как несколько предыдущих. — Кто-то сказал «Дамблдор — величайший колдун» или мне послышалось? — Велиар Лестрейндж глумливо хмыкнул. В темах, что касались Дамблдора и любого представителя армии противостояния Грин-де-Вальду, Велиар был куда грубее, чем обычно, но и куда разговорчивее. Розье рядом с ним служил молчаливой поддержкой, в то время как половина старшекурсников едва не закатывала глаза, всем своим видом показывая, как же им надоели вечные песнопения Лестрейнджа о директоре. — Проблемы со слухом после травологии с мандрагорой, Велиар? — невозмутимо сострил Нотт, никогда не упускавший возможности перекинуться с тем парой-тройкой колкостей. Завязался разговор, в который Гарри особо не вникал. Его куда больше интересовал Том, чья реакция была неоднозначная. Он со скрытым недовольством, которое Гарри определил лишь по постукиванию чужих пальцев по столу, наблюдал за полушутливой перепалкой, иногда что-то говоря Абраксасу, склонившемуся к Риддлу и ответно шептавшему на ухо. Гарри неожиданно для себя понял, что не знает ничего о пути становления Тома Риддла старостой и, в общем-то, негласным главой факультета. Не знает, каков тот был на первых курсах, что ему пришлось пережить и чем пожертвовать, чтобы заслужить уважение однокурсников и даже ребят постарше. Дамблдор упустил этот промежуток времени, поэтому для Гарри путь становления Лорда был урывчатым набором кадров, где период с первого по пятый курс — пустота. Представление Гарри о Томе Риддле сейчас было основано на Томе из дневника, харизматичном в той же степени, что и обозленном. Но тот Риддл был отпечатком воспоминаний, он был лишь частью мозаики и не давал полного представления о личности. А ведь Том тогда в понимании многих был мальчишка-сирота из маггловского приюта без гроша за спиной и, насколько Гарри помнил из воспоминаний Дамблдора, с проблемами в коммуникации. Не то, чтобы Гарри его жалел, нисколько, это так же противоестественно, как жалеть Беллатрису Лестрейндж, на которой, если бы у Гарри была возможность, он бы с удовольствием испытал еще парочку Круцио. Просто казалось логичным и естественным, что для познания врага нужно детально изучить этапы становления таковым. А вот кто мог помочь Гарри с этим — вот в чем вопрос. Не спрашивать же у Нотта или Забини — они, конечно, смогут что-то поведать, но вряд ли это «что-то» будет выходить за рамки школьных правил и рамок чужой репутации. Гарри нужен кто-то, кому не страшен гнев Тома. Кто-то из профессоров? Нет, у Ригеля Блэка не было таких связей. Ученики? Все до единого боятся Тома. Нужен кто-то бесстрашный, кто-то, кто не боится последствий, а это, очевидно, человек или с расшатанным чувством самосохранения, или, что уж юлить, бессмертный. Может, тот, кто не боится смерти, потому что уже мертв? Может, потому что Том Риддл и убил его? Точнее, ее. Миртл Уорен, чей дух, без сомнений, все еще обитает в туалете для девочек, не так давно закрытом после ее же убийства. Туда Гарри и наведается после того, как плодотворно побеседует с Хагридом — решил он для себя. А пока, — взгляд на однокурсников, что зашуршали портфелями, — нужно спешить на следующую пару, что как раз проходила у Дамблдора. «Главное, помнить про глаза, — напомнил себе Гарри, и покосился на Тома, который какого-то черта посмотрел в ответ, — Помни про глаза, идиот. Не смотри в глаза». Резко отвернулся, скривив тонкие губы едва не брезгливо, чем ненароком заслужил полный скрытой неприязни взгляд. *** В нетерпеливом ожидании скорой встречи Гарри спускался по склонам небольших холмов с небывалой скоростью. Он не знал, принесет эта встреча былую радость или, по крайней мере, пользу, однако всей душой чувствовал, что это мера необходимая. Быстро перебирая ногами, распределяя нагрузку с помощью трости равномерно, Гарри скоро подошел к маленькому домику, такому знакомому и чужому одновременно. Клык, услышав чужие шаги, зарычал так, что даже через дверь Гарри прекрасно это услышал. — Ну, тихо ты, тихо, — послышался приглушенный голос Хагрида. Дверь протяжно скрипнула, стоило леснику открыть пришедшему и пустить того на порог дома. — И все же пришел… — проворчал тот едва ли удивленно. — Я же обещал, — напомнил Гарри неловко, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь ступить дальше коврика у входа. Но стоило Хагриду хлопнуть громко тяжелой дверью за спиной, как Гарри, вздрогнув, поспешил пройти глубже внутрь, растерянно оглядываясь. Еще несколько месяцев назад он бы, не раздумывая, сел на полюбившееся когда-то теплое кресло у камина, однако сейчас чувствовал себя неуверенно — хижина лесника больше не казалась вместилищем всевозможного уюта и дружеской атмосферы. — Ну не привык я доверять слизеринцам на слово. И правильно привык, — Хагрид подкинул дров в камин, кивая в сторону все того же кресла. — Садись, чего застыл? — Э… Да, — Гарри стушевался еще больше, падая в уже немного продавленное кресло, которое казалось куда большим за то, в котором Гарри привык сидеть. Он силой заставил себя собраться и взять все эмоции под контроль. Точнее, хотя бы попытаться, все же он был человеком эмоциональным и импульсивным, о чем не жалел вплоть до первой в жизни собственной Авады. Гарри ни на секунду не забывал, зачем он здесь, но стоило ему только открыть рот, готовясь наматывать леснику на уши самую что ни на есть лапшу, как тот перебил его, подсовывая под нос огромную, едва вмещающуюся в ладонь Гарри чашку с чаем. — Ты часом не болен? — А? — Ну, бледный какой-то, щуплый слишком. Тебя не кормят что ли? Хагрид на фоне Ригеля казался еще больше, чем был на самом деле. Тот поерзал, недовольно скривившись. — Ну, вроде того, да. — Не кормят? — Лицо Хагрида исказилось от искреннего детского удивления. Гарри каркающе засмеялся, чем до чертиков напугал еще не оклемавшегося лесника. — Нет, я об… — Гарри приподнял трость, которую все еще сжимал в левой руке. Он старался не задействовать для трости правую руку, ведь она была ведущей, когда дело касалось палочки. Та, к слову, слушала его уже лучше, однако все равно иногда нагревалась при использовании, будто вышедший из строя маггловский механизм, ясно давая понять, что смене хозяина она не шибко рада. Да и до Гарри ею никто не пользовался на постоянной основе, может, из-за этого и шел сбой в использовании. — И давно это так? — спросил Хагрид хмуро, наверное, смущенный своими же словами, сказанными ранее. Гарри же это было на руку, ведь именно она, жалость — ахиллесова пята всех гриффиндорцев, и Гарри это мог утверждать с уверенностью, которую так редко проявлял в последнее время. — Ноги? Переменно, — в голове всплыло недовольное лицо Альфарда, — а болею с рождения. — А что, есть что-то помимо… — Хагрид кивнул в сторону трости. — Я умственно отсталый, Хагрид, — Гарри не бросался громко сложными терминами, прекрасно понимая, что тот их попросту не поймет. Чужое в крайней степени удивленное лицо застало врасплох. На самом деле, Гарри не припоминал, чтобы за эти месяцы он общался с кем-то, кто не был предупрежден заранее о деталях здоровья неудавшегося наследника Блэков. Да и не задумывался он о том, что собственная болезнь требует представления, все же это было очевидно… …или нет? Пока Хагрид немного нервно приговаривал что-то Клыку, Гарри задумчиво посмотрел на трость в своих руках. Благодаря колоссальному количеству усилий он смог ходить и даже больше — сейчас речь уже идет об избавлении от трости. Но те проблемы, которые преследовали его с самого первого дня заключения в этом теле, эта вездесущая забывчивость, эти пробелы в памяти своей и памяти кратковременной, этот будто бы заплетающийся язык и неспособность быстро мыслить, которая доводила до исступления Гарри, привыкшего действовать быстро и на эмоциях — где это все было сейчас? Правду ли говорят, что в здоровом теле — здоровый дух? Использованием этого выражения чаще всего хотят подчеркнуть, что только физически здоровый человек обладает должным уровнем внутренней энергии, силы, однако можно ли сказать, что здоровый дух — это путь к здоровому телу? Прогресс был так быстр и так незаметен, что Гарри чувствовал себя скорее напугано, чем радостно. Он практически смирился с тем, что придется доживать век с тростью в руках и неразберихой в голове, как тут он постепенно возвращается в привычное русло, и на первый взгляд, это, конечно, было просто чудесно. А с другой стороны: как это объяснить семье? Что скажет Ирма, когда увидит, что ее чадо всего за несколько месяцев побороло то, что отяжеляло слухами весь род на протяжении долгих лет? Не заподозрит ли чего Вальбурга, ведь, с точки зрения Гарри, именно она была самой внимательной из всех членов семейства, окромя, наверное, Ориона. Несмотря на внешнюю наивность, мальчик все-таки рос среди шакалов, и, к тому же, он больше всех общался с Ригелем, так что не мог не заметить изменений. В голову пришло только одно объяснение, самое очевидное и простое, и, тем не менее, наилучшее из всех возможных. Социализация. Конечно же, парню, который все свои семнадцать лет провел в стенах собственного дома, общаясь редко даже с родственниками, пошло на пользу обычное человеческое общение. Может, из-за этого Гарри больше и не донимали голоса когда-то знакомых однокурсников и учителей, а друзья снились все реже. Он просто перестал заменять желаемое мечтой, ведь вот они, волшебники, вокруг Гарри, и все его видят, и каждый может сказать ему хоть слово. Он не хотел и вспоминать о том периоде, когда бродил неприкаянным духом по Хогсмиду, лесу и Лондону, пытаясь заговорить с людьми, которые просто проходили мимо, не замечая. От понимания того, что, возможно, худшее совсем скоро останется позади, Гарри так обрадовался, что его бледное, почти белое лицо исказила улыбка, смотревшаяся настолько чужеродно, что Хагрид застыл на мгновение, подумывая о том, а не вызвать ли колдомедиков. Благо, Гарри быстро взял себя в руки, отпивая порядком остывший чай. — Итак, — он прокашлялся, откидываясь назад, — благодарен, конечно, за радушный прием. Все это очень мило, однако у меня не весь вечер впереди, а эту ночь я, как порядочный ученик, хочу провести в своей постели. — Гарри неосознанно скопировал манеру разговоров знакомых слизеринцев, ведь он уже несколько раз наступал на грабли с этим своим юго-восточным эстуарным диалектом. — Что ж у тебя вчера такого желания не возникло? — проворчал полувеликан. — Вот мы и подошли к тому, ради чего я здесь. — Те твои вчерашние слова звучали как бред, честное слово, — Хагрид нервно рассмеялся, — успокоить душу… Это звучало так жутко, будто ты… Темный маг какой-то, — тот нервно сглотнул, опуская взгляд. — Я не темный маг, Хагрид, — Гарри выдохнул слегка устало. — Я друг Гарри. Он пришел ко мне и сказал, что вещи из его могилы пропали. Что кто-то очернил его память. — Постой-постой, — Хагрид отставил чашку в сторону, вцепившись руками в подлокотники, — мертвый Гарри пришел к тебе, чтобы сказать, что его могилу… обокрали? — Тебя удивляет существование жизни после смерти? — Гарри вздернул бровь, пытаясь звучать как можно более убедительно, — Ты не учился в Хогвартсе? Не видел призраков? — Тогда почему никто больше не видит его призрак? Почему он не пришел ко мне? — Он приходил к тебе, — Гарри внутренне радовался тому, что пока что разговор шел по плану, — он видел, как ты кормил фестралов и акромантулов почти каждый день. Но ты не видел его. Потому что, в отличие от призраков Хогвартса, которых могут видеть все, Гарри теперь — неприкаянный дух, который не может отправиться на тот свет из-за осквернения его памяти. Гарри все говорил и говорил, будто цитировал книги, но внутренне лишь надеялся, что его болтовня о духах звучит весьма убедительно для Хагрида на фоне того, что последний вряд ли читал что-то по этой теме, как, в общем-то, и сам Гарри. — Да… — Хагрид выглядел ужасно взволнованным, — Да… Я кормил Арагога, да… — Поэтому я и раскопал его могилу, — Ригель отставил пустую чашку в сторону с видом максимального внутреннего спокойствия и уверенности, — я не знал, что именно украли, как не знал этого и сам Гарри. Но теперь мне известно, что именно пропало. — Гарри внимательно наблюдал за реакцией Хагрида. Зная последнего, будь он вором, тревога точно бы отразилась на его лице, однако лесник оставался взволнованным совершенно по другому поводу. Гарри решил действовать наугад. — Так как Гарри наблюдал за тобой, я знаю, что палочку… — еще одна пауза, но выражение лица Хагрида совершенно не изменилось, — украл не ты. — Его палочку украли? — Хагрид всплеснул руками, — Но это же противозаконно! Нельзя присваивать палочку умершего волшебника, она же числится в реестре министерства на другое имя! — Поэтому их, собственно, и воруют. Гарри, с одной стороны, чувствовал небывалое облегчение, ведь его друг, точнее, бывший друг, не был причастен к осквернению чужой памяти, да и внутренне Гарри все же хотел верить, что Хагрид и вовсе не способен на такое. Но, с другой стороны, это значит, за этим стоит кто-то другой — наверняка ещё опаснее. Кроме того, этот кто-то мог вообще оказаться незнакомцем. — Постой, — Хагрид недобро нахмурился, — с чего ты решил, что это могу быть я? — Ну, во-первых, я к этому выводу так и не пришел. И говорю с тобой сейчас вполне мирно, ведь, повторяю, Гарри сказал, что это не ты, — Гарри еле сдерживал себя от нервного смешка. Говорить о себе в таком контексте было странно. — Во-вторых, тебе же нужна палочка, правильно? Твою вроде как, — быстрый красноречивый взгляд в сторону розового зонтика у кресла напротив, — сломали. Хагрид будто в разы уменьшился, ссутулив плечи. — Он и это видел, да? — спросил тот боязливо, так, что у Гарри сжалось что-то внутри. — Я не буду тебя сдавать, и я не считаю, что именно ты виноват в том, что происходило в том году. И вот, наконец, мы перешли к другому вопросу. Кто это мог быть? Видимо, Гарри подкупил Хагрида своим доверием, судя по тому, как взгляд его застыл на месте. Наверное, Хагрид действительно всерьез задумался. — Ты ночью упомянул Тома Риддла, — вспомнил Хагрид. — Именно. Очевидно, что украл вещи тот, кто был на похоронах. Со слов Гарри мне известно, что там был ты, директор Хогвартса, Дамблдор, кто-то из министерства, аврор и, очевидно, староста Слизерина. — И что, ты не можешь спросить у него? — Гарри непонимающе нахмурился. — В том смысле, что вы же… Ну… Оба слизеринцы. Недолгое молчание в ответ. — И как ты себе это представляешь, — пошипел Гарри не хуже змеи, удивляясь самому себе, — «Привет, Том Риддл, лучший ученик Хогвартса за последние сто лет, я тут слышал, что тебя пытались убить этой весной. Не подскажешь, не видел ли ты кого-нибудь, кто мог бы украсть у трупа твоего неудавшегося убийцы волшебную палочку, потому что, как мне кажется, это сделал ты»? Так я должен поступить? Или в твоей голове это звучало лучше? — Не ворчи, — промямлил Хагрид почти виновато, — Ты вон Клыка напугал. Ну а что я? Думаешь, знаю, как у вас в этом змеюшнике всё устроено? — А я, думаешь, знаю? Я учусь здесь четыре дня, я большую часть Слизерина в лицо не видел. — Это все усложняет, — бросил Хагрид задумчиво, а Гарри еле сдержал себя от того, чтобы закатить глаза. О да, он знал, как это все усложняет, он мало того, что был под надзором собственных брата и сестры, так еще и весь поток Слизерина распускал сплетни и о Ригеле Блэке, и об участи его семейки. — А Дамблдор… Он не заинтересован личностью того, кто напал на ученика в стенах Хогвартса? — Дамблдор? — Хагрид отвлекся от собственных размышлений, может, поэтому его голос и звучал удивленно. — Не-ет, это не может быть он, и Диппета отбрасывай сразу, — почему-то рассмеялся, хлопая себя ладонью по колену, — Чтобы Дамблдор да… Не-ет, не может этого быть. У них других проблем навалом, то же сопротивление. Гарри не был настроен так оптимистично. Он знал, что до Дамблдора Бузинная палочка принадлежала Грин-де-Вальду, а, значит, у Альбуса ее еще не было, все же он победил Темного Лорда уже в 1945. Получается, сейчас у Дамблдора палочка только одна. Но, с другой стороны, зачем ему еще одна такая же обычная, если он планирует позже забрать самую могущественную палочку в мире? Но планирует ли? Но зачем тогда маховик? Гарри знает, что в Хогвартсе сейчас есть точная копия его собственного маховика, однако, может, Дамблдору нужен тот, который не находится под присмотром? Но, Мерлин, ведь сразу понятно, что тот маховик сломан! — Хорошо, — проговорил Гарри на удивление спокойно. — Если ты так говоришь, то я тебе поверю, — Нет, конечно же, нет, просто другие варианты были куда более логичны, чем директор и профессор Хогвартса, ворующие во тьме ночи из могил чужие сломанные побрякушки. — Министерство? Они ведь могли попытаться идентифицировать нападающего по палочке, это обычная практика, поэтому и забрали ее. — Нет, — отмахнулся Хагрид опять, правда, уже не смеясь, — они сделали это сразу же, как только прибыли на место нападения. — Палочку не идентифицировали, правильно? — Она не зарегистрирована ни на одного мага, — кивнул Хагрид, — но в связи с войной сейчас такая ситуация никого не удивляет. А этот Гарри что, был за?.. — Нет. Он просто покупал новую палочку не в Англии не так давно, — проговорил Гарри медленно, понимая, к чему ведет весь этот разговор. — Но он был хорошим человеком, верно? Гарри замолчал. В памяти свежи были воспоминания о том, как он каждый день своей жизни посвящал тому, что считал борьбой за «добро», но вот в голове воспоминания, как кинул Круцио в Беллатрису, что убила Блэка, как обвинял до крайнего Снейпа. Последним заклинанием в жизни Гарри Поттера — как, к слову, и первым — стала Авада Кедавра, что само по себе говорило о многом. — Я не знаю, — ответил Гарри немного погодя и, прочистив горло, приступил к дальнейшим расспросам. — Тогда у меня остается только один подозреваемый, и ты знаешь, кого я имею в виду, Хагрид. — Том Риддл, — проговорил тот хрипло, — Да, ты говорил, что тоже считаешь его виновным в смерти Гарри, — внутри что-то сжалось от неправильности произнесенного. Был ли Том Риддл, каким он был здесь и сейчас, виновен? Гарри было проще думать, что да. — У него и мотив есть, — бросил Гарри будто бы невзначай, поскольку была еще одна причина, по которой он пришёл сегодня — попытка собрать как можно больше слухов о Томе Риддле. — Если он знал, что палочка незарегистрированная, то увидел возможность практиковать темные заклинания без опасности обнаружения. А еще, если он уезжает из Хогвартса на лето, то он может использовать палочку в мире магглов. И это только те способы использовать палочку противозаконно, которые пришли мне на ум первыми. — Том, конечно, тот еще… — Хагрид махнул рукой, — Но мне казалось, что после того нападения он изменился. — В худшую сторону? — Наоборот, — Хагрид замотал головой, — он пришел тогда ко мне такой расстроенный. — Гарри стиснул зубы, но не хотел и думать, что Хагрид действительно… — Видел, что я написал имя на памятнике, и спрашивал, знал ли я этого волшебника. Говорил, что чувствует себя виноватым, и тогда я поверил ему! Ну, конечно, сейчас я понимаю, что это у него было что-то вроде… Шока, наверное… — Подробнее, — перебил его Гарри. — О чем вы с ним говорили? — Да о разном, — Хагрид замялся от чужой агрессивной настойчивости, — о том, когда я впервые увидел Гарри, о том, как он вел себя, и был ли он в себе, перед тем как… Ну… — Пойти убивать Тома Риддла? — Верно. И тут он почему-то заговорил обо мне, спрашивал, не устаю ли я здесь, когда у меня выходные… Понятное дело что нет их, этих выходных, и он выглядел таким искренним, когда сказал, что это ужасное обращение с сотрудниками!.. Сказал, что чувствует себя виноватым. Спросил, выхожу ли я вообще за территорию Хогвартса, и я рассказал ему, что вот как раз рассаду для арбузов пойду покупать на эти выходные, то… — Хагрид, ты!.. Ты!.. — Гарри прикрыл глаза ладонью. История повторялась. Том Риддл сейчас действовал по такому же принципу, что и Волдеморт в теле Квиррела, когда расспрашивал о Пушке, и Гарри был совсем не удивлен. А еще он точно так же, как забрал Бузинную палочку из могилы Дамблдора, забрал его, Гарри, собственную. Потрясающая закономерность!.. Гарри был слегка разочарован, все же где-то в глубине души он надеялся, что Том еще не стал полноценным ублюдком, однако сейчас, когда палочка и маховик Гарри были именно у этого ублюдка, Поттер уже не сомневался. — О том, что палочка не зарегистрирована, ты ему тоже рассказал? — Ну, он спрашивал, знаю ли я что-то об этом Гарри и я… Я сказал что-то лишнее, да? — проговорил тот до смешного знакомые слова. Гарри чуть хрипло рассмеялся в ответ. Все вставало на свои места. Том увидел, как палочку хоронили вместе с телом, и узнал, что на той нет чар отслеживания, а Хагрид, единственный, кто мог заметить, как кто-то пробирается на кладбище, сам же и рассказал, что уходит на выходные. А маховик Том, должно быть, захватил просто из интереса, и Гарри оставалось только радоваться тому, что снитч Риддла не заинтересовал. Так бы у него был еще и воскресающий камень. У Гарри их было целых два, тот, что в кольце, и тот, что в снитче, но это никак не влияло на ситуацию, потому что снитч теперь не мог открыть никто, даже сам Гарри. Тот имел тактильную память, и поскольку первый свой снитч Гарри словил весьма интересным способом, «поменяв» тело, он навсегда закрыл для себя путь к воскрешающему камню. Но, возможно, оно было и к лучшему. Гарри тяжело поднялся, слегка опечаленный той истиной, которая открылась ему сегодня, однако все же был полный энтузиазма — ведь теперь он знал, в какую сторону должен двигаться. — Ты уже уходишь? — спросил Хагрид слегка расстроенно и поднялся, намереваясь сопроводить гостя к выходу, — Ты… Ты придешь еще? — спросил он со слабой надеждой. Гарри замер и окинул взглядом чужой домик. Он был не такой обжитым, как в будущем, он был пустым, и Хагриду наверняка здесь было до жуткого одиноко. Он жил на отшибе, никто из его бывших однокурсников не проведывал его, ведь после той истории с пауком все боялись. Даже учителя отвернулись, все, кроме всё того же Дамблдора. У Хагрида был лишь его верный пес, поэтому он и видел в Ригеле Блэке возможного друга, ведь тот, как и Хагрид, был пока что отвергаем магическим обществом. — Конечно, — Гарри кивнул, поджимая губы. — Конечно, я приду еще. Ты хороший человек, Хагрид. — Та что же ты так… — тот смущенно отвернулся, чем Гарри и воспользовался. — Обливиэйт, — прошептал Гарри тихо. Да, Хагрид был хорошим человеком, но, как показывала практика, ему доверять было слишком опасно. Хоть Гарри на самом деле очень сильно этого желал. Дружбы хоть с кем-то. — Кто ты и что ты тут делаешь? — спросил Хагрид совсем другим тоном, чем минутой ранее. — У меня была травология, — ответил Гарри, разворачиваясь на пятках, — и я немного заблудился, пока возвращался с теплиц. Но сейчас, кажется, вспомнил, куда мне нужно идти. Гарри вышел, тихо хлопнув дверью. Он понемногу учился на чужих ошибках, так что, в отличие от Тома, сейчас он не оставил за собой следов, и Хагрид уже никому не расскажет о странном пятикурснике из Слизерина. У Гарри немного покраснели глаза, но он обвинял в этом только осенний холодный ветер. *** Он думал, что в Хогвартсе ему станет лучше. Том откровенно рассчитывал на это, однако крах его убеждений постепенно становился традицией, а начало этой неприятной тендеции положила та, первая, ужасающая вплоть до сегодня, ситуация. Том боялся смерти и не считал это чем-то постыдным. Так он говорил себе. Оправдывался? Стыд, который его преследовал каждый раз, стоило ему подумать о том, чтобы поделиться с, например, Абраксасом, своими опасениями, это подтверждал. Невозможно ничего не бояться — это аксиома, но Том иногда жалел, что вопреки своей бесчеловечной сути не мог избавиться от абсолютно человеческой природы. Может, именно этого он и хотел — стать кем-то большим, чем просто человек, просто волшебник. Но разве он, создавший уже два крестража, познавший вкус чужой смерти, переживший угрозу своей, не был кем-то большим? Но разве тот факт, что он, Том Риддл, полукровка из приюта, выжил после абсолютно смертоносного заклятия… По крайней мере, таким оно было до весны 1943. Абсолютно, беспрекословно смертельным, и он, Том, разрушил эту теорему. Это ли не знак чего-то свыше, что Риддл уже больше, чем простой смертный? Эта мысль отдавала приятным теплом где-то внутри. То нападение в конце весны кое-что дало Тому, кое-что бесценное, то, за что он был даже в некой степени благодарен почившему нападавшему. Еще одну вескую причину, стимул, мотив для совершения того, о чем Риддл задумался сразу после создания крестража-дневника. Ему было мало, он хотел еще, однако метался, сомневался, не был уверен, продиктовано его желание создать еще один крестраж жаждой к чему-то запрещенному, или действительно жажда истинно бесконечной жизни? Яркий зеленый луч, летящий в него, дал понять, что Риддл хочет жить куда больше, чем думал раньше. И куда дольше. «Хотеть жить» и «бояться умереть» — это ведь одно и то же, верно? Перед глазами вновь мелькнуло разъяренное лицо парня в очках, его пропитанный ненавистью взгляд, в котором — отблески зеленого луча, все еще преследовавшего Риддла по ночам, напоминавшего о том, что Том на правильном пути. Благодаря страху он становился сильнее, учился усерднее, ценил время больше, искал бессмертия с еще большей целеустремленностью. Да, Том бы непременно отблагодарил того волшебника, но вряд ли это когда-нибудь представиться возможным. Не так давно Риддл самолично наблюдал за тем, как на чужое, без иронии мертвецки бледное лицо падала горсть за горстью земля. Парня? Мужчины? Том предполагал, что тот, должно быть, примерно его возраста, однако понять было сложно: лицо нападающего точно было в то ли саже, то ли земле, как и вся одежда, и руки, и даже волосы, — точно последние пару дней перед кончиной тот не жил, а выживал где-то в горах или в лесу. «Может, он был приспешником Грин-де-Вальда?» — думал Том сначала, а потом прождал пару недель, проверяя всевозможные сводки, и не нашел ни одного известия о том, что где-то пропал чистокровный волшебник возраста его несостоявшегося убийцы. Может, конечно, тот и правда был на линии огня, но на стороне противостояния? Но тогда все равно возникал вопрос — как никто, даже Дамблдор, не узнал его? Но даже с тем, погибший оказался никому не известным, и Тому вплоть до сегодняшнего дня ничего не рассказывали о вещах, которые похоронили вместе с телом. Не то что бы это могло заставить его ощущать какой-то стыд от того, что ночью перед отъездом из Хогвартса… Размышления прервал знакомый стук трости, сначала громкий и размеренный, а потом едва слышный и быстрый. Шелест полов мантии. Чужое тяжелое дыхание. Том притаился. Прижался спиной к до мерзкого холодной стене, скосив взгляд вправо. Ему сильно повезло, ведь всего за несколько мгновений тихое и быстрое постукивание стало чуть громче из-за быстрого приближения хозяина самой трости. Риддл, отчего-то затаив дыхание, настороженно наблюдал за тем, как из-за поворота выходит — почти выбегает — Ригель. Удивительным было видеть, как обычно медленный тугодум-Блэк сейчас, жадно глотая воздух, переставляет быстро ноги, упираясь на трость скорее по привычке, чем по надобности, направляясь в место точно знакомое — не мог же он так уверенно идти в неизвестном направлении. А незнакомом потому, что даже с картой Хогвартса Том действительно мог заблудиться в первый семестр учебы, но Ригель здесь без малого три дня. Но с другой стороны — что Тому до этого? Идиотов много, будет проверять странности каждого, так и бессмертной жизни не хватит. Но что-то внутри сжимало легкие тяжелыми объятиями интереса, всепоглощающего и вездесущего. За зельем для сна без сновидений Том зайдет и позже. Выдохнув едва слышно, когда Блэк пропал в повороте чуть дальше того, за которым скрылся Риддл, последний отошел от стены и, недолго думая, последовал за странным новоявленным слизеринцем. Да, Ригель, может, и не был успешным и умным волшебником, но слизеринцем — без сомнений. В жизни последних тайны всегда имели место, и только такие скелеты в шкафу могли взбудоражить ненасытный пытливый ум Тома. На самом деле, Ригель Блэк до ужасного раздражал Риддла, хоть тот и знал первого всего лишь четыре дня. В его глазах он видел что-то, напоминающее брезгливость, с которой на Тома смотрели практически все слизеринцы, когда тот был еще на первом курсе. Ригель, должно быть, был до стыдного домашним человеком, не ведавшим мира за стенами собственного дома, и, даже несмотря на свою болезнь, считавшим себя выше если не всех, то его, Тома, точно. Стоило просто вспомнить тот разговор Альфарда и его скудоумного брата. — Ты хочешь сказать, что мне стоит опасаться за свою жизнь и за честь семьи только из-за того, что я не пожал руку этому… Этому старосте? Прости, забыл имя. Том сжал челюсти, смотря в след Блэку с холодной ненавистью. — Его зовут Том Риддл. — Такое простое имя очень сложно запомнить. Даже тебе бы было сложно. Если бы тогда Альфард не закрыл рот этому бракованному Блэку, то этим занялся бы уже сам Том. И тогда Ригель бы запомнил его имя, это точно, он бы повторял его бессчетное количество раз, умоляя пощадить. И все же, Ригель каким-то образом понял, как именно устроен порядок на факультете. И Альфард, когда говорил, что его брат заблудится в Хогвартсе в первый же день, все же преувеличивал… Том застыл. Каким же было его удивление, когда Ригель мало того, что без всяких сомнений открыл дверь безо всяких опознавательных знаков, так еще и эта дверь вела в женскую уборную, уже как семестр не работающую после того, как в ее стенах была убита при загадочных обстоятельствах третьекурсница Миртл Уорен.