Под знаком Марса

В библиотеке в этот час едва начинало светать: лучи только-только просачивались сквозь высокие окна под самым потолком, ложились бледными полосами на длинные столы, корешки книг и холодный каменный пол, оставляя дальние ряды стеллажей в густой тени, куда ученики обычно не заходили даже днём. Именно там Гарри и уснул. Ночь растворилась для него в бесконечной череде страниц: сначала он читал внимательно, потом быстрее, затем уже просто перелистывал, цепляясь за отдельные слова, пока те не начали расплываться перед глазами, а мысли — вязнуть и путаться. Пальцы ныли от постоянного письма, в шее неприятно тянуло, чернила на пергаменте в какой-то момент стали сливаться в тёмные дорожки, и граница между работой и упрямым, почти бессмысленным истощением стёрлась так же незаметно, как промелькнула практически вся ночь. Когда именно он задремал, Гарри так и не понял. Голос, прозвучавший над головой, сначала показался ему частью сна. — Блэк. Он не пошевелился. Щека неприятно прижималась к раскрытой странице, край переплёта впивался в висок, пальцы всё ещё сжимали перо, а испачканная чернилами рука лежала безвольно вдоль стола. В голове стояла тяжёлая вязкая пустота, и мысли шевелились в ней медленно, будто сквозь густую воду. — Ригель. Лишь секунду спустя сознание, наконец, ухватилось за имя. Сначала перед ним возникла книга — перечёркнутые его же пометками строки, пятно чернил на полях, смятый угол страницы. Потом взгляд поднялся выше. Том Риддл стоял напротив. Гарри резко выпрямился. Со стола с тихим шорохом соскользнул пергамент, перо выпало из пальцев, прокатилось по столешнице, задело чернильницу, и этого короткого глухого звука хватило, чтобы остатки полусна вымело из головы. Риддл выглядел так, словно утро для него началось уже давно: мантия без единой складки, ворот рубашки застёгнут, волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойное, собранное, без малейшего следа помятости или той короткой, почти бытовой уязвимости, которая неизбежно остаётся в человеке первые минуты после пробуждения. Гарри вдруг поймал себя на неприятной мысли, что никогда не видел его сонным — ни рассеянного взгляда, ни короткого зевка, ни даже обычной человеческой усталости после слишком короткой ночи. Казалось, Риддл либо спал отдельно от всех, либо вовсе не нуждался во сне так, как остальные, и Гарри больше склонялся к последнему. — В спальне сегодня утром обнаружилась пустая кровать, — сказал тот спокойно. — Забини упомянул, что ночью ты не возвращался. Гарри медленно моргнул, окончательно приходя в себя. Во рту пересохло, на языке ощущался неприятный вязкий вкус, правое плечо затекло. Он машинально поправил тяжёлые, чуть съехавшие очки, что давили на переносицу и без сомнений за ночь успели оставить на носу красный след. — И ты решил заняться поисками лично? — несколько едко. — Староста всё-таки. — Риддл чуть наклонил голову. Его взгляд уже скользил по столу — по раскрытой книге, исписанным страницам, чернильнице, рукам Гарри — и только затем вернулся к его лицу. — У тебя чернила. Гарри машинально провёл ладонью по щеке и тут же понял, что только размазал пятно сильнее, лицо неприятно стянуло. — Не там. Он вытер лицо уже рукавом, раздраженный, и только тогда заметил, что внимание Риддла уже переместилось на книгу. — Любопытное чтиво. Гарри опустил взгляд и с неприятной ясностью понял, что именно лежит перед ним. Не просто вчерашняя книга, а та самая. Он закрыл её чуть быстрее, чем следовало, но было уже поздно, и хуже всего было не это, а его собственные заметки, разбросанные вокруг. Далеко не все из них можно было назвать безобидными. На одном пергаменте, сдвинутом почти к самому краю стола, остались самые удачные записи за ночь — именно те, которые нельзя было показывать никому, и уж тем более Риддлу. Гарри выписал отдельно все, где упоминалась связь между воздействием на магическую сигнатуру волшебника и физическим состоянием носителя, к тому же несколько старых практик — тех редких ритуалов, где для воздействия на человека достаточно имени, волоса, капли крови или предмета, долго находившегося рядом с телом. Рядом шли короткие стрелки, сравнения между источниками, старые описания узловых проклятий, упоминание о дистанционной привязке и два аккуратно обведённых слова: «симпатическая связь». Чуть ниже, уже почти под утро, он машинально приписал: если связь установлена правильно, расстояние не имеет значения и вывод напрашивался сам собой: тому, кто навредил Хорнби, вовсе не обязательно было находиться рядом. Гарри не позволил себе задержать взгляд на этих строках дольше секунды. Он почти рассеянно провёл ладонью по столу, будто просто собирая бумаги после ночной работы, и перевернул несколько пергаментов лицевой стороной вниз. Движение вышло естественным, даже если Риддл его и заметил, со стороны это легко можно было принять за обычную попытку навести порядок. Только после этого Гарри поднял взгляд и почти сразу отвёл его. Слишком жива была память о том, как легко некоторые люди читают чужие мысли по одному только выражению лица. — Я не ожидал посетителей, — слова из-за вязкости во рту звучали нечетко. — Не удивительно, в такой час их обычно и не ждут, — тихо заметил Риддл. Он обошёл стол медленно, почти лениво, и остановился рядом. Пальцы его коснулись корешка книги; он не открыл её сразу, лишь провёл по обложке, будто подтверждая старую догадку, а потом перелистнул несколько страниц, задерживая взгляд на строках чуть дольше, чем требовалось для праздного любопытства. Гарри следил за ним молча, стараясь не смотреть на пергаменты слишком явно, очевидно, любой поспешный взгляд в сторону собственных заметок только подчеркнул бы их важность. Он снова поправил очки. Риддл закрыл книгу и положил ладонь на обложку. — Интересная тема для ночного чтения. — Гарри ответил молчанием. Том слегка постучал пальцами по обложке. — Магические практики. Экзотическая направленность. Не самая популярная область среди студентов. — Мне было любопытно, — пожал плечами. Уголок губ Риддла едва заметно дрогнул. — Любопытство сгубило кошку, Блэк. А людей обычно губит уверенность, что эта поговорка к ним не относится… — Тогда тебе, должно быть, — перебил сухо, — стоит начать беспокоиться о себе. Твои вопросы выдают твое любопытство, — сделал короткую паузу, затем добавил, уже с явной насмешкой: — Кстати, ты всегда так разговариваешь? Или это фамильное? Риддл… загадки, намёки, обходные формулировки. Несколько секунд Риддл просто смотрел на него, будто примеряя этот ответ на вес. Ненадолго Гарри даже поверил в то, что сбил его с толку прямолинейностью. — В отличие от некоторых, — Гарри понял, что надеялся зря, — я предпочитаю понимать, во что именно сую руки. Поттер сдержал желание закатить глаза. — Нет, серьёзно, — продолжил он, чуть склонив голову, борясь больше с усталостью, чем с агрессией, — ты можешь хотя бы раз сказать прямо? Или в этом есть какой-то смысл, кроме того, чтобы звучать… эффектно? — Ученик отсутствовал в спальне ночью, и ты считаешь это бессмыслицей? — Я называю этот разговор бессмыслицей, — спокойно ответил Гарри. — Если у тебя есть вопрос — задай его. Если нет — зачем всё это? Он коротко кивнул на книгу, на стол, на весь этот разговор, словно обобщая его одним жестом. — Или ты просто любишь слушать, как звучишь? — со смешком. О да, Гарри знал, что он прав. На мгновение между ними повисла пауза. — Напротив, — мягко сказал Риддл. — Я предпочитаю слушать, как звучат другие. Это, знаешь ли, куда информативнее. Эта мягкость выводила из себя. — Тогда слушай внимательнее, — сухо отозвался Гарри. — Я не считаю, что сам факт поиска делает человека виноватым. — Сам по себе — нет, — легко согласился Риддл. — Но вопросы, которые человек выбирает, обычно говорят о нём больше, чем ответы. Он чуть наклонился вперёд, и движение было почти незаметным, но расстояние между ними сократилось ровно настолько, чтобы это стало ощущаться. — Какой же из них привёл тебя именно к этой книге? — Тот, на который в школьных учебниках предпочитают не отвечать. — Забавно, — сказал Риддл. — К слову, именно эту книгу я брал из библиотеки этим летом. Карта, которая служила для Гарри «уликой» в расследовании, ему только что повторно выдали в руки. — Я заметил, — коротко отозвался он. — И что именно тебя в ней заинтересовало? Без загадок, если можно, Риддл. Уголок губ последнего дрогнул. — Осторожно, Блэк. Ещё немного — и можно будет решить, что это уже не я задаю вопросы. — Разговор, где спрашиваешь только ты, — так себе разговор. — Справедливо. Но я, по крайней мере, не делаю вид, что ищу в подобных книгах праздное развлечение. Это обычно выдает людей, которые сами не до конца понимают, что ищут. — А я не обязан объяснять, почему открываю ту или иную. — Не обязан, — согласился Риддл. — Но выбор всё равно говорит сам за себя. Даже тогда, когда человек предпочёл бы этого избежать. И особенно — когда он пытается это скрыть. Теперь он смотрел иначе — не в глаза, а чуть ниже, сбоку, туда, где взгляд обычно задерживается лишь на мгновение. На мелочах: родинки у виска, под глазом, на скуле. Именно по ним лицо Ригеля Блэка и запоминали. Выражение Риддла изменилось — едва заметно, как меняется мысль, ещё не оформленная в слова, — и Гарри это уловил. И ему это не понравилось. — Ты проводишь ночи в библиотеке, — продолжил Риддл с той же ровной интонацией, не отводя взгляда от лица, — преподаватели говорят о твоей рассеянности, и при этом ты читаешь книгу, которую большинство студентов не заметили бы на полке. Признаться, до сегодняшнего утра ты производил впечатление человека, которого мало что интересует. Гарри не стал ни подтверждать, ни опровергать; молчание, как и прежде, оказалось удобнее любой формулировки. — Так чего ты желаешь? — спросил Том. — Книги. — Смелое предположение для библиотеки. — Ты спросил — я ответил. Риддл усмехнулся. — В подобных книгах редко скрывается знание в прямом виде. Чаще — лишь язык, на котором о нём принято говорить, — особенно когда речь идёт о воздействии на магическую природу. Такие тексты либо намеренно туманны, либо понятны только тем, кто и без того знает достаточно. — Тогда странно, что ты вообще её читал, — заметил Гарри, и в его голосе прозвучала та сухая прямота, которая нарочно игнорирует изящество чужой речи. — О, Блэк, я читаю многое, — спокойно ответил Том, выпрямляясь. — Вопрос в другом: ты уже нашёл то, что искал, или лишь убедился, что искать стоит дальше? Гарри прищурился. — А ты? Нашёл? Риддл задержался на мгновение, и эта пауза была слишком выверенной. — Иногда полезнее не получить ответ сразу, — произнёс он наконец, делая паузу не из необходимости, а словно из привычки точно отмерять эффект своих слов, — а сначала понять, что именно этот ответ изменит, потому что знание само по себе редко бывает опасным: таковым оно становится лишь в тот момент, когда перестаёт оставаться абстракцией и начинает восприниматься как инструмент. Проблема в том, что понимание почти всегда приходит раньше, чем готовность нести за него последствия — и именно в этом промежутке люди совершают свои самые необратимые ошибки. «Кто бы говорил… — холодно отметил про себя Гарри. — Ты ведь сам полез дальше всех, когда решил, что крестражи — это хорошая идея.» На мгновение Гарри поймал себя на мысли, что паузы в этой речи расставлены слишком точно, чтобы быть случайными, скорее демонстративными. В памяти невольно всплыл образ Снейпа и не из-за заклинаний, скорее из-за той же выверенной, почти нарочито выстроенной манеры говорить «околдовывая». Где-то в глубине библиотеки послышался звук — сначала тихий, почти неразличимый. Замок постепенно просыпался: где-то хлопнула дверь, в коридоре прошли чьи-то шаги, и этот далекий, ещё сонный шум медленно возвращал миру привычный порядок. — Через двадцать минут начнётся первое занятие, — сказал Риддл уже почти буднично. — Думаю, если Блэк появится хотя бы на следующем уроке, преподаватели будут склонны считать утреннюю пропажу на завтраке… недоразумением. Гарри собрал пергаменты в аккуратную стопку, проследив, чтобы опасные записи оказались снизу. — Очень великодушно со стороны старосты. Он не собирался продолжать разговор. Они вышли из ряда стеллажей и направились к выходу. Только пройдя несколько рядов, Гарри вдруг заметил странную вещь: шаг давался слишком легко. Он машинально опустил взгляд на руки. И только тогда понял, что они пусты. Осознание пришло не сразу, отзываясь сперва коротким недоумением, но уже скоро на Гарри обрушился неприятный озноб понимания. Он не помнил, как встал, и не мог вспомнить, в какой момент перестал хромать. Трость давно стала частью образа Ригеля Блэка — настолько привычной, что её отсутствие ощущалось почти как внезапно исчезнувшая часть тела. Риддл, казалось, изначально знал причину заминки. — Трость, — отметил тот буднично. — Ночь без сна иногда делает с людьми странные вещи, — отозвался Гарри, сам не заметив, как в голосе прозвучало ненужное оправдание, от которого он уже в следующую секунду внутренне поморщился; и он будто бы собирался вернуться за ней, но Риддл уже развернулся к столу без единой заминки, по всему казалось, что решение было принято заранее и не требовало подтверждений. Когда Том вернулся, трость лежала в его руке легко, почти небрежно — так же небрежно он и протянул её. Гарри взял трость сразу. Их пальцы соприкоснулись лишь на мгновение, но этого хватило. Кожа Риддла оказалась холодной — не от утреннего воздуха, а сама по себе, будто в ней попросту не задерживалось тепло. Гарри машинально опёрся на трость, возвращая привычную позу и смещая вес на правую ногу, но короткого прикосновения оказалось достаточно, чтобы по спине прошёл неприятный холодок — инстинктивное отторжение, раньше самого здравого смысла. Кожа Риддла напоминала кожу мертвеца. Воображение немедленно подкинуло собственное изувеченное тело в полутьме могилы. — Видишь, — тихо сказал Том, чуть склоняя голову, — привычки возвращаются быстрее, чем исчезают. Несколько секунд они стояли рядом. Между ними оставалось меньше шага — ровно столько, чтобы ощущались движение воздуха, тихий шорох ткани и едва различимое дыхание. Гарри не нравилось, как легко Риддл сокращает пространство вокруг себя. Он делал это так естественно, словно право на чужую дистанцию принадлежало ему по умолчанию: не спрашивая разрешения и не встречая сопротивления до тех пор, пока сам не решит, что уже достаточно. В любой другой ситуации подобную привычку можно было бы использовать. Подпустить ближе, позволить думать, что контроль остаётся за ним, а затем в нужный момент извлечь из этого пользу. Но всякий раз, когда перед ним стоял не абстрактный Волдеморт из будущего — холодная фигура из воспоминаний и догадок, — а живой Том Риддл, стоящий в двух шагах, с тем внимательным, чуть насмешливым взглядом, расчёт начинал давать сбой. Риддл это, по всей видимости, чувствовал. Не понимал причины — и слава Мерлину, — но ощущал сам факт: сухость ответов, невольную жёсткость в плечах, ту внутреннюю сдержанность, которая появлялась у Гарри почти автоматически, как только разговор заходил слишком близко. И что хуже всего, по какой-то причине это Тома не отталкивало. Напротив — казалось, лишь разжигало в нём любопытство. Затем Риддл неожиданно отвернулся. — Нам лучше идти. Сказано это было почти буднично, будто разговор закончился сам собой. Он направился к выходу, и Гарри пошёл следом, теперь уже осторожнее ставя трость на каменный пол. Дерево глухо касалось камня, возвращая шагам прежний ритм: трость, шаг, короткая пауза, снова трость и шаг. Гарри намеренно вернул движениям ту же неторопливую неуклюжесть, которая сопровождала Ригеля Блэка с первого дня в школе. Внешне всё вновь встало на свои места: библиотека осталась позади, замок окончательно просыпался, впереди ждали уроки, преподаватели, обычный школьный шум. День мог бы показаться самым обыкновенным. Если бы Гарри не запомнил так ясно, с какой быстротой Риддл обернулся к столу за тростью. И если бы ещё яснее не стоял у него перед глазами тот короткий взгляд, задержавшийся на его лице чуть дольше, чем позволяла случайность. *** После занятия по травам Гарри вышел одним из последних. Урок закончился быстрее, чем он ожидал, и это раздражало его почти так же сильно, как и собственные ответы. Он сидел за длинным деревянным столом, разрезал толстый корень дикого астрагала и слушал объяснения профессора, всё чаще ловя себя на том, что знает продолжение почти каждой фразы ещё до того, как преподаватель успевает её закончить. В такие минуты Гарри особенно ясно думал о Гермионе, о той, что уже знала ответ ещё до вопроса. Улавливал навязчиво узнаваемое чувство: слушать учителя и заранее понимать, куда свернёт мысль, какое свойство растения окажется ключевым, а какое, наоборот, будет опущено ради упрощённого объяснения для студентов. Когда-то он наблюдал это со стороны. Теперь сам всё чаще оказывался в похожем положении — не из любви к учёбе и уж точно не из академического рвения, очевидно. Когда-то рядом всегда был тот, кто знал больше, чем сам Гарри: Гермиона со своими уточнениями, Снейп с замечаниями, которые резали по живому, но почти всегда попадали в цель. Теперь эти голоса остались только в памяти, и даже там звучали всё реже. Руки двигались сами по себе: нож аккуратно отделял волокна растения, пальцы машинально проверяли плотность среза. Когда профессор неожиданно задал вопрос, Гарри ответил прежде, чем успел подумать. Ответ оказался слишком точным. По короткой паузе в теплице и нескольким взглядам он сразу понял, что промахнулся: казалось Ригель Блэк должен был отвечать иначе; но сегодня внимание раз за разом возвращалось к утренней сцене в библиотеке — к взгляду Риддла, к той короткой паузе, когда Том смотрел на его лицо чуть дольше, чем следовало. Из-за этого Гарри снова ответил слишком быстро. Профессор уже обратился к другой группе, но Гарри всё равно продолжал слушать, мысленно дополняя чужое объяснение. Половина настоев, о которых здесь говорили как о редких или малоизученных, давно была описана в его собственных заметках. Голос преподавателя снова зазвучал где-то на заднем плане — ровный, чуть утомлённый, с той особой интонацией человека, который повторял одно и то же не первый год: некоторые растения, говорил он, в зависимости от способа обработки и сочетания с другими компонентами могут проявлять прямо противоположные свойства; то, что в малой дозе служит лекарством, в другой легко становится ядом, а то, что в правильно приготовленном настое укрепляет организм, при малейшей ошибке в пропорциях или условиях хранения превращается в медленную, почти незаметную отраву. Гарри смотрел на разрезанный корень астрагала и вдруг с пугающей ясностью понял, что думает вовсе не о свойствах растения. Он думал о Томе. О том, как легко было бы однажды не искать сложных путей. Не ждать, не выслеживать, не гадать, насколько далеко Риддл уже успел зайти, а просто найти способ, который выглядел бы естественно, почти случайно. Что-то, что подействовало бы не сразу и не потребовало бы однажды встать напротив него с палочкой в руке. Мысль пришла холодно и спокойно — отравить и делов-то. Застрелить маггловской пулей. Напасть с кинжалом со спины. Из-за мечтаний Гарри попал лезвием по ногтевой пластине и отдернул руку. Раздражение не покидало его с самого утра так же настойчиво, как и жажда, и вязкость во рту. Что еще выводило из себя: утром он не выпил зелье. Ночь в библиотеке, сон за столом, внезапное появление Риддла, разговор, который и разговором-то назвать было трудно, — всё это выломало Гарри из той хрупкой, болезненной рутины, на которой в последнее время держалось слишком многое. Он привык рассчитывать день не по часам, а по необходимости: когда принять зелье, когда остаться одному, чтобы разобрать заметки или просто привести мысли в порядок, когда переждать очередную волну усталости так, чтобы это не бросалось в глаза. В этой жизни и без того было слишком мало вещей, которые он мог по-настоящему контролировать, и потому распорядок давно перестал быть удобством — он стал костылём, едва ли не более необходимым, чем трость. И всё же оказалось достаточно одного разговора на рассвете, одного слишком внимательного взгляда, одного ощущения, что Риддл отметил нечто лишнее, — чтобы эта шаткая конструкция дала трещину. Гарри не нравилось признавать даже самому себе, насколько легко Том умудрялся сместить его внутреннее равновесие одним фактом своего присутствия. Существования. Пуля… Это да. Когда урок закончился, Гарри испытал почти физическое облегчение. Профессор снова бросил на него короткий одобрительный взгляд, и Гарри сразу отвёл глаза. Он уже собирался убрать инструменты, когда заметил движение у выхода из теплицы. Дверь приоткрылась, и один из учеников, явно не из их группы, вышел наружу быстрым, почти резким шагом. Гарри отметил это машинально: напряжённая походка, плечи подняты выше обычного, будто человек с трудом удерживал себя в руках. Через несколько секунд прозвенел колокол. Гарри вышел позже прочих, но почти сразу ускорил шаг. Каменные коридоры Хогвартса тянулись один за другим, прохладный воздух подземных переходов пах влажным камнем и чем-то едва уловимо металлическим, а звук трости отдавался в них глухим ритмом: дерево о камень, шаг, короткая пауза. Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же: что именно увидел Риддл? Не книгу, не заметки, не слова — что-то на лице. Он свернул в боковой коридор и толкнул дверь ближайшей уборной. Внутри было пусто. Помещение оказалось длинным и узким, освещённым высоким окном под потолком, через которое падал холодный рассеянный свет солнца, заслоненного легкими тучами. Каменные стены были отполированы десятилетиями сырости, где-то медленно капала вода, вдоль одной стены тянулся ряд раковин из потемневшего фарфора. Глаза уловили тусклый отблеск зеркал в тяжёлой бронзовой раме. Гарри подошёл к зеркальному ряду и поднял голову. Зеркало встретило его знакомым лицом: та же бледная кожа, те же тёмные волосы, те же черты, которые он всё ещё не привык считать своими. Он наклонился ближе — и почти сразу понял. Родинка под левым глазом. Маленькая тёмная точка, которую раньше невозможно было не заметить, теперь почти исчезла. Не пропала совсем — скорее выцвела, словно её постепенно стирали. Только тогда Гарри заметил и вторую деталь: серый оттенок глаз, которым всегда отличался Ригель, стал теплее. Настолько едва заметно, что посторонний человек мог бы и не обратить внимания. Но в глубине серого уже проступала зелень. Мысль пришла сразу — вместе со словами Серой Дамы: тело меняется под душу. Только сейчас до Гарри дошло, что ее слова были не туманными гаданиями, в который раз Серая Дама говорила буквально, и в этот раз в ее фразе он увидел предупреждение. Гарри медленно выдохнул, вытащил палочку и, преодолевая знакомое сопротивление от деревца, коснулся кожи под глазом, сосредотачиваясь на маленькой иллюзии. Через секунду тёмная точка появилась снова — именно там, где должна была быть, той же формы и цвета. Он опустил руку и несколько секунд смотрел на отражение. Теперь всё выглядело правильно, но если Риддл уже заметил перемены, это мало что меняло. Гарри собирался отвернуться, когда услышал звук. Сначала тихий, почти незаметный — будто кто-то резко втянул воздух. Потом ещё раз, приглушённо и неровно. Он повернул голову. Одна из дальних кабинок была прикрыта. Гарри подошёл и толкнул дверь. Кабинка оказалась тесной, освещённой только полоской света из общего помещения. На полу лежала тонкая лужица воды. Человек сидел на каменных плитах, прислонившись спиной к стенке и обнимая себя руками так крепко, будто пытался удержать собственное тело на месте. Плечи едва заметно дрожали, тёмные волосы упали на лоб, мантия сбилась набок, пальцы, вцепившиеся в рукава, побелели от напряжения. Только теперь Гарри понял, что перед ним Велиар. Лестрейндж выглядел иначе, чем обычно. От той холодной, почти вызывающей уверенности, которая у слизеринцев его круга считалась не просто чертой характера, а чем-то вроде негласного обязательства, теперь почти ничего не осталось. Он сидел на каменном полу, ссутулившись, обхватив себя руками, и в этом движении было что-то слишком человеческое, почти беспомощное — не то дрожь, не то попытка удержать собственное тело на месте. — Я… — он резко втянул воздух. — Не понимаю, что со мной. Я просто сидел… и вдруг… — Снова сжал плечи, будто его пробрал холод, и поднял на Гарри растерянный, почти испуганный взгляд. — Даже не знаю, почему мне так… не по себе. Мне холодно. Гарри некоторое время молчал. Паника выглядела странно. В ней не было той резкой, почти животной простоты, которая появляется у человека, испугавшегося внезапной опасности, скорее напоминало внутренний сбой, когда мысли вдруг начинают ускользать быстрее, чем разум успевает за них ухватиться. — Дыши медленнее, — сказал Гарри негромко. И хоть Гарри просто пытался заполнить тишину, Велиар действительно был намерен последовать совету, но дыхание всё равно оставалось неровным. — Я не понимаю, что происходит, — вскрик. Гарри сделал шаг внутрь. Кабинка была слишком узкой для двоих, и дерево трости тихо коснулось каменного влажного пола. Он остановился чуть сбоку, прислонившись плечом к перегородке. Его взгляд вряд ли можно было назвать сочувствующим, он был скорее изучающим, как если бы он наблюдал не за человеком, а за явлением, природу которого следовало понять. Велиар поднял голову, и выражение его лица на мгновение изменилось: в глазах мелькнуло знакомое раздражение, почти рефлекторное, словно поднявшееся раньше самой мысли. — Чёрт, — пробормотал он. — Конечно. Он нахмурился, будто только сейчас осознал, что сказал это вслух. — Что ты вообще здесь делаешь, Блэк? Слова прозвучали резко, почти автоматически, и почти сразу он, кажется, понял это сам. Раздражение на его лице сменилось растерянностью. Гарри не ответил. Он лишь чуть сильнее опёрся на трость. Велиар провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него что-то невидимое. — Я не собирался… — он оглянулся по сторонам, очевидно, пустого помещения. — Странно. У меня ощущение, будто я что-то упускаю … будто должно быть что-то ещё. И я никак не могу понять, что именно. — Велиар поднял на него взгляд. — Ты когда-нибудь чувствовал такое? Когда в голове всё… не на своих местах? Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно. Гарри чуть пожал плечом. — Иногда. Постоянно. Именно так он сам чувствовал себя в первые месяцы после того, как оказался в этом теле, — память и мысли принадлежали одному человеку, а обстоятельства вокруг уже настойчиво требовали быть другим. Велиар несколько секунд смотрел на него, словно решая, стоит ли говорить дальше. Затем выражение его лица снова изменилось, он стал резче, жёстче. — Хотя с чего бы тебе понимать, — сказал он вдруг, но тут же нахмурился и уставился на собственные руки и медленно провёл ладонью по волосам, потом по лицу. Остановился у висков. — Голова болит, — пробормотал он. — Как будто я… — Не выспался? — предложил Гарри. — Возможно. Наконец Велиар поднялся на ноги. Движение вышло неловким, словно тело всё ещё не до конца подчинялось ему. Он постоял несколько секунд, собираясь с мыслями, затем снова посмотрел на Гарри, и выражение его лица стало почти обычным. — Ладно. Что ты здесь делаешь? Гарри коротко усмехнулся. — Ты уже спрашивал. — Правда? — Велиар помолчал, затем медленно покачал головой. — Странно. Неважно. Он шагнул к выходу из кабинки, остановился рядом с Гарри и на секунду посмотрел на него, словно пытался вспомнить, что именно хотел сказать. — У нас же сейчас следующий урок… так ты идёшь? Лестрейндж уже выглядел почти обычным: плечи выпрямились, движения стали ровнее, будто несколькими минутами ранее он не сидел на холодном каменном полу, сжимая себя руками и пытаясь понять, что происходит с его мыслями. Гарри задержался ещё на мгновение. Он перевёл взгляд на зеркало, в котором тускло отражалась его собственная фигура, потом на пустую кабинку. И только после этого вышел следом. Они шли рядом молча. Присутствие Велиара ощущалось странно не потому, что между ними было напряжение, а скорее потому, что обычно они не оказывались рядом достаточно долго, чтобы это напряжение вообще успевало сформироваться. Через некоторое время Лестрейндж вдруг заговорил — словно продолжая разговор, которого в действительности не было. Он несколько раз начинал что-то совершенно обычное: о расписании, о каком-то задании, о преподавателях, — но всякий раз мысль обрывалась, будто теряла направление прежде, чем он успевал её закончить. После этого снова наступала тишина, и в эти паузы их шаги звучали особенно отчётливо. Ученики вокруг постепенно начали обращать внимание — не прямо, разумеется, потому что слизеринцы редко позволяли себе роскошь откровенного любопытства, — но Гарри всё равно замечал быстрые взгляды и те короткие, почти незаметные паузы в разговорах, которые появляются, когда люди вдруг понимают, что перед ними происходит нечто слегка выбивающееся из привычного порядка вещей. Они проходили мимо небольшими группами; кто-то говорил громче, чем требовалось, кто-то, напротив, резко умолкал на полуслове. Для большинства само соседство Велиара Лестрейнджа и Ригеля Блэка без обычной язвительности уже выглядело достаточно странным, чтобы привлечь внимание. Однако Гарри беспокоило совсем другое. За весь день он так и не видел ни Альфарда, ни Оливьера. Мысль об этом возвращалась снова и снова, неприятно царапая сознание. Он ещё раз скользнул взглядом по лицу Велиара — теперь уже внимательнее, чем прежде, — и ровно спросил: — Ты видел сегодня Альфарда? Велиар нахмурился так, словно имя прозвучало неожиданно. — Альфарда? — повторил он. — Нет… кажется, нет. С чего бы мне его видеть? Гарри чуть замедлил шаг. — Поссорились? Велиар на секунду задумался, и это колебание длилось ровно столько, чтобы Гарри успел его заметить. — Да, — ответил он неожиданно уверенно, будто узнавая, — Давно уже. И снова что-то не сходилось. Каменные стены постепенно темнели по мере того, как свет из окон оставался позади, и лестницы впереди начали расходиться в разные стороны. Велиар остановился первым, будто только сейчас вспомнил, куда именно направлялся. — Увидимся, — коротко сказал он. Так прощаются люди, которые разговаривают друг с другом каждый день и не ожидают от встречи ничего необычного. Через мгновение Велиар уже поднимался по лестнице. Его шаги быстро затихли в каменном эхе замка, и Гарри остался стоять на месте на несколько секунд дольше, чем требовалось, наблюдая, как фигура Лестрейнджа исчезает за поворотом, после чего медленно повернулся и направился к кабинету, где ученики обычно собирались перед уроком о магических существах. В этой части замка было тише, и звук трости снова начал отчётливо отражаться от каменных стен. Ко всему прочему не ладилось и с палочкой — та по прежнему ощущалась почти чужой, магия все также отзывалась с сопротивлением, и было понятно, что и инструмент и владелец всё ещё не до конца признавали друг друга. Заклинания получались, но с лёгкой задержкой, словно каждое требовало чуть больше усилия, чем должно было. Это было терпимо — но только временно. Ему нужна была собственная палочка, а вместе с этой мыслью неизбежно возникала другая — маховик. Гарри почти не сомневался, что оба предмета сейчас находятся у одного человека. Риддл не был тем, кто оставляет подобные вещи без внимания, особенно если они появились рядом с ним при обстоятельствах, которые невозможно объяснить нормальной логикой. *** Учитель появился почти сразу после того, как ученики собрались у кабинета, и без лишних объяснений повёл их вниз по узкой тропе к опушке Запретного леса. Гарри сразу отметил, насколько этот человек не похож ни на Хагрида, ни на кого из преподавателей, которых он привык связывать с этим предметом. Пухлый, невысокий, с мягким округлым лицом и заметными залысинами, из-за которых редкие светлые волосы аккуратно расходились в стороны, он выглядел скорее как профессор теоретической магии, чем человек, ежедневно имеющий дело с когтями, клювами и зубами магических существ. На носу у него сидели круглые очки в тонкой оправе, которые он время от времени поправлял быстрым заученным движением, а строгая тёмная мантия была выглажена так тщательно, что казалась почти чужеродной на тропе, где под ногами хлюпала влажная земля. Тропа уходила вниз, воздух становился прохладнее и сырее. Под ногами иногда хрустели ветки, иногда мягко прилипала грязь, оставшаяся после ночного дождя. Лес пах свежестью — мокрой землёй, сырой корой, холодными листьями и травой, и последняя после дождя пахла особенно резко и чисто. Позади кто-то раздражённо фыркнул. — Великолепно, — пробормотала одна из слизеринок, осторожно переступая через вязкий участок тропы. — Новые туфли. — Я говорила, надо было надеть старые. — Так это урок, а не поход по болотам! Гарри машинально опустил взгляд на подол мантии и отметил, что тот уже успел заляпаться грязью почти до середины голени. Впрочем, аккуратностью он никогда не отличался, в отличии от того же Нотта, что шел за Гарри практически по стопам, маневрируя между особо «опасными» лужами. Они остановились на небольшой поляне у самой границы Запретного леса. С одной стороны начинались плотные тёмные деревья, с другой открывался склон, по которому тропа уходила обратно к замку. Преподаватель коротко велел им ждать и, аккуратно стряхнув с рукава невидимую пылинку, исчез между деревьями. Ученики остались на поляне, и разговоры постепенно стихли сами собой. Гарри стоял немного в стороне и машинально посмотрел туда, где за редкими деревьями виднелась хижина Хагрида. Он уже видел её в этом времени раньше, но взгляд всё равно задержался на знакомом силуэте: тяжёлая, чуть покосившаяся крыша, потемневшие от дождей стены, дым, лениво поднимающийся из трубы, грядки рядом с домом, крупные тыквы на влажной земле. Всё это выглядело настолько знакомо, что на мгновение казалось, будто время на этом клочке земли течёт чуть медленнее. Дверь хижины приоткрылась. В проёме появилась огромная фигура. Хагрид выглянул наружу осторожно, почти робко, словно не был уверен, стоит ли вообще это делать. Он остановился на пороге, положив широкую ладонь на косяк, и некоторое время просто смотрел на учеников. В этом взгляде было не только любопытство, а и тихая, почти болезненная тоска, будто он смотрел не только на них, но и на возможность, которая могла бы быть его. Гарри почувствовал знакомую тяжесть в районе груди. Он слишком хорошо помнил момент, когда решил подчистить Хагриду память. Тогда это казалось единственным разумным выходом — самым безопасным для всех, включая самого Хагрида, — но всякий раз, когда он видел его вот так, сожаление ощущалось почти физически. Хагрид простоял на пороге всего несколько секунд, затем будто спохватился, быстро оглянулся через плечо и закрыл дверь. Почти одновременно из леса послышался шорох веток. Гиппогриф вышел из-за деревьев тяжёлым плавным шагом, слегка расправляя огромные крылья, так что перья тихо зашуршали. Передняя половина существа уже привычно напоминала гигантского орла — изогнутый клюв, янтарные глаза и когти, способные разорвать человека за секунды. Задняя часть была лошадиной: сильные ноги, мощный круп, нервно вздрагивающий хвост. Гарри невольно сравнил его с тем, которого уже знал. Клювокрыл. В памяти всплыл другой урок, много лет спустя на этой же поляне: Хагрид с сияющим лицом, Малфой, решивший, что правила написаны не для него, крик, кровь, раздражённые письма Люциуса. Этот гиппогриф выглядел спокойнее. В нём чувствовалась не меньшая сила, но больше холодной настороженности. — Гиппогрифы, — начал преподаватель тем же ровным академическим тоном, — одни из самых гордых и опасных существ, с которыми вы можете столкнуться. Он говорил долго и подробно: о правилах поведения, о том, как гиппогрифы воспринимают жесты, как реагируют на неуважение и почему к ним нельзя подходить без разрешения. — Вы не приближаетесь ближе чем на пятнадцать… лучше двадцать метров, — добавил он после короткой паузы. — Никаких попыток контакта. Гарри слушал, почти не отрывая взгляда от существа. В какой-то момент, воспользовавшись тем, что преподаватель отвернулся, он негромко спросил: — Простите… как его зовут? Тот посмотрел на него поверх очков — тем самым взглядом, которым люди его возраста обычно смотрят на всех отвлекающих их детей. — Клювохват. Гарри коротко кивнул. На поляне снова стало тихо. Где-то позади кто-то негромко зевнул, стараясь сделать это незаметно. — Где ты был утром? — спросил Нотт, не глядя на него. Приветствия и поклоны тот по привычке пропустил. — В библиотеке. Теперь, когда Нотт чуть повернулся, Гарри смог рассмотреть его лучше. Тёмно-серые глаза выглядели уставшими, с краснотой по краям, а слегка волнистые волосы лежали небрежнее обычного. Вид у него был такой, словно ночь прошла без сна — или, по крайней мере, не там, где тот собирался её провести. — Как захватывающе, — пробормотал Нотт. И снова уставился на гиппогрифа. Клювохват стоял почти в центре поляны, внимательно осматривая учеников, и его янтарные глаза по очереди задерживались на каждом лице, словно он взвешивал их по какой-то своей, недоступной людям шкале. Взгляд остановился на Гарри. Гиппогрифы плохо терпели прямой зрительный контакт, и Гарри слишком хорошо это помнил. Он не отвёл глаза резко, а лишь чуть склонил голову — медленно, как вежливый жест. Клювохват смотрел на него ещё секунду. Потом медленно склонил голову в ответ. Нотт рядом едва слышно окликнул его. — …что ты сделал? — тихо спросил он. Гарри только пожал плечами. — Ты это уже делал, — сказал Нотт после короткой паузы. Гарри на секунду отвёл взгляд от Клювохвата. — Разумеется. Поместье Блэков ведь славится гиппогрифовыми гнёздами. Нотт покосился на него, и в этом взгляде было ровно столько скепсиса, сколько обычно бывает у человека, который привык к странностям чужих чистокровных семейств, но всё же не собирается верить каждому слову. Гарри был удивлен, что тот вообще задумался о подобном исходе, как об возможном. — Он на тебя смотрел. — Он на всех смотрит. Нотт некоторое время молчал, наблюдая за Клювохватом, который медленно поворачивал голову, внимательно разглядывая учеников. Профессор, услышав шепот, смерил их недовольным взглядом. — Не так, — сказал Нотт на пол тона тише, когда тот отвернулся. Гарри не стал спорить. Он только перевёл взгляд на землю перед собой, будто разговор его уже не особенно занимал. — Ты знаешь, что с ними нельзя смотреть в глаза, — упрямо гнул свою линию Нотт. — Знаю. — Тогда почему?.. Гарри не знал. Он ещё секунду наблюдал, как гиппогриф переступает с ноги на ногу, тихо шурша когтями по утоптанной земле. Пожал плечами. — Иногда они смотрят первыми, — сказал он наконец. — Тогда уже поздно делать вид, что не заметил. Нотт негромко хмыкнул. — И ты решил, что будет вежливо поклониться? Гарри чуть склонил голову. — Примерно. Разве это плохо быть вежливым? Нотт на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь решить, стоит ли воспринимать это объяснение всерьёз или просто оставить его среди тех странностей, которыми Блэк и без того успел прославиться. Гарри не стал уточнять, что именно смущало другого. Уже сам факт, что этот разговор длился дольше пары реплик, казался немного странным. Обычно люди вроде Нотта не разговаривали с Ригелем Блэком так долго и так спокойно, если их к этому не вынуждали обстоятельства. В глазах большинства слизеринцев он оставался тем самым неловким наследником старого рода, который, по их мнению, почти всю жизнь просидел в поместье Блэков вдали от людей и теперь казался одновременно и слишком тихим, и слишком странным. С ним редко спорили, но и разговаривать без необходимости тоже не стремились. Отвлекал бесконечный треп однокурсников сбоку, с каждой секундой становившейся все громче и громче. В этот момент гиппогриф резко взмахнул крыльями, расправляя их чуть шире, и несколько учеников инстинктивно сделали шаг назад. Преподаватель сразу поднял руку, коротким жестом останавливая движение. — Я предупреждал, — сказал он тем же ровным тоном. — Они не терпят суеты. Клювохват снова сложил крылья, но его взгляд упорно продолжал возвращаться к Гарри. — Он опять на тебя смотрит, — тихо заметил Нотт. — Он просто запоминает, — по слогам. — Что именно? — Кто ведёт себя спокойно. Нотт некоторое время молчал, потом тихо выдохнул. «Видимо, ему просто скучно, — раздалось в голове». — Если честно, я был уверен, что сегодня кто-нибудь попробует подойти ближе. — И лишится руки. — Это было бы зрелищно. — Для кого? — Для тех, кто стоит дальше тридцати метров. Оба неловко хмыкнули, подавляя смешок. Гарри мельком посмотрел на Нотта и снова отметил и покрасневшие веки, и напряжённую линию рта. — Что с тобой? — спросил он негромко. — Вид у тебя такой, словно ты всю ночь на гиппогрифе летал. Нотт медленно повернул голову и окинул его взглядом с головы до ног. — Забавно слышать это от человека, который выглядит так, будто сам спал минут двадцать, — сказал он спокойно. — Ты, Блэк, по-моему, тоже не большой поклонник сна. — Гарри чуть пожал плечом, снова уходя от ответа и Нотт сдался. — На них что, и летать можно? — кивнул в сторону гиппогрифа. Гарри задумался лишь на мгновение. — Если гиппогриф сам разрешит. Нотт с сомнением посмотрел на огромную птицеподобную голову, на мощные крылья, на когти, которыми тот легко мог бы разорвать человека пополам. — То есть сначала нужно выжить при знакомстве. — Желательно. — А потом ещё убедить его покатать тебя. — Примерно так. Нотт тихо фыркнул. — Великолепно. Тогда я бы выбрал что-нибудь попроще. Гарри повернул голову. — Например? — Сон. Гарри чуть наклонил голову. — Значит, всё-таки не гиппогриф. — К сожалению, нет. Нотт на мгновение прикрыл глаза, словно и вправду примерял на себя эту мысль — мысль о сне, который по какой-то причине ускользал от него уже не первую ночь. Почти неожиданно для самого себя Гарри понял, откуда могла взяться эта усталость. Забини. А Забини — это почти неизбежно Риддл. В этих трёх именах давно существовала своя логика, неприятная и в то же время слишком очевидная. Клювохвата издал странный звук, похожий на урчание, когда ему кинули ошметки лисы. Мысль, возникшая следом, оказалась до странности простой — и потому почти смешной. — Если хочешь, — сказал Гарри буднично, подливая масло в огонь, — можно попробовать. Нотт повернул голову. — Что именно? Гарри чуть кивнул в сторону поляны. — Полетать. Несколько секунд Нотт смотрел на него так, словно пытался понять, шутка это или нет. — Ты серьёзно? — Ночью, — уточнил Гарри. — Когда здесь никого не будет. Нотт перевёл взгляд обратно на гиппогрифа, затем снова на Гарри. — Ты предлагаешь украсть чужого гиппогрифа. — Временно одолжить, — с едва заметной усмешкой поправил Гарри. — И, насколько мне известно, у гиппогрифов не бывает хозяев. Это вольные существа. — Это звучит не лучше. — Смотря чем всё закончится. Нотт тихо выдохнул, и в этом выдохе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на живой интерес. — Если нас за это исключат, — сказал он после короткой паузы, уже без прежней отстранённости, — я скажу, что это была твоя идея. Гарри едва заметно усмехнулся. — Это и была моя идея. — Вот и отлично. К концу занятия небо окончательно прояснилось. Клювохват ещё раз прошёлся вдоль обозначенной преподавателем границы, потом коротко встряхнул крыльями, словно давая понять, что на сегодня терпения у него осталось немного. Учитель тут же объявил, что на первый раз этого достаточно, и повёл гиппогрифа обратно к лесу. Ученики зашевелились почти сразу. Напряжение спало, по поляне снова поползли разговоры, смешки и раздражённые замечания о грязи и бесполезности предмета, который, по мнению половины слизеринцев, существовал только затем, чтобы пачкать обувь. Гарри задержался на месте на несколько секунд дольше остальных. Он смотрел, как Клювохват исчезает между деревьями, и почти машинально отмечал про себя тропу и ориентиры. Ночью искать вслепую было бы глупо. Обратно они двинулись вместе, хотя ни один из них, кажется, не собирался этого заранее. У самой кромки леса Гарри всё-таки поднял взгляд — и почти сразу почувствовал, как внутри неприятно холодеет. Впрочем, он не стал замедлять шаг и ничего не сказал. Когда замок оказался совсем близко, Гарри негромко произнёс: — Сегодня ночью. Нотт повернул голову. Несколько секунд он смотрел на Гарри так, будто не сразу понял, о чём именно идёт речь. Группа студентов обогнала их и они остались стоять позади толпы. — Что? Ветер снова прошёлся по тропе, тихо зашуршав травой у их ног. Гарри чуть поправил очки, словно это движение помогало ему говорить так же спокойно, как он и собирался. — Если передумаешь насчёт сна, — сказал он, — буду ждать в гостиной. Нотт некоторое время молчал. Он смотрел вперёд, на серые стены замка, которые теперь поднимались из-за холма уже совсем близко, и только потом тихо хмыкнул — очевидно, эта глупость казалась ему до смешного заманчивой. — Если нас сожрёт гиппогриф, — сказал тот наконец, — я тебя буду проклинать даже после смерти. Гарри чуть было не уточнил — после какой именно. — Справедливо. Нотт бросил на него быстрый взгляд, будто проверяя, шутит ли он или говорит всерьёз, затем кивнул в ответ — коротко и почти удовлетворённо. Ускорил шаг, постепенно отдаляясь. Гарри остался стоять у распутья ещё на несколько секунд, глядя ему вслед. Потом медленно поднял руку, машинально коснулся оправы очков и замер. Утром Риддл заметил перемены. Днём Велиар едва не рассыпался у него на глазах, словно в человеке вдруг ослабла та невидимая связка, которая обычно удерживает мысли, память и волю в одном порядке. Теперь ещё и Нотт — сам того не понимая, без всякого намерения — оказался втянут во что-то новое, в цепь обстоятельств, значение которых пока было ясно одному только Гарри. Гарри медленно выдохнул и направился следом, внутрь замка. *** Тем временем гостиная Слизерина к этому часу почти опустела, и оставшаяся в ней тишина прерывалась остатками разговоров. Огонь в камине тлел неровно, временами вспыхивая ярче и выхватывая из полумрака лица тех немногих, кто не спешил уходить. Дверь открылась почти бесшумно. Велиар вошёл, не задерживаясь на пороге, и пересёк зал по заранее выстроенной траектории; его взгляд лишь слегка скользнул по комнате — камин, кресла, люди — но не зацепился ни за что, даже за Оливьера, на которого он, без сомнения, посмотрел. Ни кивка, ни слова, ни замедления — только безупречно выдержанная линия движения, после которой он так же спокойно исчез в коридоре, ведущем к спальням. Друэлла проводила его взглядом, чуть нахмурившись, и на мгновение даже подумала окликнуть, однако отказалась от этой мысли: её голос здесь прозвучал бы чужеродно, в этой сложившейся, пусть и тревожной, но чужой ей расстановке сил. Само начало этого года выдалось странным: на занятиях по ЗоТИ профессор постоянно разбирала случай прошлой весны, обговаривались всевозможные теории того, как именно от её любимчика могла отскочить Авада Кедавра. Риддла возвеличивали будто святого, избранного, и это восхищение распространялось по факультету быстрее, чем любые сплетни, подменяя собой здравый смысл. Тем временем её брат, Оливьер, и его, казалось бы, неразрушимое трио потерпело крах, и это было видно по тому, как Альфард отстранённо сидел в углу комнаты, читая — что уже само по себе было аномалией, — а обычно разговорчивый, едкий Лестрейндж не проронил ни слова. Друэлла мельком взглянула на брата. Оливьер сидел в кресле так, будто само его присутствие требовало контроля. Поза была безупречной — прямая спина, расслабленные плечи, руки, лежащие ровно там, где им положено, — и только пальцы, время от времени сжимающиеся чуть сильнее, чем позволяла эта внешняя неподвижность, выдавали цену этого равновесия. Свет огня ложился на его лицо, высвечивая светло-карие глаза, в которых не осталось привычной внимательности — лишь пустота, слишком сосредоточенная, чтобы быть естественной. Друэлла подошла ближе, даже не пытаясь сделать вид, что разговор случаен. Она знала этот взгляд слишком хорошо, чтобы позволить себе роскошь не замечать, и, в отличие от остальных, не считала нужным притворяться, будто происходящее её не касается. — Вы поссорились? Оливьер повернул голову с едва заметной задержкой, словно сам факт обращения требовал дополнительного усилия. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни раздражения. Это странное отсутствие реакции пугало сильнее любой открытой неприязни. — Нет, — медленно протянул он тихо. Друэлле пришлось наклониться поближе, отчего её кудри заиграли золотом в отблесках камина. — Мы просто… ещё не разговаривали. Девушка позволила паузе вытянуться ровно настолько, чтобы её сомнение стало очевидным. — Любопытная форма «не разговаривали», — произнесла она, — обычно она не предполагает, что один человек проходит мимо другого так, будто тот перестал существовать. Оливьер отвёл взгляд. — Он устал. — Возможно, — согласилась она, и в этом согласии не было ни малейшего принятия, — но усталость, как правило, не избирательна в выборе внимания. Она чуть задержалась, словно оценивая расстояние до кресла, затем аккуратно, почти педантично прибрала полы тёмного платья, не позволив ткани коснуться каменного пола больше, чем того требовала необходимость. Движение было сдержанным, выверенным; сев рядом, она не сразу заговорила, лишь повернула корпус к брату, зафиксировав его взглядом с той настойчивостью, которую трудно было назвать просто упрямством, в цепком взгляде янтарных глаз было что-то почти методичное, словно она не задавала вопрос, а последовательно добиралась до ответа, который должна была знать по праву. И, пожалуй, ни одна гриффиндорка не смогла бы соперничать с ней в этом спокойном, холодном упрямстве. — Оливьер, я не из тех, кому можно сказать «ничего» и рассчитывать, что этого окажется достаточно, — произнесла она тише, но не оставляя ни малейшего пространства для отступления. — Мы с тобой выросли в одном доме, — отчеканила, — я слишком хорошо знаю, как выглядит «ничего», и то, что я сейчас вижу, к нему не относится… — Я знаю, — прервал он, и тихость этого ответа прозвучала резче любой грубости. Она резко выпрямилась, возвращая себе ту безупречную осанку, прикрывая обиду гордостью. — Тогда не делай вид, что я должна удовлетвориться первым попавшимся объяснением. — Это не объяснение, — сказал он после короткой паузы, — это… всё, что имеет смысл говорить. …и именно это раздражало сильнее всего: не его молчание, а то, что в нём внезапно появился смысл. Да чтобы её брат — тот самый, что ещё на третьем курсе спорил с Бинсом с такой страстью, будто речь шла не об истории, а о личной обиде; тот, кто умел разговаривать со всеми и ни с кем одновременно, легко переходя от дерзости к очарованию, не стесняясь; тот, кто в Хогсмиде мог за несколько минут расположить к себе торговку, а на каникулах находил способ улизнуть к Велиару, несмотря на запреты — вдруг решил, что имеет право определять, где есть смысл говорить, а где нет? В его жизни смысла не было ни в половине сказанного им самим, и это никогда его не останавливало. Но сейчас… сейчас в его молчании этот самый смысл был, и Друэлла это чувствовала с той ясностью, которая раздражала сильнее любой прямоты. — Тебя сегодня не было ни на занятиях, ни за ужином. Альфарда тоже, — упорно продолжила она. Оливьер не отреагировал, однако его пальцы снова сжались — теперь уже заметно. — Бывает. У неё уже не было сил смотреть на то, как бездумно Оливьер глазел на костёр уже около часа, и Друэлла перевела взгляд. Альфард стоял у стола, и открытая перед ним книга выполняла исключительно декоративную функцию: страницы перелистывались с излишней скоростью, пальцы задерживались на краях листов дольше, чем требовалось, движения были резче, чем следовало бы, словно в них находило выход напряжение, которому не находилось иного применения. Свет камина ложился на его лицо, подчёркивая линию челюсти и взгляд — не пустой, как у Оливьера, а, напротив, слишком живой, почти болезненно острый. — Альфард, — произнесла она, повышая голос, — у тебя сегодня тоже всё в порядке, или ты, возможно, позволишь себе сказать что-нибудь, что имеет отношение к действительности? — Иногда понимание ничего не меняет. — Тогда какой смысл делать вид, что всё в порядке? Альфард закрыл книгу с резким, почти раздражённым хлопком, и опёрся ладонями о стол, словно фиксируя себя в пространстве. — Потому что я понимаю достаточно, чтобы не говорить лишнего, — ответил он резче, чем собирался, — и, в отличие от некоторых, не считаю, что любое знание обязано становиться разговором. Он на мгновение отвёл взгляд, будто сам же и сдерживался, затем снова посмотрел на неё — уже жёстче. — Или тебе обязательно нужно, чтобы всё было произнесено вслух? — едва ли не прошипел. Её лицо едва заметно дёрнулось, как от удара; её задели, это правда, и сделали это слишком точно. В кругу этих школьников, возомнивших себе невесть что, где ещё вчера без присмотра Тома обсуждалось всё — от слухов до откровенных глупостей, где осторожность считалась излишеством, а риск — почти развлечением, — вдруг заговорили о том, что не всякая тема подлежит обсуждению. И сказал это Альфард. Тот самый Альфард, который ещё недавно первым подставлялся под удар, лишь бы не молчать. И теперь он же упрекал её — не прямо, но достаточно ясно — в том, что она задала «не тот» вопрос. Это было почти оскорбительно в своей избирательности. — Мне не нужно, чтобы вы меня защищали от правды, — отчеканила она, проглотив обиду, — мне достаточно, чтобы вы не вели себя так, будто я к ней не имею отношения. К этому моменту Оливьер уже поднялся. Ему стало невыносимо находиться здесь дольше.— Я пошёл. — Разумеется, — ответила она чуть резче, чем намеревалась, но тот лишь кивнул и вышел, не обернувшись. Она осталась ещё на несколько секунд, переводя взгляд с двери на Альфарда, медленно выдохнула, с усилием возвращая себе привычную собранность. — Я не буду вытаскивать из тебя ответы, — сказала она наконец. — Но не делай вид, что я не замечаю, когда с ним что-то происходит. Пауза. — И с тобой тоже. Она развернулась и направилась к выходу и только у самой двери позволила себе короткую остановку — не в надежде, а скорее из упрямства, которое не позволяло уходить окончательно, пока остаётся хотя бы тень возможности, что её окликнут. — Если передумаешь, — добавила она почти небрежно, не оборачиваясь, — постарайся сделать это до того, как станет слишком поздно. Я не люблю запаздывающие откровения. Он не сказал ни слова. Друэлла громко хлопнула тяжелой дверью. Коридор встретил её спасительной тишиной: после этого разговора ей нужно было хотя бы несколько минут, в которых никто не будет смотреть, задавать вопросы или делать вид, что ничего не произошло; к ней не тянулись с откровениями, как к некоторым, но и не отталкивали — её положение было достаточно определённым, чтобы с ней считались, даже если не всегда понимали, на чьей стороне она окажется. Портреты вокруг сливались в одну размытую картину от быстроты ее шагов. Мысль возвращалась к одному и тому же с упрямством, в котором уже не было раздражения, оставалась только ясность: это нужно остановить, и не словами — они уже ничего не давали, — а действием. Её задело не само молчание Оливьера — его можно было бы понять, — а то, как легко это молчание было принято другими, как быстро вокруг него выстроилось то почти почтительное расстояние, в котором уже угадывалась чужая власть. Оливьер не был тем, кто молчит; не был тем, кто позволяет чужой воле заполнять собой его собственную — и если теперь это произошло, значит, дело было не в нём, а в том, что уже начало складываться вокруг Риддла и незаметно подчинять себе не только разговоры, но и выбор. И именно это она собиралась сломать, даже если пока не знала, с какой стороны пока подступиться. Она свернула за угол, не сбавляя шага, и в следующий момент не успела затормозить, плечом задев чужое. — Смотри, куда идёшь, — бросила она сразу не поднимая взгляда, резче, чем позволяла себе обычно, хоть раздражение изначально и было направлено на собственные мысли. В ответ не услышала ни одной колкости и только из-за этого она остановилась и подняла глаза. Перед ней стоял Ригель Блэк. И только сейчас она по-настоящему увидела его — и он её. Взгляд Гарри скользнул по её лицу. Та же холодная, почти выверенная правильность черт, что и у Оливьера; та же линия скул, тот же оттенок глаз, только у неё — светлее, янтарный, а не карий; сходство было не зеркальным, но безошибочным, читалось не столько во внешности, сколько в манере держаться. Светлые непослушные кудри чем-то отзывались в сердце. На долю секунды её выражение осталось прежним — холодным, колким, с той самой застывшей обидой, которая ещё не успела остыть после разговора; затем оно изменилось — не смягчилось, нет, — но Друэлла наконец собралась. Ригель Блэк — имя, которое в разговорах звучало с той странной смесью раздражения и почти вынужденного сочувствия; к нему не относились всерьёз до конца, но и игнорировать не могли — ни происхождение, ни близость к тем, чьё влияние уже начинало ощущаться слишком явно, этого не позволяли. Такое положение было знакомо ей по наблюдениям: человека одновременно признают и отстраняют, оставляя ему место, но не давая опоры; в нём редко остаются по собственной воле. — …извини, — добавила она уже ровнее, хоть и без тени раскаяния, и, не дожидаясь ответа, обошла его, не замедлив шага, уже полностью вернув себе прежнюю ровность движения. Ригель — Гарри — не двинулся сразу. Он обернулся, глядя ей вслед. Он не помнил, чтобы раньше обращал на неё внимание, и это казалось странным: такие лица обычно не теряются. Кудрявые волосы, прямая спина, тот же выверенный шаг, который она успела вернуть себе за эти несколько секунд, будто ничего и не произошло. Знакомо. Та же уверенность в собственной правоте. Та же привычка давить, не повышая голоса. И это раздражение — не на других, а на то, что они не соответствуют тому, какими должны быть. Он чуть скривился. Гермиона. Не внешне, конечно — ни в чём, что можно было бы назвать очевидным, кроме волос — но в этом взгляде, цепком, внимательном, не отпускающем, пока не получит ответа; в том, как она не принимала «ничего» как ответ в принципе, будто сама возможность пустоты была для неё неприемлема. Гарри лишь предполагал конечно, но был готов поспорить, что в своих предположениях не ошибся. Он ещё секунду смотрел ей вслед, прежде чем отвернуться, и идти дальше стало почему-то сложнее.