Под знаком Марса

У Гарри снова не было возможности идти в ногу со школьной программой. Если быть честным с самим собой, этой возможности у него не было уже давно — пожалуй, с тех самых пор, как он впервые переступил порог Хогвартса и понял, что для него этот замок никогда не будет просто школой. Для одних уроки заканчивались со звоном колокола, для других домашние задания были единственной головной болью, но для Гарри всё это почти сразу оказалось где-то на втором плане, позади гораздо более настойчивых и куда менее приятных вещей. И все-таки иногда — чаще всего поздно вечером, когда в башне Гриффиндора становилось тихо, а мысли начинали блуждать сами по себе, — позволял себе на мгновение задуматься о том, какой могла бы быть его школьная жизнь, если бы смерть не дышала ему в затылок всякий раз, когда он переступал порог школы. Был бы он одним из лучших на курсе? Вряд ли. Гарри слишком хорошо знал себя, чтобы тешиться подобными иллюзиями. Он никогда не был из тех учеников, которые с одинаковым рвением хватаются за любой учебник, стремясь доказать преподавателям и однокурсникам своё превосходство. Скорее всего, если бы обстоятельства сложились иначе, он просто позволил бы себе роскошь заниматься тем, что действительно вызывает интерес, не пытаясь разорваться между десятком предметов одновременно. Защита от Тёмных Искусств, конечно, стояла бы на первом месте — и дело было вовсе не в том, что именно заклинаниями из этой области он пользовался чаще всего. Нет, причина была в другом: в особой ясности, почти физическом ощущении того, что каждая новая тема, каждое изученное существо или проклятие имеет реальное значение. Даже сейчас, постепенно начиная подготовку к СОВ и листая учебники с описаниями тёмных существ, Гарри ловил себя на том, что читает их с искренним интересом, порой забывая о времени вовсе – и это действительно было захватывающе. Не менее тёплые чувства он испытывал и к Чарам, где каждое новое заклинание открывало ещё один небольшой, но удивительно логичный кусочек магического мира, и к Трансфигурации, которая, несмотря на свою сложность, всегда казалась ему чем-то вроде аккуратно выстроенной системы, где за каждым движением палочки стоит строгая, почти математическая закономерность. Но сейчас его мысли витали где-то далеко от учебников. Отголосками — почти навязчивым эхом, время от времени всплывал в голове тот разговор с Орионом — короткий и окончательный, одним движением перечеркнувший любые попытки Гарри хоть немного влиться в семью Блэк, найти там опору, почувствовать под ногами какую-то твёрдую почву. Странно, но, несмотря на это, на душе у него было легче, чем когда-либо прежде за всё время, прожитое в этой эпохе, будто невидимая цепь, которую он до сих пор носил, вдруг разом исчезла. Теперь его больше ничто не сдерживало — ни ожидания, ни чужие надежды, ни необходимость осторожно балансировать. Он больше ни о ком не беспокоился…почти. Легкая сонливость то накатывала, то отступала. — Согласно параграфу второму, страница двадцать третья, сегодня мы повторяем основные типы тёмных существ, их уровень опасности и способы защиты… — монотонно звучал низкий женский голос над головой. Мадам Вилкост, как Гарри успел заметить за несколько занятий, не питала особой любви к пространным лекциям и, судя по её почти демонстративному безразличию к теоретической части урока, относилась к ним скорее как к неприятной формальности, которую приходится терпеть лишь потому, что того требует школьная программа. Куда охотнее она переходила сразу к практике и в этом она чем-то напоминала Алластора Грюма — точнее, того человека, которого Гарри долгие годы считал Грюмом и который, несмотря ни на что, всё ещё оставался в его памяти одним из лучших преподавателей, когда-либо попадавшихся ему на жизненном пути. Пусть даже, как выяснилось позже, тот был всего лишь искусной подделкой. На доске каллиграфично были выведены следующие строки: «Духи и нематериальные существа Полумагические агрессивные существа Хищные магические существа». Гарри не знал, к какому именно виду следовало относить тех же дементоров — и вряд ли кто-то из преподавателей остался бы доволен подобным пробелом в знаниях. Зато он отлично знал, как создать Патронус, помнил, как холодеет воздух вокруг, как будто сама жизнь вытекает из мира, и как стынет кровь в жилах, стоит этим тварям подойти к волшебнику чуть ближе, чем следует. И, пожалуй, в этом и заключалась главная проблема. Он понимал слишком много из того, чему в учебниках посвящали всего пару страниц — и слишком мало из того, что остальные ученики спокойно разбирали на уроках. Он даже не знал, каково это — учиться нормально. Не урывками, между очередной катастрофой и попыткой выжить, не запоминая заклинания потому, что от них буквально зависит жизнь, а просто… учиться. Да и была ли у него такая возможность теперь?.. — …мистер Блэк! — раздалось над ухом. Гарри вздрогнул. — Повторите мои последние слова. Тот в ответ лишь нелепо моргнул, переводя взгляд с окна, где меланхолично покачивались ветви деревьев, на профессора. — Прошу прощения, не могли бы вы напомн… — начал он тихо, но умолк, стоило ему уловить витающее напряжение. Профессор Вилкост терпеливо относилась к тем, кому её предмет не был интересен и кто не был нацелен связывать свою жизнь с Защитой, но банальное уважение к лекции должен был проявлять каждый, и в этом, Гарри признавался самому себе, она была права. — Оборотни, — прозвучало резко в ответ. — К какому типу тёмных существ относятся оборотни? На него косился едва ли не весь Слизерин; он затылком ощущал пристальное внимание. Пришлось задрать голову, чтобы встретиться взглядом с профессором, когда та подошла вплотную к его парте. Её светло-карие глаза были лишены сочувствия, и, снова-таки, Гарри не смел её осуждать. — Полумагические агрессивные… — промямлил он, читая с доски, но тут Нотт стукнул его носком обуви по голени, подсказывая. Гарри и забыл, что тот сидит рядом. Прокашлялся. — То есть хищные магические существа. Он думал, что этого будет достаточно, но Вилкост не сделала ни шага в сторону. Её слегка загорелое лицо казалось и вовсе тёмным из-за ракурса, а ресницы едва ли дрогнули, так что Гарри продолжил: — Это люди, заражённые магической болезнью… — название он, право, снова забыл. — В обычные дни человек выглядит и ведёт себя как простой волшебник… или даже маггл. Но в полнолуние происходит превращение, когда волшебник теряет человеческий разум, становится агрессивным и… — Гарри сглотнул, на мгновение запнувшись и почти машинально отметив, что говорит уже слишком долго и что любой другой преподаватель на этом месте давно бы его перебил, но мадам Вилкост, стоявшая рядом с его партой, оставалась всё такой же неподвижной и непоколебимой, — превращается в существо, похожее на волка. — Похожее на волка? — уточнила она, склоняя голову, отчего её редкие тёмно-русые волосы частично прикрыли лицо, которое пересекал тонкий шрам. Гарри не знал, стоит ли говорить дальше. Он не помнил, что именно должен был знать из учебников, а что было лишь следствием его собственного опыта встречи с настоящим оборотнем. — У них более длинные конечности… странная морда и… и почти человеческая поза. Похоже на волка, но не волк. Он обдумывал каждое слово с болезненной тщательностью, понимая, что любая неосторожная формулировка вызовет вопросы, на которые у него не будет безопасного ответа. Гарри знал, что Волчье противоядие считалось относительно новым изобретением — если, конечно, в этом времени оно вообще существовало в том виде, в каком он его помнил, — и потому любое слишком уверенное упоминание о нём могло вызвать куда больше подозрений, чем пользы. Единственное, в чём он действительно был уверен, заключалось в том, что статута о защите прав магических существ здесь ещё и в помине не существовало, а значит, разговоры о правах оборотней прозвучали бы по меньшей мере странно и наверняка обернулись бы для него самого весьма неприятными последствиями. Вилкост замолчала на несколько секунд. — Если бы вы встретили оборотня, мистер Блэк, что бы вы сделали? Гарри машинально повернул голову. Нотт едва заметно кивнул ему — мол, подсказок больше не будет. Тишина в классе давила на виски. — Сделал бы всё, чтобы убежать, — сказал он куда спокойнее, уже заранее ожидая смешков со стороны сокурсников, которые, к его удивлению, так и не прозвучали. — Было бы это трудно? — продолжался опрос. — Непременно. Оборотни невероятно быстры и агрессивны. — Смогли бы вы убежать, мистер Блэк? — Вилкост покосилась на трость. Где-то в стороне кто-то тихо хмыкнул, и для некоторых этот вопрос прозвучал почти как насмешка, хотя сама преподавательница, судя по её ровному тону, едва ли вкладывала в него что-либо, кроме сухого интереса. Гарри, впрочем, оставался непоколебимым. — Я, возможно, использовал бы оглушающее. И, будь под рукой серебро… — Достаточно, — прервала его женщина, отходя от парты широким, тяжёлым шагом. — Записывайте под диктовку. «Оборотни — люди, заражённые ликантропией. Заболевание передаётся через укус оборотня и приводит к…» Гарри медленно выводил строки пером, всё ещё не до конца понимая, как именно должен был реагировать на произошедшее несколькими минутами ранее: была ли это скрытая насмешка, тонкая и потому особенно неприятная, или же в словах Вилкост не было ничего, кроме той сухой, почти безличной заботы о безопасности учеников, которой порой отличаются преподаватели, слишком хорошо знающие предмет? Должен ли был он вспылить? Следовало ли вообще отвечать? Теперь, машинально вспоминая учебники за третий курс, он вдруг поймал себя на том, что не может с уверенностью сказать, упоминалась ли там человекоподобная поза существа, его лицо, выражение, которое и делало встречу с оборотнем особенно жуткой; вместо строк из учебника в голове упрямо всплывал образ Люпина, его усталые глаза. — Спасибо, — тихо прошептал он, едва повернув голову в сторону Нотта. Тот лишь кивнул, не отрываясь от пергамента странного голубоватого цвета, на котором что-то быстро записывал, и Гарри невольно отметил, что все написанные буквы исчезают почти сразу же, словно их никогда и не было. Он, разумеется, старался не коситься на чужую личную переписку, но всё же заметил достаточно, чтобы предположить: на пергамент, должно быть, были наложены Протеевы чары; и, судя по тому, как тревожно изломились брови Эскулапа, обсуждалось что-то действительно личное — скорее всего, именно с Забини, потому что с остальными учениками Нотт попросту не общался. Гарри решил не вмешиваться, возвращаясь к пергаменту перед собой и лишь в который раз мысленно благодаря всех известных богов за то, что Вилкост, вопреки всеведущему закону подлости, не притащила на занятие живого боггарта, потому что одно только его обсуждение уже успело вызвать в Поттере бурю эмоций. Что если его боггарт изменился? Что если это Волдеморт? Или разрушенный Хогвартс? Было бы слишком много вопросов. Остаток занятия Гарри старался не высовываться — не хватало ещё заслужить себе недоброжелателя в лице профессора, хотя та, казалось, и без того не питала к нему особой симпатии. За каждый ответ — будь то Слизерин или Рейвенкло, с которыми у них проходили совмещённые занятия, — Вилкост так или иначе начисляла от одного до пяти баллов, и лишь его ответ не вызвал ни особого одобрения, ни даже короткого устного замечания, будто преподавательница попросту решила оставить его без оценки. Возможно, Блэк действительно обидел её своей невнимательностью. Или же ответил слишком расплывчато. Эти же предположения он прокрутил в голове ещё раз, когда по окончании занятия Вилкост, не повышая голоса, попросила его задержаться. Гарри сжал рукоять трости и, стараясь сохранять привычное спокойствие, широкими, чуть шаткими шагами подошёл к кафедре. За окнами уже темнело: занятия по Защите были одними из последних на сегодня, и кабинет постепенно наполнялся тёплым, тусклым светом свечей; каменные стены словно впитывали свет, оставляя углы комнаты в густом полумраке. — Мистер Блэк, — сказала женщина, не поднимая взгляда и перебирая лежащие перед ней свитки, — надеюсь, своим вопросом я не зацепила ваше чувство достоинства, однако… Гарри сразу понял, о чём речь, и поспешил опровергнуть. — Профессор. Это я должен извиниться. Неуместно было на занятии отвлекаться… — И всё же дети в вашем возрасте чувствительны, — она подняла взгляд. Гарри и правда не знал, можно ли было считать уместным вопрос профессора, касавшийся его физической неполноценности, по правилам этикета этого времени, и тем не менее самым важным для него оставалась суть. — Важно ли чувство гордости, когда вопрос касается выживания? — осторожно предположил он. — Я и правда не смог бы убежать от оборотня. Да и Ступефай вряд ли помог бы. Скорее Инкарцеро, ведь… — В Защите от Тёмных Искусств правильный ответ — не самый благородный, а тот, после которого вы остаётесь живы, — чётко произнесла она. — Я вижу ваше рвение, юноша, — наконец подняла взгляд, — и надеюсь увидеть его на следующем уроке. Гарри сразу понял, что разговор окончен. Вилкост не любила размениваться пустой болтовнёй: всё, что она хотела сказать, уже прозвучало, и всё, что она хотела услышать, было услышано. Уже на выходе из кабинета он услышал негромкое: — Пять очков Слизерину. Не оборачиваясь, Гарри лишь крепче сжал трость и поспешил на следующий, последний на сегодня урок. *** Света, доносившегося из маленьких окон, расположенных почти впритык к низкому потолку, не хватало для качественного освещения кабинета зельеварения. Совсем немного улучшали ситуацию свечи, развешанные вдоль стен, но и они светили тускло, так что число и тему, написанные на доске заранее, Гарри смог разглядеть только прищурившись. Помещение резко контрастировало с кабинетом ЗоТИ: в отличие от почти пустого и хорошо освещённого кабинета Защиты, здесь то тут, то там на полках теснились мелкие пробирки и колбы, стоявшие неровными рядами и соседствовавшие с ингредиентами, плавающими в банках с формалином. В аудитории было шумно: преподаватель задерживался на добрых двадцать минут, а ученики, только что пришедшие с часового перерыва, ещё не успели успокоиться. Поэтому, даже несмотря на то, что Гарри занял самую отдалённую ото всех парту, на затылок всё равно давило от грохота и криков. Он ненадолго снял очки — оправа натёрла переносицу, — но вскоре вернул их на место. Не знал, чем себя занять, чтобы побороть надвигающуюся сонливость. Ни с кем из пятикурсников он так и не смог подружиться; точнее, он и не пробовал. Единственный более или менее знакомый человек в помещении — Нотт, но последнему было явно не до разговоров о погоде и учебе. А Поттеру и без того было чем занять себя. Гарри предстояло распутать невыносимо плотно сплетённую паутину событий, началом которой послужили его собственные действия. Мир вокруг него стремительно и неизбежно менялся; казалось, будто появление нового паззла в картине привело к тому, что под него начало подстраиваться всё полотно. Поттер откинулся на спинку стула, чтобы рассмотреть, чем занимается его сосед по комнате. Эскулап все еще что-то активно записывал на пергаменте с Протеевыми чарами. Прищурившись, Гарри заметил, какое напряжённое выражение лица у Нотта и как сильно тот сжимает перо. Должно быть, тема для переписки все еще была малоприятной. Перо в собственных руках будто само вырисовывало странные абстракции на пергаменте. Из неразберихи в своих же размышлениях Гарри пытался выстроить хоть что-то вразумительное. Благо, мысли о семейных распрях больше не отвлекали его. Что именно уже изменилось? Поведение Миртл. Почему оно изменилось? Неизвестная переменная. Миртл умерла лишь год назад; вероятнее всего, многие всё ещё её помнят, возможно, для кого-то эта рана всё ещё была открытой и кровоточила. Гарри вывел на пергаменте галочку. Соответственно, не будет слишком странным, если он невзначай у кого-то что-то спросит: тема смерти всегда будоражила юные умы, однако… Что-то не сходилось. Гарри поёжился, оттягивая рукава мантии, чтобы согреть пальцы. Урок зельеварения традиционно проводился в подземелье, и этот кабинет был для Гарри довольно хорошо знаком, ведь на протяжении многих лет каждую неделю он приходил сюда. Помещение было холодным что тогда, что сейчас, и даже красивый вид за окном не улучшал ситуации, может, из-за того, что тот был полностью искусственным. Волновало и то, что от момента своего неуспешного покушения на жизнь Риддла до этого учебного семестра Гарри пропустил уйму времени, и лишь один Мерлин знал, на какие подвиги смертельная опасность спровоцировала Тома. Цепочку размышлений прерывало то понимание, что хоть и вторая неделя учёбы уже началась, Гарри ещё ни разу не был на уроке у Слизнорта. Он, на самом деле, не сразу понял, что зельеварение будет вести именно этот хорошо ему знакомый преподаватель, однако случайно услышанная фамилия расставила всё на свои места. Говорили, что по приглашению одного из своих бывших учеников Гораций отправился в срочную научную экспедицию, которая сегодня и заканчивалась. Многого Гарри не запомнил, однако точно знал, что путешествие связано с определённым видом ядовитой тентакулы, которая растёт только на побережье Южного океана. Внезапно вспомнился тот день, когда Гарри застал Слизнорта «подворовывающим» лепестки тентакулы в теплицах Хогвартса. Кажется, тот тогда ненароком проговорился, что всего лишь за веточку этого растения в Лютном можно получить больше десяти галеонов. Он подпер подбородок ладонью, сдерживая зевок. Ночью ему не посчастливилось стать жертвой бессонницы, а Волдеморт — лицо которого Гарри видел каждый раз, стоило ему впасть в дремоту, — стал причиной ещё и отсутствия аппетита во время завтрака. На обеденный перерыв Гарри не попал по той причине, что банально уснул за партой и проснулся только тогда, когда в помещение стали заходить другие ученики. Ну хоть на ЗоТИ получилось хоть и не полностью, но не упасть в грязь лицом. Таким образом, голодный и сонный, он сейчас взывал к последним остаткам внутренней стойкости, пытаясь не закрыть глаза. Размышления о собственном положении были контрпродуктивными и больше утомляли, чем приносили пользы. Но шум на фоне казался Гарри всё более и более монотонным, а парта — если сложить на неё руки и положить на них голову — была лучше любой подушки. Миртл, Миртл… Что Гарри вообще знал о Миртл? Он снова зевнул, чувствуя, как мысли расползаются медленно и лениво, словно отказываясь складываться во что-то цельное. С кем она общалась, с кем дружила? А дружила ли вообще… В голове упрямо всплывало лишь одно имя — Оливия Хорнби, однако расспрашивать ту о случившемся было бы, мягко говоря, странно, ведь именно она, насколько Гарри помнил, и была причиной, по которой Миртл в тот злополучный день рыдала в туалете. Парта с каждой секундой казалась всё уютнее и уютнее, руки — тяжелее и мягче, словно налитые свинцом. А не начали ли ученики ненавидеть Оливию за то, что она сделала? Но за прошедшие две недели Гарри ни разу не заметил, чтобы кого-то в школе откровенно сторонились… если сторонились вообще. Впрочем, делать какие-либо выводы было странно: Гарри ведь так ни разу и не видел Оливию. Ни разу. Он был в школе уже две недели — и за всё это время ни разу не услышал её имени. Сонливость не отступала, но он упрямо заставлял себя держать глаза открытыми. Вот оно. Почему он вообще не слышал её имени? Оно ведь должно было всё ещё быть на слуху — девочка, по всем законам здравого смысла, всё ещё должна была учиться в школе… Он всего лишь на мгновение сомкнул глаза, пока в голове начали вырисовываться смутные образы незнакомой девушки, когда на его плечо вдруг опустилась чужая рука — и Гарри резко встрепенулся, растерянно оглядываясь по сторонам в поисках палочки. Класс наполнился тихими смешками. Уже в который раз за сегодняшний день Ригель Блэк во время занятий витал где-то очень далеко от происходящего. — Молодой человек, — должно быть, не в первый раз за сегодня окликнул его профессор, — я ни в коем случае не обвиняю вас в том, что вы уснули. Всё же я сам совершенно бессовестно опоздал. Однако соберитесь и присоединяйтесь к дискурсу. Зелье, которое мы сегодня будем изучать, наверняка понадобится вам… Всё же вы так вскочили! Прошу прощения, если я вас напугал. На доске уже был написан полный список ингредиентов к Умиротворяющему бальзаму. Имя Оливия всё ещё эхом звучало в голове, но мысли, существовавшие на грани между сном и явью, всё ещё казались отдалёнными. Затуманенными. Гарри растерянно поднял глаза на преподавателя — точную копию Слизнорта из Омута Памяти Дамблдора. Тупо кивнул. Покосился на настенные часы: прошла уже половина урока. — Простите, профессор, — нашёлся он, когда чужая рука исчезла с его плеча. Но вот она резко вернулась на то же плечо, теперь уже легонько похлопывая. — Мерлинова борода, вы, должно быть, Ригель Блэк! — воскликнул тот несколько восторженно. — О вас очень мало известно, молодой человек, но мне всё же удалось расспросить ваших сестру, брата и кузена — всё же они участники моего Клуба Слизней, и я… я был бы рад, если бы вы тоже присоединились к нам, — заговорщическим шёпотом произнёс тот, наклоняясь. Все остальные ученики усердно переписывали список ингредиентов с доски. — Знаете ли, не одно поколение Блэков училось именно у меня, вот даже ваш отец Поллукс… Ладно, не буду вас отвлекать. Однако запомните мои слова, юноша: я буду рад видеть вас на нашей встрече в следующем месяце. Гораций подмигнул Гарри на прощание. Он был куда энергичнее, чем тот Слизнорт, которого Гарри знал. Его щёки ещё не были обвисшими от возраста, а небольшие глаза с интересом смотрели на каждого, кто представлял для их обладателя хоть какую-то ценность. Гораций быстро перебирал пухлыми ногами, подходя поочерёдно к каждому из своих любимчиков и тихо с ними перешёптываясь. Опустив перо в чернильницу, Гарри приступил к не особо аккуратному переписыванию текста с доски. К практике они так и не приступили: времени оставалось не так много, а остаток Гораций счёл нужным потратить на рассказ о своём путешествии, с которого он и прибыл прямиком на урок. Под конец пары Слизнорт подмигнул Гарри, который от такого неожиданного внимания только поёжился, вспоминая, как тот старый Слизнорт рассказывал, как сильно хотел «получить всех Блэков в обучение». Гарри решил в этот раз покинуть кабинет как можно скорее, тем более что эта пара была последней, и он не мог дождаться момента, когда сможет, наконец, поспать час-другой уже в спальне. От мечтаний отвлёк лёгкий пинок в плечо: это Нотт почти выбежал из помещения, на ходу бросив извинения. Гарри хмуро посмотрел ему вслед. Что-то странное творилось в последние дни, и странности он замечал не только за Ноттом и Забини, за которыми легче всего было наблюдать — всё же те были его соседями. Хоть Гарри и зарёкся близко контактировать с Орионом и другими родственничками, он всё же не мог себе отказать в наблюдении. Орион с каждым днём будто угасал, а Вальбурга всё чаще бросала на младшего задумчивые взгляды. А ещё она и Абраксас постоянно держались возле Лукреции, с лица которой также пропала постоянная вежливая полуулыбка. Велиар и Розье уже несколько дней сидели порознь. Альфард, который не определился со стороной, пытался садиться поочерёдно с каждым, но в итоге оставался один. «Их всех связывает один и тот же человек, — подвёл итог Гарри сам про себя, неспешно направляясь к спальням. — Очевидно, это дела, касающиеся его ближнего круга… но касаются ли они меня?» Гарри до сих пор терялся, когда дело касалось вопроса его полномочий. Должен ли он как-то помешать присоединению Ориона к кругу Тома? А Забини и Нотту? Ведь Том явно положил взгляд на первого, а зная этих двоих — их почти демонстративную неразлучность, — нетрудно было предположить, что подобный союз лишь сыграет Риддлу на руку. Хотел ли Гарри такой, очевидно плохой, судьбы для них? Нет, конечно. Но имел ли он право решать за них — вот в чём заключался настоящий вопрос. Благодарным ему за подобное вмешательство никто бы уж точно не был. Да и в этом ли вообще состояла его цель? Пока что он выбирал наблюдать — странная для него позиция, почти противоестественная после лет, проведённых в бесконечной борьбе и попытках вмешаться прежде, чем станет слишком поздно, однако сейчас она казалась единственно разумной. Для окружающих он всё ещё оставался никем, всего лишь ещё одним Блэком среди прочих учеников, и сам Гарри не спешил менять положение дел. И всё же, пока Ригель никого по-настоящему не интересовал, он оставался в безопасности. Гарри прошёл мимо поворота, делая вид, что не заметил Забини и Нотта, что-то бурно обсуждающих у стены. Он устало перебирал ногами, мечтая лишь об одном — доползти до своей кровати и наконец сомкнуть глаза… и пролежать так, желательно, до самого утра. Пробормотав пароль едва слышно, он наконец толкнул дверь гостиной. И замер. Риддл. Одного этого оказалось достаточно, чтобы окончательно испортить и без того скверное настроение. Самого Гарри Том пока не видел — тот стоял к нему спиной, — и потому не заметил взгляда, полного глухого, почти отчаянного раздражения, направленного на его тёмную макушку. А вот Абраксас Малфой, стоящий напротив Риддла и внимательно его слушающий, этот взгляд заметил; его глаза на мгновение задержались на лице Блэка, но он предпочёл никак на это не реагировать, словно подобные вещи не стоили внимания. Риддл говорил тихо, почти лениво, и всё же в его голосе слышалась та холодная уверенность, которая заставляла окружающих слушать внимательнее, чем они, возможно, сами того хотели. — …если он действительно решит болтать, — донеслось до Гарри обрывком, — придётся напомнить ему, что некоторые вещи лучше забываются. Абраксас чуть заметно усмехнулся. — Память — вещь хрупкая, — произнёс он негромко. — Иногда достаточно одного правильного движения. — Или нескольких, — спокойно добавил Том. Неподалёку стоял Розье, напряжённый так, будто разговор касался и его лично. Он не вмешивался, но слишком внимательно следил за каждым словом, словно заранее знал, чем закончится подобное обсуждение. Сонливость как рукой сняло. О каком отдыхе могла идти речь, когда тот, за призрачную возможность смерти которого Гарри гнался столько лет, находился здесь — буквально в нескольких шагах, — не ожидая ни малейшего подвоха. Абсолютно беззащитный. «Думай, Гарри, думай», — повторял он про себя, сжимая виски, пока глаза неприятно ныло от напряжения, а мысли неслись беспорядочным, почти лихорадочным потоком, цепляясь одна за другую и тут же распадаясь. Миртл — единственная переменная, которая, судя по всему, пока что действительно претерпела изменения. Оливия Хорнби — одно из немногих очевидных последствий этого изменения. Но где она была сейчас? И, что куда важнее, как Гарри вообще мог это узнать? Она была ученицей Рейвенкло, должна была сейчас учиться на пятом курсе, а значит, по всем законам логики её имя хотя бы иногда должно было всплывать на совмещённых с рейвенкловцами занятиях — однако Гарри ни разу его не слышал. Разговаривать с другими учениками смысла не имело: Ригеля Блэка здесь никто по-настоящему не знал, а если кто и слышал эту фамилию, то она и без всяких объяснений говорила сама за себя. Но зачем говорить с живыми, если можно расспросить мёртвых? Гарри, взвесив все «за» и «против», медленно побрёл в направлении Астрономической башни, имея лишь самое смутное представление о том, как именно собирается выйти из сложившейся ситуации, и по дороге невольно ловил себя на странной мысли: не пользовался ли когда-то схожими методами и сам Том Риддл? Казалось, именно по его указке Миртл не отходила от входа в Тайную комнату, а Серая Дама когда-то поведала о спрятанной диадеме — хотя, возможно, ещё и не поведала. Гарри надеялся понять это по её реакции. На самом деле его почти выводило из себя это незнание: простое человеческое желание расставить всё по своим местам, понять происходящее и наконец увидеть в происходящем хоть какую-то систему разбивалось о собственное бессилие. И лишь поднимаясь к верхним этажам, Гарри вдруг поймал себя на мысли, что бессилие, по сути своей, никогда не было ему присуще. Он никогда не был человеком, который, теряя почву под ногами, начинает повторять, будто над чем-то не властен. Гарри всегда что-то менял — осознанно или нет, — и, как ни странно, именно сейчас эта почти детская вера в собственную избранность казалась ему как никогда полезной. Трость в его руках больше не воспринималась костылём — лишь удобным прикрытием. Последний этаж Астрономической башни встретил его непрекращающимися буйными порывами ветра. Огромный старомодный телескоп полностью перекрывал одну из арок, но остальные, окружавшие Гарри со всех сторон, лишь перенаправляли потоки воздуха, создавая тяжёлые, рваные волны, которые налетали одна за другой и почти сбивали с ног. Казалось, ещё немного — и он поддастся напору стихии и опустится на колени. Существовало негласное правило, запрещающее ученикам подниматься на башню вне занятий астрономией, однако Гарри, угрюмо смотревшего себе под ноги во время своего «путешествия», так никто и не окликнул — что, впрочем, было неудивительно. Ночь подступала всё ближе, и учебные коридоры были оглушающе пусты. — Серая Дама, — шёпотом начал он, но тут же прокашлялся, лихорадочно выдёргивая из памяти имя, которое могло бы послужить хоть каким-то толчком к разговору с призраком. — Хелена! Крик почти сразу потерялся в шуме ветра. Последние лучи солнца уже скрылись за горизонтом, и серые пустоты неба, казалось, насмехались над одиночеством студента, стоящего на вершине башни, однако Гарри упрямо продолжал ждать. На собственном опыте он давно убедился, что призраки видят и чувствуют мир с совершенно иной перспективы, и потому вознаграждения за терпение ждать долго не пришлось: пальцы его рук лишь начали едва заметно подрагивать от озноба, как секунду спустя спину обдало куда более сильным холодом. — Не должно змеям, — прошелестел голос прямо над ухом, — пытаться взлететь. Гарри резко обернулся, но за спиной уже никого не было. Он окинул взглядом пространство вокруг, и лишь спустя мгновение заметил слабый отблеск украшений на изящной руке — её можно было различить даже в густой тени колонн. — Хелена… — выдохнул он, не сумев выдать ничего более вразумительного. Он шёл сюда, надеясь встретить дочь легендарной Рейвенкло, но не знал наверняка, откликнется ли она на его зов: раньше у неё было куда больше причин говорить с ним. Гарри поднял голос, стараясь перекричать ветер, хотя сам себя почти не слышал: — Я не знал, будете ли вы здесь… — Удача — дама капризная, — голос женщины донёсся до него сквозь расстояние, едва различимый среди порывов ветра. Гарри крепче сжал трость. — Поэтому я не полагаюсь на неё! — пришлось почти кричать, но в следующее мгновение вокруг вдруг стало тихо. Гарри снова оглянулся. Арки вокруг словно затянуло невидимым стеклом: ветер исчез, как будто его никогда и не было. Женщина склонила голову, медленно вспарив в воздух; её волосы перестали развеваться и теперь мягкими, упругими кудрями благородно стекали вниз. Гарри неловко поправил свою непослушную шевелюру, которая в последнее время всё больше и больше начинала походить на его прежние волосы. — Поэтому я и не полагался на неё, на удачу, — повторил он куда тише, уже не пытаясь перекричать ветер. — У меня нет входа в гостиную Рейвенкло, да и вечером студенты проводят там больше всего времени, как и в библиотеке. Вы цените тишину. — И уединение, — добавила она, почти беззвучно пролетая мимо и тем самым достаточно ясно намекая на нежеланного гостя. Казалось, утомлённая разговором, она собиралась уйти, и Гарри, не раздумывая, сделал шаг вслед. — И всё же вы общаетесь со студентами, и я… — Ты не мой студент, — донеслось уже почти из-за поворота. — Том Риддл тоже!.. В помещении, до этого наполненном лишь тихим шелестом ветра, вдруг стало на несколько градусов холоднее. Серая Дама остановилась, но поворачиваться не спешила. — Мне не нужна диадема, я не ищу новых тайн, — продолжил Гарри уже на пару тонов тише, словно боясь спугнуть её внимание. — Мне достаточно существующих. Я беспокоюсь о людях вашего факультета. Меня волнует пропавший студент. Он понимал, что теперь нужно выжидать. Ему казалось, что внимание подобного призрака можно получить лишь одним способом — заинтересовать, — и, судя по тому, что Серая Дама не исчезла сразу же, его слова всё же достигли цели. Ведь, как Гарри предполагал, она считала своё общение со старостой Слизерина чем-то вроде их маленькой тайны. Спрашивать о чём-то напрямую было ниже её достоинства — к такому выводу Поттер пришёл после нескольких долгих минут молчания, во время которых казалось, будто само время на башне остановилось. — Я не подслушивал вас, я не мог, — наконец ответил он на немой вопрос. — И Риддл ничего мне не говорил. Он умеет хранить тайны… если они принадлежат ему самому. Бесцветные глаза внимательно изучали его лицо. — Ты был за гранью, — прошелестела женщина наконец, — твоя душа видела занавес. На этот вопрос Гарри не мог ответить честно, а потому предпочёл не отвечать вовсе, и Хелена, словно уловив это молчаливое признание, смилостивилась: она склонила голову и, повернувшись к нему полностью, медленно подплыла ближе. Её ладони — холодные, как лёд, и в то же время почти невесомые — коснулись лица Гарри, и он невольно замер. — Здоровый дух в слабом теле не делает тело здоровее, — тихо повторила она его собственные давние мысли. Её бестелесные пальцы холодом прошли по тому месту, где у Гарри когда-то был шрам. — Если это изначальный дух. — Меняя душу, ты меняешь тело, — одними губами произнёс он, вспоминая, как изуродовалась личина Волдеморта с каждым потерянным кусочком души, и по взгляду Хелены было видно, что она каким-то неведомым образом поняла, о ком идёт речь. Видели ли призраки то, как постепенно разрушается чужая душа? Как исчезают её части? Сейчас Гарри вдруг ясно понял, что да — видели. — Тело — лишь зеркало души, — проговорила она и отпрянула так резко, словно прикоснулась к огню. «И твоё зеркало показывает не то отражение». Фраза осталась непроизнесённой, но повисла между ними так отчётливо, будто была произнесена вслух. — Какой вопрос привёл тебя, дитя? — донёсся её голос уже издалека. — Куда пропала Оливия Хорнби? — спросил Гарри почти сразу, едва она договорила. Часть лица, где секунды назад лежали её руки, всё ещё отдавала холодом. Серая Дама отвела взгляд. — Оливия? — медленно произнесла она, будто пробуя имя на вкус. Но Гарри знал: призраки, закреплённые за факультетами, знали каждого ученика — на этом держалась их странная, почти незримая власть в стенах замка. — Ты уверен, что она вообще вернулась после лета? Значит, что-то произошло всего лишь месяцами ранее. То есть ни Том, ни Миртл не имели к этому отношения? Что первый, что вторая были пленниками собственного положения и вряд ли могли покинуть школу, чтобы… — Ты мог бы многому поучиться у Тома, — добавила Хелена спустя паузу, медленно отдаляясь, словно разговор уже был для неё окончен. — Когда-то мы подолгу говорили о магии, о тех её ветвях, о которых в Хогвартсе предпочитают даже не упоминать. Он особенно любил вспоминать малоизвестные традиции колдовства на западноафриканском побережье… мы обсуждали их не один вечер. И была такова. Последние слова Гарри едва расслышал — их унесло ветром. Некоторое время он просто стоял, неподвижно, снова и снова прокручивая услышанное, однако каждый новый круг мыслей приносил лишь новые вопросы. Впрочем, прямых ответов он и не ожидал — от Хелены их ждать было бы наивно. Западная Африка… Что Гарри вообще знал о магии тех мест? Почти ничего. А что делали ученики Рейвенкло, когда чего-то не знали? Шли в библиотеку. И Гарри поступит так же. Раздался сухой стук трости о каменный пол. *** — Давай, Оливьер, — прошептал Том почти у самого уха Розье, пока тот нервно сжимал палочку в руках, не решаясь её поднять. В тишине послышалось приглушённое мычание. — Абраксас, — Риддл отошёл от подрагивающего слизеринца, заговорив уже громче, — разве я не… попросил тебя заставить его молчать? Не видишь, что Оливьеру и так сложно? Он снова приблизился к Розье, который поспешно покачал головой. — Хочешь сказать, не сложно? Розье кивнул. — Тогда чего ты тянешь, Оливьер? Последние слова прозвучали заметно жёстче. Для Абраксаса уже давно было очевидно, что Том играет на чужих нервах, причём делает это с тем особым вниманием к мелочам, которое всегда отличало его от остальных. Он менял интонации так быстро, что Оливьер не успевал к ним привыкнуть: то наклонялся к нему и говорил почти шёпотом, будто делился чем-то личным, то внезапно обращался ко всей комнате, повышая голос ровно настолько, чтобы каждый почувствовал себя участником происходящего. Малфой коротко кивнул Альфарду. Блэк был бледен как полотно, но просьбу выполнил. Лестрейндж тут же попытался встретиться с ним взглядом хотя бы на мгновение, словно взывая к его здравому смыслу, однако Блэк отвернулся почти сразу, уставившись себе под ноги. Именно Альфард должен был набросить на Лестрейнджа связывающее и заглушающее — это был прямой указ Тома. Но Блэк был настолько потрясён происходящим, что заклинания его держались плохо, что, впрочем, лишь играло на руку Риддлу: жалобное, беспомощное мычание, то и дело прорывающееся сквозь чары, отлично нагнетало атмосферу. Но главная роль сегодня принадлежала вовсе не ему, а Розье. Именно он наконец поднял палочку — но, открыв рот, так и не смог произнести ни слова. Именно Оливьер должен был стереть память своему лучшему другу. Абраксас закатил глаза. — Быстрее, — бросил он недовольно, которому происходящее уже начинало откровенно надоедать. Вальбурга тут же шикнула на него, однако Том лишь мягко улыбнулся. — Давай не будем торопить нашего друга, Абраксас. Рука Риддла аккуратно легла на плечо Розье. Большим пальцем он почти нежно провёл по его шее, отчего на коже слизеринца выступили мурашки. Тот поднял палочку выше, стиснув зубы. — Все мы знаем, как сложно иногда сделать правильный выбор… — тихо добавил Том. — Верно, Альфард? Риддл даже не убрал руки, лишь слегка повернул голову в сторону Блэка, который из уважения всё же обернулся, упрямо смотря ему в район переносицы. Лестрейндж снова попытался докричаться до друзей, но из-за обновлённого заклинания не смог издать ни звука. В какой-то момент он просто не выдержал, и из его глаз хлынули слёзы. — Посмотри на него, Оливьер, — продолжал Том, всё так же медленно поглаживая чужую шею и чуть наклоняясь — всё же он был выше Розье на несколько дюймов. — Разве такой жалкий человек может называться твоим другом?.. Он сделал короткую паузу. — Хотя должен признать, когда его грязный язык не издаёт ни звука, он кажется не таким уж ничтожным. Я прав, Альфард? — Абсолютно, — сипло ответил Блэк, не смея опустить взгляд на связанного Велиара, лицо которого с каждой секундой покрывалось всё большим количеством красных пятен. Брови Тома едва заметно приподнялись. Альфард почувствовал, как нервно дёрнулся уголок его губ. — Вы абсолютно правы, мой Лорд. Том снова повернулся к Розье. — Покажи, кто ты, Оливьер, — произнёс он тихо, почти ласково, вновь склоняясь к его уху. — Докажи, что достоин меня. Нас. От этих слов по шее Розье прошла новая волна мурашек. Палочка дрожала у него в руке. Он поднял её выше, но губы так и не разомкнулись. Лестрейндж дёрнулся в верёвках. Он пытался что-то кричать, но из его горла вырывались только приглушённые, рваные звуки, и в какой-то момент он начал мотать головой так отчаянно, будто надеялся, что друг всё-таки поймёт его без слов. Розье смотрел на него. Именно это Том и хотел. Слёзы текли по лицу Лестрейнджа уже свободно; он тряс головой, захлёбывался немым криком, и в его глазах теперь не было ни злости, ни упрямства — только чистый, оголённый ужас. Он понял. Понял, что сейчас произойдёт. — Давай, Оливьер, — почти шёпотом повторил Том. Палочка дрогнула сильнее. И Розье, резко зажмурившись, будто собираясь прыгнуть с высоты, выкрикнул: — Обливиэйт! Лестрейндж закричал — но звук так и не вырвался наружу. Голубоватый свет вспыхнул так резко, что на мгновение ослепил всех в комнате. В этом холодном сиянии лицо Тома выглядело искажённым: кожа казалась слишком бледной, почти прозрачной, будто свет проходил сквозь неё, подчёркивая резкость скул и слишком тонкую линию губ, а глаза, наоборот, потемнели, загоревшись каким-то ненормальным, глубоким синим блеском, так что на короткое мгновение казалось, будто перед ними стоит уже не человек, а лишь тень того, кем он был когда-то. Когда свет погас, в комнате стало ещё темнее. И тише. Лукреция прикрыла рот ладонью, широко распахнув светло-карие глаза. Она не ожидала застать такую сцену на втором своём собрании. Осторожно подняв взгляд на троюродную сестру, она попыталась найти у Вальбурги хоть какую-то реакцию, но та лишь чуть приподняла брови — почти лениво, будто говоря без слов: чего ты ожидала. И всё же за этим показным безразличием скрывались беспокойство и тяжёлое, почти глухое чувство вины. Вальбурга прекрасно понимала, зачем Том пригласил Лукрецию сегодня. Та должна была увидеть всё собственными глазами. И понять, чем на самом деле заканчиваются попытки выйти из Вальпургиевых Рыцарей. Единственное, чего Вальбурга не понимала, — почему Том не привёл Забини. Когда она спросила об этом, Риддл лишь спокойно заметил, что с Амсетом стоит повременить. Как и с Орионом. Ирма, до этого молчавшая, отвернулась, не желая больше смотреть на происходящее. Взгляд Лестрейнджа уже был пуст, а в холодном луче заклинания его тело казалось чужим, безвольным — будто от падения со стула его удерживали не верёвки, а лишь память о том, что когда-то оно принадлежало живому человеку. Вальбурга и Абраксас переглянулись. На лице первой на мгновение мелькнула тревога, тогда как Малфой лишь сильнее поджал губы. С каждым собранием атмосфера становилась тяжелее; ещё в конце прошлого учебного года Том начал вести себя иначе — и дело было даже не в словах, а в чём-то более тонком, почти неуловимом. В нём будто исчезала последняя тень сомнения, а вместе с ней и что-то человеческое. Однако и это не шло ни в какое сравнение с тем, что они увидели сейчас. Полгода назад они бы ещё задумались, что всё происходящее неправильно, что, возможно, ещё есть путь назад. Но теперь, после бесконечных писем Тома, после его почти доверительных разговоров, после того странного, почти интимного ощущения принадлежности к чему-то большему, они слишком хорошо понимали, кто они и зачем здесь. Да, судьба для Оливьера Розье была неизбежна. Его преданность дружбе с Лестрейнджем порой опасно соперничала с преданностью самому Риддлу. А Лестрейндж… Лестрейндж был слишком опасен. Слишком неуправляем. И знал слишком много, чтобы его можно было просто отпустить. Спустя несколько секунд голубоватый свет начал медленно угасать, и вместе с ним будто рассеивалось напряжение, державшее всех в комнате в неподвижности. Оливьер едва не выронил палочку, когда на его русую кудрявую макушку опустилась рука Тома Риддла. — Хорошая работа, Оливьер, — проговорил Том уже без прежних интригующих интонаций, и в этой сухой, почти равнодушной похвале чувствовалось куда больше окончательности, чем во всех его прежних словах. Он добился своего. — Ты выбрал правильную сторону. — Спасибо, м-мой Лорд, — ответил Розье, чувствуя, как предательски дрожат его руки. На ватных ногах он подошёл к Альфарду, который так и остался стоять у стены, словно загнанный в угол, и тяжело прислонился к его плечу, что-то сбивчиво шепча, однако Том уже не обращал на них никакого внимания. — Можете быть свободны, — обронил он достаточно громко, не оборачиваясь. Ирма первой поспешила к выходу; следом за ней комнату покинули Альфард и Оливьер. Лукреция осталась стоять на месте, не решаясь выйти без Вальбурги, но та лишь коротко кивнула в сторону двери, и Лукреция поняла намёк. Она вышла, остановившись снаружи, чтобы дождаться подругу. Вальбурга же вместе с Абраксасом подошли к почти бессознательному Лестрейнджу, который теперь мог лишь заторможенно моргать, бессмысленно уставившись в потолок. — Он выглядит куда хуже, чем Принц, — заметил Абраксас, прикладывая пальцы к чужой шее. Пульс был учащённым, беспорядочным, будто Велиар перед тем, как его связали, целый час носился на метле. Карие глаза юноши беспокойно забегали по комнате, поочерёдно останавливаясь на каждом из присутствующих, и из его горла вырвалось тихое, бессмысленное мычание. — Вот это ты, конечно, молодец — сравнивать «Обливиэйт» свой и Оливьера, — устало заметила Вальбурга, прислоняясь спиной к стене. В последние месяцы она чувствовала себя утомлённой почти постоянно. — Он напоминает овощ, — добавила она уже тише, и в голосе её проскользнула едва заметная нотка сожаления. — Так его отпускать нельзя, — спокойно продолжил за неё мысль Абраксас. — Я поработаю с ним, — присоединился наконец к разговору Том. — Думаю, часа три, не больше. Брови Малфоя чуть приподнялись. Когда он стирал память Принц, ему потребовался почти целый день, чтобы аккуратно заменить воспоминания чем-то более или менее правдоподобным, и даже тогда он едва держался на ногах. Подобная работа требовала серьёзных навыков легилименции, а без перерывов заниматься этим было попросту невозможно. После того случая Абраксас ещё несколько дней приходил в себя, борясь с магическим истощением. К тому же последствия той истории оказались куда заметнее, чем они рассчитывали. Принц после случившегося так и не вернулась в школу: по официальной версии, родители настояли на домашнем обучении, хотя всем было понятно, что девочку просто убрали подальше от лишних вопросов. Ходили слухи, что она начала всё чаще появляться в маггловских кварталах и якшаться с каким-то магглом — обстоятельство, которое в прежние времена вызвало бы у половины их круга лишь презрительную усмешку, но теперь почему-то звучало как неприятное напоминание о том, что не все последствия можно стереть одним заклинанием. — В ваших глазах я, должно быть, монстр… — прошептал Том почти неслышно, будто эта мысль сорвалась у него случайно, и оба его приближённых почти синхронно опустили головы, словно сама возможность согласиться с подобными словами была для них чем-то недопустимым. — Том, другого выбора не было, — повторила Вальбурга его же собственные слова, сказанные часами ранее, и голос её звучал спокойнее, чем она чувствовала себя на самом деле. — На тебя возложена большая ответственность, и то, что ты решился поступить таким образом, лишь подтверждает, что Судьба сделала правильный выбор. — Ты наследник Слизерина, — добавил Абраксас, словно продолжая уже не один раз произнесённую ими же мантру. — Ради общего блага он поступил бы так же. Возможно… даже хуже. — Он бы убил, Том, — тихо сказала девушка. — Ты милосерден, что решил сохранить ему жизнь. Том скользнул ладонью по лбу полулежащего юноши почти небрежно, словно проверяя, действительно ли тот ещё здесь. Лестрейндж подсознательно склонил голову в сторону этого прикосновения, прижимаясь к ладони так, как ребёнок во сне прижимается к подушке. — Я видел его мысли… его планы, — добавил Том тихо. — Ещё немного, и вы были бы в опасности. Он сделал короткую паузу. — Мне его жаль, — сказал он уже мягче, в нужный момент склоняя голову так, будто эта жалость была искренней, — но безрассудство в голове не может служить оправданием безрассудству в действиях. Оставьте меня. Абраксас и Вальбурга вышли почти одновременно, и, закрывая дверь, оба невольно оглянулись — не потому, что сомневались в решении Тома, а потому, что вдруг почувствовали себя так, будто стали свидетелями чего-то слишком личного. Стоило двери захлопнуться, как Том медленно выпрямился. Он навис над беззащитным телом. Некоторое время он просто смотрел на Лестрейнджа, изучая его так внимательно, будто тот был не человеком, а каким-то неудавшимся экспериментом, который следовало разобрать по частям, чтобы понять, где именно всё пошло не так. Затем его рука резко обхватила челюсть юноши — так, что большой и указательный пальцы впились в щёки. Лестрейндж тихо замычал. — Подстрекательство — худшее, что ты мог сделать, — прошептал Том, наклоняясь ближе. — Подставлять не только себя… но и других. Юноша едва приоткрыл веки. Он смотрел на Риддла тупо и пусто, так продолжалось ровно до того момента, пока Том не поднял палочку. Не свою палочку. В карих глазах вспыхнул страх. И Велиар закричал. Где-то в другом конце замка Гарри вдруг вздрогнул, остановившись посреди коридора по пути в библиотеку, сам не понимая, почему по спине пробежал холод. Он лишь крепче сжал трость и пошёл дальше, надеясь, что среди старых книг найдётся ответ на вопрос, куда пропала Оливия этим летом. *** Ночь в библиотеке Хогвартса всегда наступала раньше, чем в остальной части замка. Стоило стихнуть последним шагам учеников и тяжёлой двери закрыться за спиной мадам Пинс, как огромное помещение будто начинало жить по своим правилам: высокие своды глушили звук, редкие свечи отбрасывали длинные тени между бесконечными рядами стеллажей, а тишина становилась такой густой, что казалось — стоит заговорить чуть громче, и она треснет, как стекло. Гарри пришёл туда задолго до отбоя, но быстро понял, что уйдёт отсюда не раньше утра. Разговор с Серой Дамой не выходил из головы. Малоизвестные традиции магии западноафриканского побережья. Слова звучали слишком конкретно, чтобы оказаться случайным воспоминанием. Гарри знал достаточно о европейской магии, чтобы понимать: если Хелена упомянула именно это направление, значит, в нём было что-то, что могло объяснить произошедшее с Оливией Хорнби. Проблема заключалась лишь в том, что Гарри понятия не имел, где искать подобные сведения. Мадам Пинс встретила его тем взглядом, которым обычно смотрят на человека, пришедшего просить что-то крайне сомнительное. Она заметно задержала на нём взгляд — не столько из-за вопроса, сколько из-за фамилии. Блэк. Гарри был почти уверен, что раньше она его здесь не видела, и потому некоторое время библиотекарша словно прикидывала, стоит ли вообще отвечать. Он задал вопрос осторожно, почти между прочим, но она всё же нахмурилась так, будто в памяти её шевельнулось нечто неприятное. Она не сразу ответила, лишь некоторое время перебирала карточки каталога длинными тонкими пальцами, затем подняла глаза на Гарри и, чуть прищурившись, сказала, что книг по магическим практикам западноафриканских школ и культов в библиотеке крайне мало — и, по правде говоря, это даже к лучшему. После этих слов она исчезла между стеллажами и вернулась с тремя томами, которые поставила на стол аккуратно, почти сухо, словно отдавая их неохотно. — Этого должно хватить, — сказала она, слегка поправляя очки. Больше она ничего не добавила, но Гарри уловил в её тоне странную осторожность — будто подобные темы в этих стенах уже поднимались раньше, и библиотекарша предпочла бы не вспоминать об этом лишний раз. Когда она ушла, библиотека окончательно погрузилась в ту особенную тишину, которая постепенно превращает её в отдельный, почти оторванный от замка мир. Первые часы оказались почти бесполезными. Гарри листал страницы быстро — иногда слишком, цепляясь взглядом за слова и сразу понимая, что это не то. Одна книга оказалась сборником описаний амулетов и талисманов, связанных с духами предков; вторая — сухим исследованием магических ритуалов прибрежных племён, где половина текста состояла из комментариев какого-то волшебника-путешественника, больше увлечённого собственными наблюдениями, чем самой магией. Гарри читал всё подряд, возвращался на несколько страниц назад, снова перечитывал, пытаясь уловить хоть какую-то связь между написанным и тем, что могло произойти с Оливией, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу: ничего. Свечи медленно догорали, и Гарри менял их одну за другой, почти не замечая, сколько времени проходит. Часы где-то в глубине библиотеки пробили полночь, потом ещё раз, но он уже перестал считать. Постепенно усталость начала давить на виски, буквы расплывались перед глазами, однако он упрямо продолжал читать, листая страницы, словно надеялся, что одна из них вдруг сама выдаст ответ. Третья книга, самая тонкая из трёх, сначала тоже не показалась ему чем-то особенным. На потёртом корешке едва читалось название — «Береговые чары Гвинейского залива: о духах, узах и связывающих ритуалах». Текст внутри был таким же сухим, как и в предыдущих томах: описания ритуалов, упоминания духов, странные схемы символов, которые, по словам автора, могли связывать волшебника с объектом его магии. Гарри читал внимательно, медленно перелистывая страницу за страницей, и уже начал думать, что и здесь ничего не найдёт, когда его взгляд вдруг зацепился за короткую строчку на полях. Почерк был аккуратным, ровным, слегка наклонённым. Гарри лишь нахмурился и продолжил читать, не придавая этому особого значения. В старых библиотечных книгах подобные пометки встречались нередко: иногда студенты оставляли комментарии, иногда — преподаватели. Он перевернул страницу и почти сразу заметил ещё одну запись, затем ещё одну. Маленькие пометки, короткие комментарии, стрелки, соединяющие разные абзацы. Иногда подчёркнутые слова. Книга явно была прочитана кем-то очень внимательно — возможно, даже несколько раз. Гарри продолжил читать уже медленнее, пытаясь понять, что именно привлекло внимание неизвестного читателя. Ответ нашёлся ближе к концу книги. Там, среди длинного описания одного из ритуалов, мелькало короткое упоминание о возможности воздействия на здоровье волшебника через символическую связь — не напрямую, а на расстоянии, если у мага есть достаточно сильная магическая привязка. Гарри перечитал этот абзац несколько раз подряд, но текст оставался слишком расплывчатым, чтобы дать чёткое объяснение, и всё же рядом стояла пометка тем самым аккуратным почерком — короткая, сухая, сделанная на память. Он листал дальше уже скорее по инерции, просто перелистывая страницы, пока книга не закончилась. И только тогда взгляд его упал на внутреннюю сторону задней обложки. Там был список — обычная библиотечная запись, куда вносили имена тех, кто брал книгу, и даты. Гарри пробежался по строчкам почти без интереса, пока не остановился на знакомой фамилии. Риддл. Он медленно вернулся к предыдущим строкам. Имя повторялось. Гарри провёл пальцем по датам. Они приходились на лето. На то самое лето, когда, как говорили, Том не уехал из Хогвартса. Когда его… задержали. Серая Дама дала ему подсказку не в содержимом книги, а в ее предыдущем владельце. Гарри медленно закрыл книгу, чувствуя, как усталость вдруг исчезает, уступая место холодному, неприятному пониманию. Том провёл часть лета в замке. Возвращался к этой книге снова и снова. Изучал её. Делал пометки на полях. И именно в те недели, когда его имя раз за разом появлялось в библиотечном списке, Оливия Хорнби исчезла.