Превышение полномочий

Это был район, где даже фонари боялись светить в полную силу — жались к столбам, прятали свет в желтых кругах у земли, будто не хотели видеть, что творится вокруг. Ржавые гаражи, горбатые, с облупившейся краской, жались друг к другу, как старые псы. Дальше начинался пустырь, заросший полынью в человеческий рост — высохшие стебли с противным шелестом хлестали по ногам, цеплялись за одежду, пытались удержать. И темные провалы окон в заброшенной хлебопечке — огромном кирпичном скелете с выбитыми стеклами и черным зевом въездных ворот. Идеальное место для передачи, которая пошла не по плану. Женя выскочила из машины, даже не захлопнув дверь. «Веста» всё равно была уже убитая, служебная, не жалко — переднюю дверь заклинило еще на прошлой неделе после погони, теперь она закрывалась только с третьего раза, с противным скрипом. Ноги в кроссовках несли её через этот пустырь, и каждый прыжок отдавался в позвоночнике тупой болью. Шнурок на левой кроссовке развязался ещё на Невском, когда по рации объявили план «Перехват», и теперь она наступала на него, но останавливаться было некогда. Впереди, метрах в тридцати, мелькала светлая куртка. Алёна. Та самая Алёна, которая три месяца водила за нос и убойный отдел, и уголовный розыск. Неприметная блондинка — нет, теперь-то Женя знала, что блондинка она только когда красится, с глазами цвета крепкого чая — карими, почти черными при плохом свете. Досье у неё было толщиной в телефонный справочник, и на каждой странице — мошенничество в особо крупном, подделка документов, организация преступного сообщества. Сухая выдержка из дела, которую Женя перечитывала перед выездом, гласила: «Хитра, изворотлива, склонна к авантюрам. Оружия не замечено, но рекомендуется соблюдать осторожность». Сейчас эта «хитрая и изворотливая» споткнулась о корягу, выматерилась коротко и зло — Женя расслышала «твою мать» и еще что-то нецензурное, сорванное ветром, — и рванула к пожарной лестнице, ведущей на крышу пристройки. — Стоять, мать твою! — Женин голос сорвался на хрип, в горле запершило от быстрого бега и пыли. В боку кололо так, будто туда воткнули раскаленный штырь, в лёгких горело, но адреналин гнал вперёд. — Алёна, стой, пристрелю! Блеф, конечно. Табельное оружие тяжело билось в кобуре под мышкой, и Женя терпеть не могла эти показательные выстрелы в воздух — от них только птицы шарахаются да местные жители по окнам прячутся. Но прозвучало убедительно, она и сама чуть не поверила. Алёна обернулась на секунду. В свете далёкой стройки — там, за пустырем, вздымались башенные краны, унизанные редкими огнями, — Женя увидела её лицо: злое, красивое, с разбитой губой, видимо, когда падала, рассекла о тот же корень, и кровь уже запеклась тёмной полоской. И глаза — совершенно бешеные, белые белки вокруг темной радужки. Она усмехнулась чем-то своим и полезла наверх, цепляясь за ржавые скобы. — Дура! — заорала Женя, подлетая к лестнице. — Там же тупик! Но Алёна уже карабкалась, и Жене ничего не оставалось, как лезть следом. Скобы противно визжали под весом, ржавчина крошилась под пальцами, осыпалась на лицо мелкими чешуйками, забивалась в глаза. Где-то внизу, во дворах, завывала сигнализация — тоскливо, на одной ноте, как брошенная собака. С основной трассы доносился равнодушный гул машин — там люди ехали по домам, слушали музыку, болтали по телефону, не подозревая, что здесь, в этой дыре, на этой проклятой лестнице решается судьба. Женя перекинула ногу через край крыши и замерла. Крыша была плоской, залитой гудроном, который за долгое лето нагрелся, а теперь остывал и пах химией, смолой и запустением. Торчали вентиляционные трубы, похожие на грибы-переростки, и валялся брошенный кем-то рулон толя — он темнел громоздкой тушей, будто притаившийся зверь. А посреди этой крыши, тяжело дыша, стояла Алёна. Она не бежала дальше. Просто стояла и смотрела, как Женя поднимается. — Дальше некуда, — констатировала Женя, доставая наручники с пояса. Металл тускло блеснул в сумраке, холодный и равнодушный. — Игра закончена, Алёна. Давай без глупостей. Между ними было метров семь. Расстояние броска. Алёна выдохнула, провела рукой по лицу, размазывая кровь с разбитой губы по подбородку, и вдруг улыбнулась. Нехорошо так улыбнулась — уголками губ, одними глазами. — Женя, да? — спросила она. Голос у неё оказался низким, чуть с хрипотцой, прокуренным, совсем не подходящий для блондинки с внешностью фотомодели. — Я твоё фото в ориентировках видела. Капитан полиции, образцово-показательная. Девушка с принципами. — Меньше болтай, — Женя шагнула вперёд. Гудрон под ногами пружинил, кроссовка с развязанным шнурком предательски шаркала. — Руки давай. — А что ты со мной сделаешь? — Алёна не двигалась с места. Стояла, чуть покачиваясь на каблуках и смотрела на Женю в упор. — Посадишь в обезьянник, будешь допрашивать? У тебя красивые глаза. Ты знаешь? — Заткнись, — автоматически сказала Женя, но что-то внутри дрогнуло. Неприятно, липко. Она терпеть не могла, когда допрашиваемые пытались играть в эти игры. Психологическое давление, попытка наладить контакт, разжалобить. Стандартная схема. Но Алёна не пыталась разжалобить. Она смотрела на Женю так, будто видела насквозь. Будто знала, что у Жени уже год никого нет, что она живёт работой, что последний раз её целовали в губы так давно, что она уже забыла это ощущение — осталась только смутная память о тепле и сухие, выхолощенные воспоминания. — Испугалась? — тихо спросила Алёна, делая шаг навстречу. — Своих же мыслей испугалась, капитан? А я вот не боюсь. Мне терять нечего. — Ты под арестом, — голос Жени предательски дрогнул, она сжала наручники в кулаке до боли в костяшках, до белых пятен на пальцах. — Ещё один шаг — и я надену их на тебя. — Надень, — Алёна шагнула снова. Теперь между ними было не больше трёх метров. Женя видела, как бьётся жилка на её шее — тонкая, синяя, пульсирующая часто-часто, как расширен зрачок, как блестит кожа на скулах от выступившего пота. — Только сначала ответь. Тебе самой-то не надоело? Быть всегда правой, всегда на стороне закона, всегда хорошей девочкой? — Замолчи, — прошептала Женя. Она почти не узнала свой голос — чужой, сиплый, с хрипотцой, как у Алёны. — А если я не хочу молчать? — Алёна улыбнулась, и в этой улыбке не было насмешки. Было что-то другое. Отчаянное. Искреннее до боли. — Если я всю жизнь только и делала, что врала, выкручивалась, бегала? А на тебя смотрю и думаю — вот она, настоящая. Цельная. Не сломленная. Как у тебя это получается? — Не твоё дело. — Моё, — Алёна сделала последний шаг. Теперь они стояли друг напротив друга, почти касаясь. От неё пахло потом, городской пылью, застоявшейся в волосах, и почему-то мятой — свежей, резкой, перебивающей все остальные запахи. — Потому что ты единственная, кто меня за три года догнал. Ты единственная, кто не побоялся лезть за мной на эту чёртову крышу. Женя молчала. Она смотрела в эти карие, почти чёрные сейчас, неестественно яркие в сумраке глаза и не могла пошевелиться. Наручники впивались в ладонь, но она не чувствовала боли. Ветер трепал её красные волосы, бросал пряди на лицо, и она не убирала их. — Я сдаюсь, — вдруг сказала Алёна. — Что? — Женя не поверила своим ушам. Ветер донёс это слово, но оно показалось бредом, игрой воспалённого воображения. — Я сдаюсь, — повторила Алёна. Громче, твёрже. — Бежать некуда, ты права. И я устала. Но перед тем, как ты наденешь на меня эти свои браслеты… — она кивнула на наручники, зажатые в Женином кулаке, — я хочу кое-что сделать. — Что? — эхом отозвалась Женя. Алёна протянула руку и коснулась её лица. Провела кончиками пальцев по скуле, по линии челюсти, остановилась на подбородке. Пальцы у неё были горячими, сухими, с обломанным ногтем на указательном. Женя замерла. Ей нужно было отдёрнуться, ударить, заломить руку, сделать хоть что-то. Но тело не слушалось. — Ты даже не представляешь, какая ты красивая, когда злая, — прошептала Алёна. — Когда бежишь за мной, когда кричишь «стоять». Я обернулась тогда, у гаражей, и подумала: «Господи, пусть она меня догонит. Только бы она меня догнала». — Прекрати, — выдохнула Женя. Но это прозвучало как просьба. — Не могу, — Алёна подалась вперёд и поцеловала её. Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Это был поцелуй двух загнанных в угол зверей. Солёный от пота и крови, с привкусом мяты и металла. Губы Алёны были горячими, обветренными, с запёкшейся ранкой на нижней, и двигались нагло, уверенно, будто имели на это право. Её язык скользнул внутрь, и Женя задохнулась. Не от возмущения — от нехватки воздуха, от резкого, как пощёчина, желания, которое ударило в низ живота, скрутило всё внутри тугим узлом. Рука с наручниками безвольно повисла, металл звякнул о бедро. Вторая сама собой легла на чужую талию, вцепилась в ткань куртки, притягивая ближе — так, что между ними не осталось расстояния, только этот поцелуй, только жар чужого тела. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправильно, это преступница, это статья, это конец карьеры». Но здесь и сейчас, на этой крыше, под равнодушными городскими огнями, под низким небом, затянутым городской дымкой, существовали только они вдвоём. Только этот поцелуй, глубокий, отчаянный, как прыжок с обрыва. Алёна оторвалась первой. Откинула голову назад, тяжело дыша, глядя на Женю мутными, плывущими глазами. Грудь её под курткой вздымалась часто и неровно. — Ну всё, — выдохнула она. — Теперь можешь надевать. Женя стояла, оглушённая. Губы горели, саднили, будто их тёрли наждаком. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове была полная, звенящая пустота — ни одной мысли, только белый шум. Она перевела взгляд на свою руку. Наручники всё ещё были зажаты в кулаке. Пальцы разжались сами собой. Металл со звоном упал на гудрон, глухо стукнулся и замер. — Ты… — начала Женя и замолчала. Слова кончились. Алёна смотрела на неё. Не насмешливо, не победно. Устало. И с какой-то странной, почти детской надеждой. — Ты меня арестуешь? — спросила она тихо. Так тихо, что Женя скорее угадала слова по движению губ, чем услышала. Внизу, во дворах, завыли сирены. Приближались. Быстро. Уже где-то за гаражами, через пустырь. Женя шумно выдохнула, провела рукой по лицу, стирая чужие прикосновения, но они будто въелись в кожу, остались под веками, на губах. Она нагнулась, подняла наручники — металл оказался холодным, обжигающе холодным после горячей ладони, — посмотрела на них, потом на Алёну. — Повернись, — сказала она глухо. Алёна кивнула, будто именно этого и ожидала. Медленно повернулась, завела руки за спину. Женя шагнула к ней, взяла за запястья. Кожа на них была тонкая, горячая, пульсирующая под пальцами. Защёлкнула первый браслет. Потом второй. Металл лязгнул сухо и окончательно, и этот звук прозвучал приговором. — Холодные, — сказала Алёна, не оборачиваясь. — Я думала, они тёплые от твоих рук. Женя промолчала. Она стояла у неё за спиной и смотрела, как развеваются на ветру светлые волосы, пряди касались её лица, щекотали шею. Внизу сирены взвыли совсем рядом — машины въезжали во дворы, замелькали синие вспышки, отражаясь в стёклах хлебопечки. — Зачем ты это сделала? — спросила Женя шёпотом. Так, чтобы Алёна услышала, но те, кто поднимался, не услышали. Алёна повела плечом — наручники звякнули. — А зачем люди дышат? Затем, что иначе нельзя. — Я должна тебя ненавидеть. — Должна, — согласилась Алёна. — Но ты меня поцеловала в ответ, капитан. Женя зажмурилась. Правда. Господи, какая же правда. Она поцеловала её в ответ. Она хотела этого. Всё ещё хочет — стоя здесь, глядя в её затылок, слыша её дыхание. — Я напишу рапорт, — сказала она, открывая глаза. Голос сел окончательно, пришлось прокашляться. — Что задержание прошло без происшествий. Что ты не сопротивлялась. — Спасибо, — тихо ответила Алёна. На лестнице загрохотали шаги — тяжелые, быстрые, засветились фонарики, заплясали лучи по крыше. — Женя! Ты здесь? — крикнул снизу чей-то знакомый голос. — Здесь, — отозвалась она, не узнавая собственного голоса. — Задержанная у меня. Поднимайтесь. Алёна обернулась через плечо. В свете фонариков, бьющих снизу, её лицо казалось бледной маской, и только глаза жили — тёмные, огромные, с влажным блеском. — Увидимся? — спросила она одними губами. Женя не ответила. Потому что не знала ответа. Первые головы показались из люка. Чьи-то руки подхватили Алёну под локти, повели к лестнице. Наручники блеснули в последний раз, поймав луч фонаря, и скрылись в темноте люка. Коллега что-то говорил Жене, хлопал по плечу, кажется, поздравлял с задержанием, но слова проходили сквозь неё, не задерживаясь. Женя осталась на крыше одна. Ветер трепал волосы, приносил запах гари откуда-то с промзоны и выхлопных газов от машин внизу. Она подошла к краю, посмотрела вниз. Там суетились люди, хлопали дверцы машин, замелькали синие вспышки. Женя достала пачку сигарет, хотя бросила курить полгода назад — зажигалку пришлось искать в кармане куртки, пальцы не слушались. Прикурила, глубоко затянулась, чувствуя, как горький дым разъедает лёгкие, заполняет пустоту внутри. Губы всё ещё помнили вкус чужого рта — мята, кровь, соль. — Чёрт, — сказала она в пустоту, глядя, как тают в темноте огни удаляющейся машины. — Чёрт, чёрт, чёрт. Где-то внизу хлопнула дверца. Колонна машин тронулась, увозя Алёну в следственный изолятор — сначала через пустырь, потом по разбитой дороге, потом на трассу, к городу. А Женя всё стояла на крыше, курила, стряхивая пепел вниз, и смотрела вслед удаляющимся огням, понимая, что это только начало. И что самое страшное не в том, что она поцеловала преступницу. Самое страшное в том, что она хочет повторить. Снова и снова.