Превышение полномочий

Опергруппа уехала через сорок минут. Женя отписалась, сунула сигарету в пустую пачку и побрела к своей раздолбанной «Весте». Спина ныла, висок пульсировал, а во рту было такое ощущение, будто она целовалась не с живым человеком, а с наждачной бумагой, намоченной в бензине. Дома она разулась прямо в прихожей, прошла на кухню, включила свет. Квартира встретила привычной тишиной, которую Женя обычно любила. Сегодня тишина давила на уши. Она открыла холодильник, закрыла. Достала телефон — ни одного сообщения, даже рабочий чат молчал. Странно. В три ночи её прорвало. Она залезла в базу, нашла дело Алёны Ниязбаевой, 2002 года рождения. Место рождения — Череповец. Образование — высшее экономическое. Судимостей нет. В розыске — три месяца. Статья — 159 УК РФ, часть четвёртая. Организация преступной схемы с хищением средств дольщиков. Сумма — под триста миллионов. Потерпевших — двести семь человек. Женя закрыла базу и пошла умываться. Вода была ледяная, но щёки всё равно горели. — Дура, — сказала она своему отражению. — Ты просто вымоталась. Это адреналин. Это гормоны. Отражение смотрело скептически. Через три дня Женя приехала в СИЗО по другому делу. Совсем по другому. Мелкий карманник, которого брали в том же районе, просто совпало. Она шла по коридору следственного корпуса, пила кофе из автомата, ругалась с конвоем по телефону и вдруг замерла. По ту сторону стекла, в комнате для свиданий, сидела Алёна. Она была в серой робе, волосы убраны в хвост, на лице — ни следа той бешеной, отчаянной красоты, которая светилась на крыше. Обычная подследственная. Уставшая. Похудевшая за три дня. Алёна подняла глаза и посмотрела сквозь стекло прямо на Женю. И улыбнулась. Чуть-чуть. Одними уголками губ. Женя поперхнулась кофе, развернулась и почти побежала к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, как у первоклассницы. Она не ходила в СИЗО три недели. Отправляла туда стажёров, дознавателей, кого угодно. Начальник удивлялся: «Жень, ты чего? Раньше сама все следственные действия тащила, а теперь отфутболиваешь?» Женя отмазывалась загруженностью. Но ночами она лежала на диване, смотрела в потолок и вспоминала вкус мяты и металла. Через месяц поступила информация, что Ниязбаеву этапируют в Москву для дальнейших следственных действий. Женя вызвалась сама. Начальник одобрительно кивнул: «Молодец, доведешь дело до конца».

***

Автозак трясся по разбитой трассе. Женя сидела в кабине, смотрела на дорогу и чувствовала, как внутри всё сжимается. В кузове, в клетке, закованная в наручники, ехала Алёна. Металлическая дверь отделяла их друг от друга. На первом же привале, в лесу, Женя не выдержала. — Впустите, — сказала конвоирам. — Проверю состояние задержанной. Она забралась в кузов. Внутри было темно, пахло соляркой и прелой листвой. Алёна сидела на скамье, запястья в наручниках пристёгнуты к кольцу в стене. Она подняла голову. — Здравствуй, капитан, — тихо сказала она. — А я думала, ты не придёшь. — Я по долгу службы. — Конечно, — Алёна усмехнулась. — Ты всегда по долгу службы. Женя шагнула ближе. Металлический пол гулко звякнул под ногами. — Как ты здесь? — Нормально. Кормят, поят, статьи дают почитать. Скучно только. И холодно. Женя смотрела на её руки. Тонкие пальцы, синие прожилки вен. Она вдруг представила, как эти пальцы касались её лица на той крыше. — Зачем ты пришла? — спросила Алёна, не дождавшись ответа. — Не знаю. — Врёшь. Ты всё знаешь, Женя. Ты всегда всё знаешь. Ты же у нас правильная, принципиальная. Ты пришла, потому что не можешь забыть. — Заткнись. — Попала? — Алёна подалась вперёд, насколько позволяли наручники. — Попала, капитан? Я тебя зацепила? Женя шагнула к ней, схватила за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты — статья, — прошипела она. — Ты — уголовное дело. Двести семей, которые остались без квартир из-за таких, как ты. Ты мне никто. — Тогда отпусти, — выдохнула Алёна. Женя разжала пальцы. Отшатнулась. — В Москве тебя будет вести другой следователь, — сказала она ровно. — Я отказываюсь. — Испугалась? — Да, — выдохнула Женя. И вышла из кузова. В Москве она пробыла три дня. Утрясала формальности, передавала документы, подписывала акты. Алёну она не видела ни разу — специально уходила из прокуратуры до того, как туда привозили подследственных. В день отъезда Женя зашла попрощаться к московским коллегам. — Ниязбаеву сегодня этапируют дальше, — сказал ей следователь, пожилой полковник с усталыми глазами. — В Краснодар, там эпизоды всплыли. Бойкая девка, язык без костей. На допросах всё про какую-то крышу рассказывала. Про то, как её там поцеловали. Женя почувствовала, как пол уходит из-под ног. — И что? — спросила она как можно равнодушнее. — Да ничего, — полковник махнул рукой. — Фантазирует, наверное. Или отвлекает. Мы привыкли. Ты как, нормально? — Нормально, — Женя сглотнула. — Поеду я. Она вышла на улицу. Москва гудела, переливалась огнями, дышала выхлопами. Женя стояла на ступеньках прокуратуры и смотрела на серое небо, с которого начинал сыпаться мелкий, противный дождь. Телефон пиликнул. СМС с незнакомого номера: «Капитан, а я знала, что ты не придёшь прощаться. Поэтому пишу. Спасибо за крышу. Там было хорошо.» Женя перечитала сообщение пять раз. Потом набрала номер. Трубку взяли после второго гудка. — Алёна? — выдохнула она. — Женя? — голос в трубке был тихим, удивлённым. — Откуда у тебя номер? — Ты сама написала. — Я? — пауза. — Жень, у меня уже две недели нет телефона. Изъяли при обыске. Женя замерла. Посмотрела на экран. Номер был зарегистрирован в Краснодарском крае. — Ты где сейчас? — быстро спросила она. — В Краснодаре. Везли на этапе, сегодня только привезли. А что? Женя сбросила звонок. Набрала полковника. — Кто вёл сегодня этапирование Ниязбаевой? — А в чём дело? — насторожился тот. — Быстро скажите. — Ну, группа из Краснодара приезжала, забрали. Документы все в порядке, санкции имеются. А что? Женя уже бежала к машине. — Звоните в Краснодар. Немедленно. Это не ваши люди были. В трубке зашелестели помехи, потом мат, потом короткие гудки. Женя влетела в здание прокуратуры через пять минут. Полковник стоял посреди кабинета белый, как мел. — Угнали, — сказал он тихо. — Машину нашли через два часа после выезда. Пустую. Конвоиры — двое — мертвы. Ниязбаевой нет. Женя села на стул. В ушах зашумело. — Сука, — выдохнула она. — Свои же и угнали. Кому она перешла дорогу? — Не знаю, — полковник трясущимися руками достал сигареты. — Но теперь это не наше дело. Теперь это ФСБ. Женя молчала. Она смотрела в окно на московский дождь и видела только одно: карие глаза, разбитую губу и ржавую лестницу, ведущую в никуда. Через неделю Женя вернулась в Питер. Работала, допрашивала, оформляла. По ночам проверяла базы, искала Алёну Ниязбаеву в федеральном розыске. Её не было нигде. Как сквозь землю провалилась. Через месяц пришло письмо. Без обратного адреса, конверт простой, почерк незнакомый. Внутри — один лист. «Женя. Если ты читаешь это, значит, я жива. Не ищи меня. Так надо. И спасибо за ту крышу. Ты не представляешь, как мало в моей жизни было настоящего. Тот поцелуй — был.» Женя сложила письмо, убрала в ящик стола, под старые протоколы. Достала сигарету, хотя не курила уже два месяца. Закурила прямо в кабинете, открыв окно. Снаружи был обычный питерский вечер. Серый, сырой, равнодушный. Где-то там, в этом городе, в этой стране, в этом мире была Алёна. Живая. Настоящая. Сбежавшая. И Женя вдруг поняла, что не хочет, чтобы её поймали. Никогда. Она затушила сигарету, закрыла окно и вернулась к работе.

***

А через полгода, разбирая архив, нашла ориентировку на Ниязбаеву. Посмотрела на фото, провела пальцем по губам и вдруг улыбнулась. — Хитрая, изворотливая, — прошептала она. — Склонная к авантюрам. И выбросила ориентировку в мусорку.