И каждый раз — снова

Восхождение Хуа Чэня на Небеса нельзя было назвать тихим или благословенным. Когда золотой свет омыл его фигуру, возносящуюся сквозь облака, старые небожители, помнившие Войну Пламени и Бедствия, почувствовали, как по их спинам пробежал холодок. Новый небожитель не был похож на тех благочестивых смертных, что добивались просветления постом и молитвами. Его путь был вымощен костями врагов и орошен их кровью. Он вознесся как воин, как непобедимый полководец, чья воля оказалась сильнее самой смерти. Его прозвали Кровавым Цветком Пламени. За его спиной всегда витал призрак алой ауры, а в глазах плясали отсветы далекого пожара, уничтожившего его родной город. Он был красив той ледяной, пугающей красотой, от которой у простых смертных и даже у духов замирали сердца. И с самого первого дня своего пребывания на Небесах он начал охоту. Его целью стал не какой-то могущественный демон-лягушка или паук, досаждающий крестьянам. Его целью стал Му Цин — Владыка Северных Земель, один из четырех великих демонов, чье имя заставляло трепетать даже бессмертных. История их вражды была стара как мир. Му Цин был жесток, горд и непримирим. Его армии когда-то наводнили Север, оставив после себя выжженную землю. Говорили, что у него нет сердца, а вместо него в груди стынет вечная мерзлота его ледяных чертогов. Он презирал Небеса и всех, кто им служил, считая их лицемерными трусами, прячущимися за спинами простых людей. Поэтому, когда новоявленный небожитель Хуа Чэн лично явился к границам его владений, Му Цин воспринял это как очередную попытку Небес ущемить его гордость. Хуа Чэн был один. В своей алой мантии, расшитой золотыми нитями, с длинными черными волосами, развевающимися на ледяном ветру, он походил на кровавое пятно на белом саване севера. — Убирайся, маленький божок, — голос Му Цина звучал ровно, но в нем чувствовалась угроза, готовая в любой момент сорваться лавиной. — Мои земли не для прогулок небожителей. Или ты хочешь, чтобы я содрал с тебя твои красивые одежды и вывесил их как трофей на вратах своего дворца? Хуа Чэн не ответил. Он просто стоял и смотрел. Смотрел с каким-то странным, почти благоговейным вниманием. Его темный глаз (второй был скрыт повязкой) не отрывался от лица демона. Му Цин нахмурился. Этот взгляд его тревожил. В нем не было ни страха, ни ненависти, ни презрения — только какая-то пугающая, всепоглощающая сосредоточенность. — Ты меня слышишь? — рявкнул Му Цин, и вокруг него закружилась снежная вьюга, готовая превратиться в ледяные копья. — Слышу, — голос Хуа Чэна был тих и мелодичен, как звон колокольчика в безветренную погоду. — Я пришел посмотреть на тебя. Ты именно такой, как я запомнил. Эти слова заставили Му Цина замереть на мгновение. Запомнил? Они никогда не встречались. Он бы запомнил этого выскочку с его пафосным цветочком в волосах и аурой, от которой за версту несло смертью. Но прежде чем он успел спросить, что это значит, Хуа Чэн исчез, растворившись в алом облаке лепестков. Так началась их бесконечная война. Хуа Чэн терроризировал Му Цина с изощренностью, граничащей с безумием. Он не нападал в открытую. Он был как навязчивая тень, как призрак, следующий за демоном по пятам. Он уничтожал отряды демонов, посланные Му Цином на разведку, но делал это так, чтобы те могли вернуться и рассказать о "милосердном божестве", которое их отпустило. Он оставлял на ступенях Ледяного Дворца Му Цина цветы — алые, как кровь, пионы, которые тут же замерзали, но продолжали стоять, словно несгораемые свечи. Му Цин приходил в ярость. Он пытался сразиться с ним, гонялся за ним по всему миру, устраивал засады. Но Хуа Чэн, будучи божеством, был неуловим. Он провоцировал Му Цина на битву, но стоило тому обнажить меч, как Хуа Чэн лишь улыбался своей странной, улыбкой и отступал, увлекая за собой. Казалось, ему был важен сам процесс, само присутствие Му Цина. — Чего ты хочешь, безумец?! — однажды закричал Му Цин, загнав Хуа Чэна в угол на вершине заснеженной горы. Его длинные белые волосы разметались по ветру, а серебряные доспехи сверкали в лунном свете. В его руке пульсировал сгусток чистой ледяной энергии. — Ты смеешь насмехаться надо мной? Думаешь, раз ты небожитель, я тебя не трону? — Ты уже тронул меня, — ответил Хуа Чэн, поправляя алую ленту в своих волосах. — Однажды. Очень давно. — Лжец! — прошипел Му Цин. — Я не знаю тебя! — Знаешь, — Хуа Чэн сделал шаг вперед, игнорируя направленную на него убийственную энергию. — Просто не помнишь. Он подошел так близко, что Му Цин мог бы коснуться его кончиком меча. Он поднял руку, и Му Цин дернулся, готовый к атаке, но Хуа Чэн лишь осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос, упавшую на лицо демона. От этого прикосновения, обжигающе-горячего, по коже Му Цина пробежал электрический разряд, не имеющий отношения к магии. — Ты спас меня, — прошептал Хуа Чэн, глядя ему в глаза. — А я даже не знал твоего имени тогда. Му Цин отшатнулся, как от удара. В его груди что-то кольнуло. Спас? Он никогда никого не спасал. Он убивал. Разрушал. Уничтожал. Это была его суть. Но перед глазами вдруг мелькнуло что-то смутное, далекое. Дым. Крики. Грязный переулок. Маленький мальчик, сжимающий в руках сломанную деревянную игрушку, смотрит на него огромными, полными слез и ужаса глазами... Му Цин зажмурился, прогоняя видение. Наваждение. — Пошел вон! — взревел он, и ледяной взрыв смел вершину горы, обрушив вниз лавину. Но Хуа Чэна там уже не было. --- Той ночью Му Цин не мог найти покоя в своем ледяном дворце. Он метался по тронному залу, где каждая колонна была покрыта инеем, а с потолка свисали сталактиты, похожие на зубы дракона. Образ мальчика из видения не отпускал его. Он попытался порыться в своих самых ранних, самых темных воспоминаниях. Времени, когда он только пробудился как демон. Смутные образы, боль, ярость, голод. Он был тогда диким, злым, не помнящим родства. Его создала ненависть умирающей деревни, сожженной дотла во время одной из бесконечных войн между людьми. Он был сгустком боли и отчаяния, который обрел форму. Воспоминания того периода были обрывочны, как сны лихорадочного больного. Но один кадр вдруг проявился с пугающей четкостью. Он стоит на пепелище. Вокруг догорают развалины храма. Ветер разносит хлопья сажи. А под обломками балки слышится тихий, надрывный плач. Плач ребенка. Му Цин помнит свое тогдашнее состояние. Он хотел уйти. Ему не было дела до живых. Но плач... он был таким настойчивым, таким жалобным, что пробил брешь в его новорожденной, еще не окрепшей демонической сущности. Он подошел. Отшвырнул балку. Увидел мальчика лет пяти-шести, грязного, в обгоревшей одежде, сжимающего в руках игрушку. Ребенок поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только боль и мольба. — Помоги... — прошептал мальчик. Му Цин помнит чувство полной растерянности. Он не знал, как помогать. Он умел только убивать. Но что-то заставило его протянуть руку. Не лапу, не когтистую конечность, а именно человеческую руку, которую он тогда, видимо, еще мог принимать. — Иди за мной, — сказал он тогда хрипло. Он вывел мальчика из сожженной деревни, провел через лес, полный опасностей, и оставил на пороге маленького домика отшельника, жившего у подножия горы. Отшельник был известен своей добротой и лечил всех, кто к нему приходил. — Присмотри за ним, — буркнул Му Цин отшельнику, который чуть не умер от страха при виде демона. — Если тронешь хоть пальцем — вернусь и заморожу твое тело. И ушел. Он не оглянулся. Он считал этот поступок глупой, минутной слабостью, ошибкой, которую нужно забыть. И забыл. Задавил гневом и ненавистью к миру. А теперь этот мальчик... этот небожитель в алом... стоит перед ним и говорит, что он его спас. Му Цин сжал подлокотники своего трона с такой силой, что лед под его пальцами пошел трещинами. Неужели это правда? Неужели та единственная секундная слабость, тот единственный милосердный поступок в его бесконечной, темной жизни вернулся к нему в образе самого опасного и назойливого врага? Это было нелепо, смешно. И до боли в сердце горько. --- Следующая их встреча произошла в Небесной Столице, куда Му Цин явился, чтобы потребовать объяснений на Совете Небожителей. Он ворвался в Главный Зал, разрушив часть охраны, и застыл, сверкая ледяной аурой, готовый уничтожить всех, кто встанет на его пути. Небожители в панике жались по углам, кто-то все же выходил вперёд доставая оружие. И только Хуа Чэн, сидевший на своей подушке в первом ряду, смотрел на него с привычным уже обожанием. — Отдайте мне этого безумца! — прорычал Му Цин, указывая на Хуа Чэна. — Или я сравняю это место с землей! — Ваше Превосходительство Му Цин, — начал было Верховный Небожитель, спокойным голосом, — это... — Заткнись, — оборвал его Му Цин, не сводя глаз с Хуа Чэна. — Ты. Иди сюда. Мы закончим это раз и навсегда. Хуа Чэн медленно поднялся, отряхнул полы своего ханьфу. Вокруг него закружились алые лепестки. — Как пожелаешь, — спокойно ответил он. Они вышли за пределы Небесной Столицы, в Пустотелые Земли, где не было ни законов, ни свидетелей, кроме бездушных скал и холодного ветра. Битва была яростной. Му Цин обрушил на Хуа Чэна всю мощь своего гнева и столетий, прожитых в ненависти. Ледяные копья разбивались о стену алого пламени, снежные бури гасли в жарком мареве. Хуа Чэн защищался, но не нападал. Он уклонялся, парировал, но его меч ни разу не коснулся тела демона. — Сражайся, трус! — кричал Му Цин, задыхаясь. — Я не могу причинить тебе боль, — ответил Хуа Чэн, и в его голосе была такая бесконечная нежность, что Му Цин остановился, потрясенный. — Ты!.. ты издеваешься?! — выдохнул он. — Нет, — Хуа Чэн медленно опустился на одно колено, вложил меч в ножны и поднял на него свой единственный глаз. В нем горел огонь. — Я искал тебя сотни лет. С тех пор, как стал достаточно сильным, чтобы подняться на Небеса. Му Цин стоял, не в силах пошевелиться. Вокруг них кружился снег, смешиваясь с алыми лепестками, которые ветер срывал с волос Хуа Чэна. — Я тот мальчик, — тихо сказал Хуа Чэн. — Из сожженной деревни. Тот, кому ты протянул руку, когда никто другой не посмел бы. Тот, кого ты вывел из ада и оставил у доброго человека. Ты дал мне шанс на жизнь. И я прожил её, только чтобы найти тебя. Я вознесся не ради справедливости или спасения мира. Я вознесся, чтобы стать достаточно сильным, чтобы ты наконец обратил на меня внимание. Му Цин покачнулся. Его меч выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на каменистую почву. — Зачем? — прошептал он. — Я демон. Я чудовище. Я убивал тысячи. Я... я ничего не помнил. — А я помнил, — Хуа Чэн поднялся и сделал шаг к нему. — Каждую секунду. Твой голос. Твою руку. Ты был светом в той тьме. Единственным светом. — Я не свет, — голос Му Цина дрогнул. — Я холодный. Во мне нет ничего, что стоило бы такой... такой преданности. — Для меня есть, — Хуа Чэн протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Ладонь была горячей, и под её теплом ледяная кожа Му Цина словно начала оттаивать. — Ты спас меня. Му Цин смотрел в этот единственный темный глаз, полный такой беззаветной, такой пугающей своей силой любви, и чувствовал, как рушатся все стены, которые он строил веками. — Ты идиот! — прошипел он. — Знаю, — улыбнулся Хуа Чэн. Ветер стих. Снег перестал кружиться. Алые лепестки укрыли землю вокруг них мягким, теплым ковром. Му Цин стоял неподвижно, глядя на небожителя, который терроризировал его все эти годы, разбивал его армии, похищал его покой и преследовал его во сне и наяву, — Ты будешь мне должен, — хрипло сказал он, наконец. — За все те годы, что ты не довал мне покоя. — Я в неоплатном долгу перед тобой, — серьезно кивнул Хуа Чэн. — И готов платить всю вечность. Му Цин лишь развернулся, доспехи задребезжали из-за резких движений. А после Му Цин растворился в лёгком снежном ветре. Отставляя улыбающегося Хуа Чена одного.