И каждый раз — снова

Хуа Чен никогда не думал, что утро может быть настолько пустым. За окном его пентхауса, расположенного в самом сердце мегаполиса, неспешно просыпался город. Солнце золотило стеклянные фасады небоскребов, отражалось в лужах после ночного дождя и скользило по идеально застеленной постели. Постели, на которой последние три года он просыпался один. Он стоял у огромного панорамного окна, сжимая в пальцах чашку остывшего кофе. Черная футболка обтягивала широкие плечи, темные волосы были небрежно убраны назад, открывая острые скулы и линию челюсти, которую сейчас сводило от напряжения. Взгляд был устремлен вдаль, но Хуа Чен ничего не видел. Перед его глазами стояла совсем другая картина, пятилетней давности. Тот вечер, перечеркнувший всё. Запах алкоголя, чужие духи, липнущие к коже, и яркий неон клубных огней. Хуа Чен тогда был молод, глуп и ослеплен собственной уверенностью. У него был Му Цин — человек, ради которого он готов был свернуть горы. Но Му Цин был слишком правильным. А Хуа Чену, только вставшему на ноги начинающему бизнесмену, казалось, что он задыхается в этом идеальном мире. Ему хотелось адреналина, лёгкости, бесконечной вечеринки. И он позволил себе «один раз». Один танец. Один поцелуй в прокуренной комнате. Одно утро с незнакомкой, чье лицо он даже не запомнил. Он помнил только глаза Му Цина, когда тот застал его на пороге их общей квартиры на следующее утро. В них не было истерики. Не было криков. Там была лишь холодная, вымораживающая пустота и тихое, спокойное: «Собери вещи. Я хочу, чтобы к вечеру тебя здесь не было». Хуа Чен пытался объяснить, пытался хватать за руки, но Му Цин, который всегда был немногословен и сдержан, просто выдернул запястье из его хватки так, будто прикосновение жгло ему кожу. Он не слушал. Он просто прошел мимо в ванную, закрыл дверь, и Хуа Чен слышал лишь шум воды. Воспоминание схлынуло, оставив во рту привкус горечи. Хуа Чен сделал глоток холодного кофе и поморщился. Он отставил чашку и, подойдя к шкафу, достал идеально выглаженную черную рубашку. Пальцы замерли на пуговицах. Рядом на вешалке висел его любимый пиджак от Brioni, но взгляд упал на другую полку. Туда, где под стеклянным колпаком лежала единственная вещь, которую он забрал из их прошлого — маленькая, простая заколка для волос. Му Цин часто забывал её на тумбочке, и Хуа Чен любил возвращать её, касаясь коротких прядей на затылке парня. Сейчас этот кусочек металла стоил для него больше, чем весь его многомиллионный бизнес. Одевшись, он вышел из дома. Внизу его ждал черный Maybach с водителем. Обычно Хуа Чен предпочитал вести сам, но сегодня мысли были настолько тяжелы, что он не рискнул садиться за руль. Сегодня могла бы быть их годовщина.. — В «Южный ветер», — коротко бросил он, назвав адрес одного из самых фешенебельных отелей города. Машина плавно тронулась с места. Хуа Чен откинулся на кожаном сиденье и прикрыл глаза. Три года. Три года он знал, где работает Му Цин. Знал, во сколько тот приходит в отель, где паркуется, какой кофе пьет по утрам. Хуа Чен никогда не пытался заговорить. Он просто приезжал сюда раз в месяц, садился в лобби-баре и наблюдал. Сегодня был один из таких дней. Он вошел в просторный холл отеля. Высокие мраморные колонны, хрустальные люстры, приглушенный свет. В воздухе витал тонкий аромат лилий и дорогого парфюма. Хуа Чен выбрал столик в углу, откуда открывался идеальный вид на стойку администратора. Он заказал черный кофе и стал ждать. Му Цин появился ровно в 9:15. Он вышел из служебного лифта, поправляя идеально сидящий на нем серый жилет поверх белоснежной рубашки. Волосы, коротко стриженные на затылке, были уложены в безупречную прическу. В руках — папка с документами и планшет. Он двигался с той самой королевской грацией, которую Хуа Чен помнил наизусть. Спина прямая, подбородок вздернут, взгляд сосредоточенный и холодный. Он разговаривал с портье, жестом указывая на какие-то пометки в журнале. Каждое его движение было выверенным, четким, без единого лишнего жеста. Хуа Чен смотрел, как длинные пальцы Му Цина касаются клавиатуры, как он на мгновение хмурится, вчитываясь в документы, и чувствовал, как внутри закипает знакомая, тоскливая боль. Он хотел подойти. Просто встать и пересечь эти жалкие двадцать метров мраморного пола. Он уже сжал подлокотник кресла, готовясь подняться, как вдруг… В холле появился ОН. Высокий мужчина в дорогом костюме, с доброжелательной улыбкой на лице, направился прямо к стойке. Он что-то сказал, и Му Цин, подняв голову, улыбнулся в ответ. Это была не вежливая, дежурная улыбка профессионала. Это был легкий, почти неуловимый изгиб губ, тепло в глазах, которое Му Цин всегда прятал от посторонних. Мужчина облокотился на стойку, они обменялись еще парой фраз, а затем незнакомец протянул руку и поправил слегка сбившийся узел галстука Му Цина. Кровь в ушах Хуа Чена зашумела так, что он перестал слышать окружающие звуки. Он видел только эту руку на груди Му Цина. Его Му Цина. Который уже давно не был его. Му Цин не отстранился. Он спокойно закончил разговор, кивнул и, развернувшись, направился куда-то вглубь холла. Незнакомец проводил его взглядом и сел за столик неподалеку, явно ожидая его. Хуа Чен сидел, вцепившись в чашку с такой силой, что побелели костяшки. Фарфор жалобно звякнул. В груди полыхал пожар из ревности, отчаяния и запоздалого сожаления. Вот она, реальность. Му Цин не ждал его. Му Цин жил дальше. Смеялся, работал, позволял кому-то другому поправлять себе галстук. Он не помнил, как допил кофе. Не помнил, как расплатился. Очнулся Хуа Чен только на улице, жадно глотая холодный осенний воздух, пытаясь потушить пожар в легких. Он оперся рукой о холодную колонну у входа, сжимая свободной рукой волосы на затылке. — Прости, — прошептал он, обращаясь в пустоту. Голос сорвался на хрип. — Прости меня, пожалуйста. Он знал, что Му Цин его не слышит. Что эти слова, как и тысячи других, написанных в никуда в заметках телефона, так и останутся без ответа. Он думал, что время лечит. Что боль притупится. Но с каждым годом становилось только хуже. Он понял это, когда случайно узнал, что Му Цин переехал в другой район. Когда увидел фотографию в соцсетях, где Му Цин ужинал в компании друзей, и среди них не было места для Хуа Чена. И сегодня, когда увидел этого мужчину. Хуа Чен выпрямился, поправил пиджак и медленно пошел прочь от отеля. Машина с водителем тронулась за ним следом, но он махнул рукой, приказывая ехать за ним на минимальной скорости. Он хотел пройтись, чтобы холодный ветер выдул из головы образ улыбки Му Цина, адресованной другому. Он прошел два квартала и вдруг замер. На другой стороне улицы, у входа в небольшую кофейню, стоял Му Цин. Один. Он вышел, видимо, в короткий перерыв, и грел руки о стаканчик с кофе. Его лицо было беззащитным, усталым, без привычной маски невозмутимости. Он смотрел куда-то вверх, на серое небо, и ветер трепал его челку. Их разделяла дорога, поток машин и пять лет невыносимой пустоты. Хуа Чен шагнул вперед, на проезжую часть. Визг тормозов, сигнал клаксона — он не обратил внимания. Он видел только, как взгляд Му Цина, привлеченный шумом, метнулся в его сторону. На одно бесконечное мгновение их глаза встретились. В глазах Му Цина мелькнуло что-то. Удивление? Боль? Хуа Чен не успел понять. Потому что в следующую секунду выражение лица Му Цина захлопнулось, став ледяным и чужим. Он просто отвернулся, бросил стаканчик в урну и быстрым шагом, почти бегом, скрылся за дверями кофейни, выходящей черным ходом в другой переулок. Он ушел. Снова. Хуа Чен стоял посреди дороги, не замечая, как его пиджак треплет ветер, как водители сигналят. Он смотрел на пустую дверь кофейни и чувствовал, как внутри что-то окончательно обрывается. Он не изменил однажды. Он изменял каждый день последних пяти лет. Каждую минуту, когда не боролся за него. Каждый час, когда позволял гордости и чувству вины затыкать рот. Хуа Чен медленно подошел к тротуару. Он достал телефон, набрал номер водителя и сухо приказал: — Подавай машину к моему офису. Он сел в автомобиль, и Maybach бесшумно понес его прочь. Мимо проплывали витрины, люди, деревья. Хуа Чен смотрел в окно, и перед глазами снова стоял Му Цин. Не тот, холодный администратор, а тот, прежний Му Цин. Кто засыпал у него на плече под старые фильмы. Тот, кто смешно морщил нос, когда Хуа Чен приносил ему кофе без сахара. Тот, кто однажды сказал: «как можно вообще пить такую гадость?». Хуа Чен прикрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная, обжигающе холодная слеза. Он вытер её тыльной стороной ладони, и в салоне дорогой машины повисла тишина, тяжелая и безысходная. Он изменил тогда. И жалел об этом каждый день. Но, как оказалось, в этой истории было слишком поздно что-то менять. Му Цин не просто ушел. Он научился жить заново. Без него. И это было самым страшным наказанием, которое только мог придумать для себя Хуа Чен.