Душа с пистолетом

Сильная мужская венистая рука медленно поднимается, зажимая в холодной от адреналина ладони тяжелый пистолет. Его рукоять легла и зажалась пальцами как миленькая, заставляя принять свою форму. Правда, рука предательски мелко дрожит, выдавая волнение. Джоэл хотел не любви. Не заботы. Не внимания. Он большую часть своей скудной жизни молил лишь об одном — прощения этой жестокой судьбы. Элементарной возможности жить для своих родных, чтобы можно было каждый день не переживать снова эту тупую, засевшую глубоко в душе боль от потери, а расслабиться и знать, что родной человек жив. Что заражённые до них не доберутся и не растерзают. А также прощения. Знать, что близкий не отторгает тебя. Он просто рядом. Этого достаточно. Но этого ему не суждено было испытать. Шаг влево, шаг вправо — расстрел, как говорится. Стоило ему ступить на полшага вперёд, как со всех сторон его окружала вереница потерь и боли, боли и потерь. Как Джоэл не заработал букет расстройств и не свихнулся окончательно — загадка. Он судорожно сглотнул, облизнув пересохшие губы. Шумно и рвано выдохнул в сгустившийся вокруг мужчины воздух. Дышать тяжело. Кислорода внезапно стало катастрофически не хватать. Воздух был почти осязаемым и тяжёлым, с каждым вздохом казалось, что тонешь в болоте, когда эта отвратительная жижа заливается в рот и нос, блокируя доступ к малейшему глотку воздуха. Бывали, конечно, в жизни и такие моменты, когда на пустом месте безумной горящей волной накатывает паника, бросая тебя то в жар, то в холод. Именно в такие моменты дыхание затрудняется, и человек начинает пытаться заглатывать чуть ли не ртом воздух, как рыба, безжалостно выброшенная на сушу. Это называется панической атакой и в данном случае и являлось таковой, вероятнее всего. Но Джоэлу неоткуда было это знать и уж тем более незачем запоминать. Закрыл глаза. Вместо ожидаемой блаженной темноты перед глазами всегда возникает словно тщательно выведенный на внутренней стороне век женский силуэт. Да такой четкий, что становится страшно моргать. Эта наивная лучезарная улыбка, едва заметные ямочки на веснушчатых щеках, хитрый прищур и, наконец, пряди волос, выбившиеся из прически, заставляют захотеть разрыдаться, как сопливому школьнику. Становится стыдно. А затем образ перестраивается, превращая девочку, которую Джоэл всегда готов и уже защищал собой в любой опасной ситуации, в обозленную фурию. Он готов был быть живым щитом. Но в омуте этих зелёных глаз он видит лишь разочарование и безмерную обиду, в которой он тонет при одном взгляде, и никто его и на шаг больше к ней не подпустит. Хочется просто взять и в этот же момент разбить себе голову о стену, лишь бы не чувствовать всего, что отзывается в душе после этого взгляда. Он подвел её. Он подвёл единственное, чем дорожил. Элли. Она любила его, как своего отца. Он ее любил так же немеренно, вкладывая и выжимая из себя до капли в это общение всю свою оставшуюся отцовскую любовь, что осталась после Сары. И его желание защитить сгубило их же общение. Каждый раз, когда она грубила опекуну при всех, холодно и безразлично относилась и разочарованно говорила, что никогда не простит его за тот поступок в больнице Святой Марии, когда Джоэл её спас, его всего изнутри выворачивает наизнанку. А особенно больно было наблюдать, как девушка хорошеет и расцветает на его глазах, пока Джоэл ничего не может поделать и даже подойти на шаг ближе по своей же вине, сократить выстроенную ею дистанцию хотя бы немного. Решив, что он не может больше выдерживать всего, что давило на него столько лет, как придавившая бетонная плита, он отважился на самоубийство. У него была попытка после смерти Сары. Но он не смог. Струсил. Оставил лишь шрам. А крупная ссора с Элли оказалась последней каплей. Он вдыхает и ненадолго задерживает дыхание. С горечью осознает, что по щекам стекает по одной крупной слезе, змейками оставляя стягивающие влажные дорожки. Уже почти нажав на спусковой крючок, он слышит крик, до боли знакомый. Элли. Столько ему мерещилось ее голоса, что он бы скорее поверил, что реально поехала крыша и он стал слышать свои мысли отчетливее. Может, это перед долгожданной смертью пронеслось у него в голове вместо всей жизни, как это обычно представляют. Но он бы не поверил, что это реально. Элли ворвалась в комнату и захрипела, срываясь на отчаянный крик. Она увидела в окне его силуэт, когда проходила к своему гаражу. Внутри все оборвалось, голова закружилась, а ноги стали ватными. Увидела его широкую спину, в которую она всегда тыкалась и смешно ругалась, когда шла на вылазках за Джоэлом и тот резко тормозил. Та спина, которой он закрывал Элли, защищая ее от любых недоброжелателей. Тогда девушку жутко бесило, что она не может постоять за себя, но сейчас было невероятно страшно потерять Миллера. Плевала она на обиду, он ей все равно был и остался дорог навсегда. Его запах и присутствие въелось в подкорку. Девушка влетает в него со всей дури и, не рассчитав силы, выбивает из ослабевшей руки пистолет. Ее трясет. Да что там трясёт, колотит, как при лихорадке! — Ты че творишь?! — скорее не вопрос, а самый настоящий наезд. Она кричит и стискивает зубы, чувствуя, как предательские слезы — показатель слабости, стекают горящими струями одна за другой из глаз. Когда Элли отлетела, то больно ударилась затылком об угол стола. Однако это сейчас неважно по сравнению с происходящим. Миллер шипит и потирает руку, осев на пол у дивана. Эта девчонка ее чуть не вывихнула здоровенному мужчине. Ему стыдно поднять взгляд, ему не хочется что-либо говорить. Теперь он ещё большее разочарование в её глазах. — Джоэл! Ты сдурел! Ты... Окончательно свихнулся! Чёртов старикан! Ты... Ты... Хоть понимаешь, чем это чревато? Как мы без тебя? Джоэл, как мы без тебя?! — она теряет контроль над собой с каждым словом, и на её искривленном от плача и ярости лице виднеется целый град крокодильих слез, стекающих к подбородку. У неё начинается истерика. Слова теряют смысл и становятся бессвязными, бесформенными. Пользуясь тем, что сидит близко, она несильно толкает его в грудь. — Я без тебя не смогу! Джоэл замирает. Он думал, что его мир рухнул, что она окончательно возненавидела Джоэла, как самого худшего врага. Но, кажется, по крупинке всё стало восстанавливаться. Медленно, но верно... Она дорожит им. Видя, как Элли заносит, Миллер смелеет и сгребает ее в охапку, сильно прижимая к груди. Гладит по волосам, чувствуя, как она ещеьслабо стучит кулаком в его плечо и воет, но затем обмякает и затихает, уткнувшись носом в складки рубашки. Ткань от слёз тут же намокает. Прорвало. Столько лет держав в себе эмоции, Уильямс наконец выплеснула их в обществе самого доверенного лица. Он продолжает гладить её по голове и спине, бормоча что-то несвязное и вставляя через каждое слово своё убогое «извини» и «прости». Что он сейчас бы натворил? Старый дурак. Он так просто оставил бы эту девушку, ещё не начавшую ценить то, что имеет, снова сиротой? Как только она обрела счастливую жизнь? Это эгоизм. — Я обещаю, что всегда буду рядом. Хочешь — обижайся, ненавидь меня.. — хрипло, дрожащим голосом пробормотал он, наклонился и потерся носом о ее макушку, вдыхая и прикрывая глаза. — Я больше не оставлю тебя, клянусь. — У тебя старческий маразм, я тебе не верю, — через пару мгновений она зашевелилась и шмыгнула носом, подав долгожданные признаки того, что вернулся здравый рассудок и привычные подколы. Тем не менее, Джоэл готов дать руку на отсечение, что почувствовал, как Элли слабо улыбнулась, ткнувшись в его шею. Она простила его? Неясно. Тем не менее, он счастлив был хотя бы обнять ее впервые за столько лет сплошной тёмной полосы.