Мой идеальный пациент

Темнота не была пустой. Адам стоял посреди нее, чувствуя под ногами твердый камень, древний и... теплый. Воздух здесь пах иначе, чем в кабинете на Харли-стрит. Здесь пахло специями, сухофруктами, чем-то сладким и терпким одновременно, отчего слюна набегала быстрее, а в груди разливалось странное тепло. — Где я? — спросил он вслух. Голос не отозвался эхом. Темнота просто проглотила слова, переварила и ничего не вернула. Адам сделал шаг вперед, потом еще один. Камень под ногами был приятно тёплым, будто солнце нагрело его за долгий день и теперь он отдавал это тепло в босые ступни. Босые? Адам опустил взгляд и увидел, что действительно стоит босиком на каменных плитах, одетый в легкие белые одежды, похожий на невесомый лен, который колыхался от малейшего движения воздуха. — Это сон, — сказал он себе. — Просто сон. Но сон не чувствовал себя сном. Он чувствовал себя реальностью, только более плотной, более настоящей, чем та, в которой Адам провел последние полгода, глядя в пустой экран и слушая стук собственного сердца. Впереди замаячил свет. Адам пошел на него, и темнота расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. С каждым шагом запахи становились сильнее — к корице примешался шафран, к шафрану жженый сахар, а потом добавилось что-то еще, мускусное, тяжелое, отчего вдруг пересохло в горле. Свет оказался аркой. Адам вышел из темноты и зажмурился от того, как ярко ударило солнце. Когда глаза привыкли, он увидел перед собой восточный базар. Не туристическую подделку, не декорацию для фильма, а настоящий, живой рынок где-то в глубинах Азии или Ближнего Востока. Узкая улочка тянулась между прилавками, заваленными товарами. Тут были горы специй — желтых, красных, коричневых, даже фиолетовых, от которых рябило в глазах. Тут были связки сушеных перцев, свисающие с крюков, и ожерелья из инжира, и пирамиды сладостей, облепленных пчелами. Тут были медные подносы, чеканные кувшины, и шелка таких расцветок, какие Адам видел только на картинах прерафаэлитов. И люди. Базар гудел голосами. Торговцы зазывали покупателей на гортанном наречии, которое Адам не понимал, но почему-то мог разобрать отдельные слова. Женщины в пестрых платках перебирали ткани, мужчины в длинных рубахах торговались, размахивая руками. Где-то кричал осел, где-то плакал ребёнок, а где-то смеялись так заразительно, что Адам невольно улыбнулся. Он пошел вдоль прилавков, разглядывая товары. Его пальцы сами тянулись к шелкам и они оказывались такими мягкими, что хотелось прижать их к лицу и вдохнуть запах. Краски здесь пахли тоже — охра пахла глиной, а лазурит морем. — Господин, купи халву! Сладкая, как поцелуй гурии! Адам обернулся на голос. Торговец с седой бородой протягивал ему кусок чего-то липкого, янтарно поблескивающего на солнце. Адам взял и откусил. Халва таяла во рту, рассыпалась на сладкие крупинки, и в ней чувствовался фисташковый привкус, от которого закружилась голова. — Сколько? — спросил Адам, но торговец уже отвернулся к другому покупателю, словно Адам стал невидимкой. Он пошел дальше, жуя халву, чувствуя, как липкая сладость обволакивает язык и нёбо. Базар становился все плотнее, все люднее. Плечи задевали прохожие, кто-то толкнул и сразу извинился на непонятном языке, но Адам не чувствовал раздражения. Наоборот, ему нравилось растворяться в этой толпе, быть частью чего-то живого и дышащего. Потом он услышал смех. Смех был низким и чуть хрипловатым. Он пробивался сквозь базарный гомон, как басовый инструмент сквозь шум оркестра, точно не заглушая, но задавая тон. Адам повернул голову туда, откуда шел звук, и увидел арку, уходящую в тень. В тени стоял человек. Адам не мог разглядеть его лица — свет бил со стороны базара, оставляя фигуру в глубоком силуэте. Виден был только контур его высоких плеч, прямой спины, руки, поднесенной ко рту (курит? ест?), и глаза как две темные точки, которые, Адам чувствовал это каждой клеткой кожи, смотрели прямо на него. Сердце забилось быстрее. Адам сделал шаг к арке, потом еще один. Толпа расступалась перед ним, будто тоже чувствовала, что там, в тени, происходит что-то важное. Запахи специй смешались с другим запахом, тем самым мускусным, тяжелым, от которого пересохло в горле. Теперь Адам понял, что это за запах. Так пахнет мужчина. Кожа, нагретая солнцем и еще чем-то неуловимым — может быть, дорогим одеколоном, а может, просто феромонами, от которых у животных сносит крышу. Адам шагнул под арку. Тень накрыла его, как вода. Глаза привыкали к полумраку несколько секунд, и когда они привыкли, Адам увидел, что под аркой никого нет. Только каменная стена, выщербленная временем, а на земле недокуренная сигарета, тонкая, с золотым ободком у фильтра. Она еще дымилась. Адам нагнулся, подобрал ее, поднес к губам и... затянулся. Вкус табака смешался с привкусом чьих-то губ, и от этого всё сжалось в тугой узел внутри. Адам закрыл глаза и вдохнул дым глубоко, до самого низа легких. Голова закружилась сильнее, то ли от никотина, то ли от чего-то другого. Когда он открыл глаза, он стоял на пороге арки, но с другой стороны. Базар исчез. Вместо него был пустынный двор, залитый солнцем, а посреди двора каменное ложе, застеленное шелками и подушками. И человек. Теперь Адам видел его лицо. Высокие скулы, смуглая кожа, темные глаза с поволокой, черные волосы с проседью на висках. Он лежал на подушках, опираясь на локоть, и смотрел на Адама в упор. На нем была только легкая белая рубаха, расстегнутая почти до пояса, открывающая смуглую грудь с редкими темными волосами. — Ты пришел, — сказал человек. Голос был низким, с той самой хрипотцой. — Ты ждал меня? — спросил Адам. Голос дрожал, и сейчас он ненавидел себя за эту дрожь. — Давно. Человек протянул руку. Жест был медленным и плавным. Адам смотрел на эту руку, на эти длинные пальцы со смуглой кожей, на безымянном пальце котором было тяжелое серебряное кольцо с черным камнем — и понимал, что не может не подойти. Он сделал к нему шаг и он оказался настолько огромным, что сразу же оказался у каменного ложе. Подушки мягко приняли его колени, когда он опустился на него рядом с человеком. Запах, тот самый мускусный и тяжелый, ударил в ноздри, и Адам почувствовал, как кровь приливает к... паху. — Как тебя зовут? — спросил Адам. — Ты и так это знаешь. — Доктор... Бирали? Уголки губ дрогнули в улыбке, но не ответили. Пауза повисла в воздухе, когда Бирали смотрел на Адама не отрываясь, и под этим взглядом хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли раздеться догола. — Чего ты хочешь? — спросил Бирали. Адам открыл рот, чтобы ответить что-то умное, что-то подобающее ситуации, но слова застряли в горле. Потому что правда была слишком простой и слишком постыдной. — Тебя, — выдохнул он. Улыбка стала шире. Бирали медленно, очень медленно поднял руку и коснулся лица Адама. Пальцы были горячими и шершавыми на кончиках. Они прошлись по скуле, спустились к подбородку, остановились на нижней губе и чуть на неё надавили. — Открой рот. Адам подчинился. Палец скользнул внутрь, провел по языку, и Адам зажмурился от остроты ощущения. Во рту взорвался вкус соли и еще чего-то, может быть, той самой халвы, а может быть, просто вкус мужской кожи. Он обхватил палец губами, водил языком по подушечке, по костяшке, по ногтю, чувствуя, как его собственный член упирается в ткань легких штанов, как все тело превращается в один большой оголенный нерв. Бирали смотрел на него сверху вниз с выражением, которое невозможно было прочитать. В темных глазах плясали золотые искры — отражение солнца или золотого кубка, наполненного вином. — Хорошо, — сказал он наконец и вынул палец. — А теперь... Раздевайся. Адам не заставил себя просить дважды. Он стянул через голову легкую рубаху, отбросил ее в сторону и медленно спустил штаны. Под ними ничего не было. — Ложись, Адам. Райт лег на спину, глядя в небо и замечая, что оно было неестественно синим, каким бывает только во сне или на картинках. Шелк под спиной был прохладным, приятным. Бирали навис над ним, закрывая солнце, и в его тени Адам почувствовал себя в безопасности. — Ты... Такой красивый, — сказал Бирали, проводя рукой по груди Адама, по животу, а затем останавливаясь у паха. — Ты знаешь это? — Нет... — Значит, я буду это говорить до тех пор, пока ты не ответишь "да". Его пальцы сомкнулись на члене, и Адам выгнулся дугой, закусив губу, чтобы не простонать от удовольствия. Бирали двигал рукой медленно, мучительно медленно, изучая реакцию Адама, как музыкант изучает новый инструмент. — Смотри на меня, Адам, — приказал он. Райт открыл глаза. Доктор смотрел на него в упор, не отрываясь, и под этим взглядом Адам чувствовал, как тают последние барьеры. Рука двигалась быстрее, большой палец надавливал на головку, размазывал выступившую смазку, и Адам уже не мог сдерживать никакие звуки. — По... Пожалуйста, — выдохнул он. — Что "пожалуйста"? — Я... я хочу... — Я знаю, чего ты хочешь, Адам. Бирали наклонился и поцеловал его. Губы были такими же горячими и требовательными, как и его руки. Язык проник в рот, встретился с языком Адама, и это было так приятно, что Адам чуть не кончил прямо там, на этих шелках. Он зарылся пальцами в черные волосы мужчины и те оказались мягче, чем он думал, потом притянул его ближе, целуя жадно, кусая губы, чувствуя привкус крови и табака. Бирали отвечал с той же страстью, и их тела терлись друг о друга, горячие, влажные от пота под палящим солнцем. — Повернись, — прошептал Бирали в губы. Адам перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как Бирали ложится сверху, как его вес прижимает к ложе, и как его член упирается между ягодиц. Внезапный страх кольнул где-то в затылке, ведь это было слишком быстро, слишком... но страх утонул в волне желания, накрывшей с головой. — Ты хочешь? — спросил Бирали, и в голосе его не осталось приказных ноток, лишь мягкий, уточняющий только вопрос. — Д-да... — Скажи это, Адам. — Я... хочу. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты... пожалуйста. Смазка была прохладной — Бирали взял её из кубка, где недавно плескалось вино — и пальцы, скользнувшие внутрь, были прохладными тоже. Адам застонал в подушку, раздвигая ноги шире, принимая в себя сначала один палец, потом два, а затем и три. Они двигались внутри, растягивая, подготавливая, находя ту точку, от которой темнело в глазах. Адам уже не сдерживал звуков — он выл в подушку, царапал шелк, умолял продолжать или прекратить, он сам не знал чего хочет. И когда Бирали наконец вошел в него, с губ Адама сорвался крик. Боль смешалась с наслаждением так тесно, что невозможно было отделить одно от другого. Член входил медленно, дюйм за дюймом, и каждый дюйм отдавался в позвоночнике странными вспышками. Мужчина наклонился к нему, прикусил мочку уха, зашептал что-то на непонятном языке — гортанном, певучем, отчего мурашки бежали по коже. — Шшш, — прошептал он наконец по-английски. — Расслабься. Ты можешь доверять мне, Адам Райт. Адам не торопясь расслабился и тогда Бирали начал двигаться. Ритм был сначала медленным, глубоким, почти невыносимым. Адам чувствовал каждый миллиметр члена внутри себя, чувствовал, как головка задевает простату, как пот капает с груди Бирали на его спину. Он раздвинул ноги еще шире, подаваясь назад навстречу каждому толчку, и Бирали одобрительно зарычал. Ритм ускорился и мужчина начал толкаться в него жестко, до основания, так, что Адам ловил ртом воздух, пытаясь не захлебнуться собственными стонами. В моменте он подумал, что ещё ни разу не видел настолько яркого эротического сна, настолько, что чувствовал каждое колебание воздуха в виде чужого дыхания на своей коже. Адам задрожал. Его длинные волнистые волосы падали на шёлковые подушки, щекотали плечи, липли к его взмокшей шее. Рука Бирали убрала их в сторону и его губы легли на оголенную кожу, целовали, но не оставляли за собой следы. Движения внутри опаляли. Воздух становился жарким, невыносимым, хотелось, чтобы их окатило приятной прохладной водой. И тогда он почувствовал, как его член заныл, попросил о ласке. Бирали будто почувствовал это. Обхватил ствол пальцами, сжал, сделал резкое движение вперед и... Этого хватило. Адам кончил с громким стоном, спустив семя по шелку, сжимаясь вокруг члена Бирали так сильно, что тот застонал сквозь зубы и толкнулся еще несколько раз, изливаясь внутрь. Они лежали, тяжело дыша, сплетенные телами. Бирали поцеловал Адама в плечо, в шею... В сухие от частого дыхания губы. — Ты мой, — прошептал он прямо в них. Адам хотел ответить, но вдруг почувствовал, что проваливается в темноту, на этот раз пустую, без запахов и звуков. Он падал, падал, падал... И проснулся. Адам открыл глаза и зажмурился от серого света, сочившегося сквозь шторы. Несколько секунд он просто лежал, пытаясь понять, где находится и который час. Тело было тяжелым, расслабленным — таким оно не было месяцы, да наверное никогда за последнее время. Он чувствовал, как мышцы по очереди отпускают напряжение, как мозг медленно выплывает из глубокой, непроглядной темноты. Кто-то говорил ему, что здоровый сон это как наркотик и теперь Адам понимал, что имелось в виду. Просыпаться после такого сна хотелось еще и еще, как тянуться за второй дозой. Он спал, действительно, черт возьми, спал... Адам перевернулся на спину и уставился в потолок. Сердце билось ровно и спокойно. Впервые за полгода он не проснулся от кошмара, не подскочил с колотящимся пульсом в три часа ночи. Он просто... выспался как нормальный человек. Как тот Адам, который существовал до всего этого дерьма с кризисом и бессонницей. Часы на тумбочке показывали время — 8:47. Восемь часов. Он проспал почти восемь часов. — Нихрена себе, — прошептал Адам. Он потянулся, чувствуя, как приятно хрустят суставы, как позвонки становятся на место после долгого лежания в правильной позе, и вдруг замер. В паху было мокро и липко. И этого нечто мокрого и липкого было очень, очень много. Адам опустил руку и коснулся нижнего белья. Ткань пропиталась влагой насквозь... Пропиталась спермой. Он кончил во сне, как мальчишка, впервые дорвавшийся до порнографии, как подросток, которому приснился первый эротический сон. — Охренеть, — выдохнул он и невольно улыбнулся. — Просто охренеть... Сон начал возвращаться обрывками, и чем дольше Адам лежал, тем ярче становились картинки. Базар. Жаркое солнце, хотя он понимал, что сейчас ноябрь и за окном Лондон, но во сне было солнце яркое, южное. Запахи. Он никогда не думал, что во сне можно чувствовать запахи, но здесь они были отчетливые, как настоящие. Корица, шафран, жженый сахар, что-то сладкое и липкое, отчего слюна набегала быстрее. Толпа. Люди в длинных одеждах, женщины в платках, торговцы, кричащие на гортанном языке, который Адам не понимал, но почему-то мог разобрать отдельные слова. «Халва», например. И еще «любовь». Или ему показалось? И человек в тени арки. Высокий, смуглый, с глазами, которые видели насквозь. Адам помнил, как подошел к нему, хотя ноги будто сами несли. Помнил, как тот протянул руку, помнил длинные пальцы, смуглую кожу... Помнил, как эта рука коснулась его лица. Адам помнил его руки на своем теле. Щеки вспыхнули. Адам прикрыл глаза рукой и тихо засмеялся. Смех получился нервным, сбивчивым, но в нем было столько облегчения, сколько Адам не чувствовал за последние годы. — Ну ты даешь, старик, — сказал он сам себе. — Сто лет таких снов не было. Тело приятно ныло, как после хорошей тренировки, когда мышцы напоминают о себе каждым движением. — Умеешь же ты себя настроить, — хмыкнул он. Он встал с кровати, чувствуя, как приятно тянет низ живота, как отзываются мышцы бедер. Белье противно липло к коже — надо было в душ, срочно. Но сначала он подошел к зеркалу, просто чтобы посмотреть на свое лицо. Впервые за долгое время ему хотелось смотреть на себя. Из зеркала глядел помятый, но явно отдохнувший человек. Синяки под глазами никуда не делись, ведь за один день они не проходят, но взгляд был другим. Живым. Адам даже не помнил, когда в последний раз видел у себя такой взгляд. Может, в те времена, когда дописывал «Зеркальный лабиринт» и знал, что получается что-то стоящее. Он повернулся, разглядывая себя в профиль, и вдруг заметил на боку, чуть выше тазовой кости, синеватое пятно. Адам замер, приблизился к зеркалу вплотную. Синяк был небольшой, с двухфунтовую монету, но отчетливый и свежий. Адам нажал на него пальцем — больно. — Откуда? — спросил он свое отражение. Память услужливо подсунула картинку: во сне человек — Бирали, теперь Адам мог назвать его по имени, потому что это точно был он, — сжимал его бедра, когда входил в него. Пальцы впивались в кожу, удерживая на месте, не давая вырваться или, наоборот, притягивая ближе. — Да ну бред, — сказал Адам вслух. — Приснится же такое. Он еще раз осмотрел себя со всех сторон, поворачиваясь перед зеркалом. На внутренней стороне бедра нашелся еще один синяк — поменьше, бледнее, едва заметный синеватый отпечаток и... все. Больше ничего. Ни крови, ни укусов, ни засосов на шее, ни царапин на спине. Только эти две отметины, которые можно было списать на что угодно, мол, неудачно повернулся во сне или задел край тумбочки... Адам выдохнул с облегчением. — Псих, — сказал он себе. — Ты просто псих с богатой фантазией. Он стянул испачканное нижнее, брезгливо поморщился и бросил их в корзину для белья. Потом подумал и достал обратно, ведь будет лучше его замочить, а то засохнет и не отстирается. Отнес в ванную, сунул в раковину с холодной водой и только потом залез под душ. Горячая вода лилась по телу, смывая липкость и остатки сна. Сердце колотилось где-то в горле, но холод помогал — возвращал в реальность, напоминал, что за окном ноябрь и Лондон, а не солнечный базар. — Вот так-то лучше, — пробормотал он, выключая воду. Завернувшись в полотенце, он вернулся в комнату, сел на край кровати и взял телефон. Там было пропущенное сообщение и три звонка — все от Оливера. Адам поморщился. Оливер не умел ждать, когда волновался. Прежде чем он успел набрать номер, телефон зазвонил снова. Экран засветился именем его друга. Адам принял вызов. — Ну? — без приветствия рявкнул Оливер в трубку. — Я уже думал, ты там того, в кому впал или руки на себя наложил. Почему не отвечаешь? — Доброе утро, Оливер. — Адам откинулся на подушки, чувствуя, как полотенце сползает с бедер. — Я спал, если ты не знаешь. Пауза. Оливер явно переваривал информацию. — Спал? — переспросил он наконец. — В смысле спал? Ты? В восемь утра? — В восемь утра я еще спал, да. Проснулся без десяти девять. Проспал восемь часов, Оливер. Впервые за полгода. Новая пауза. Потом Оливер выдохнул, явно с облегчением. — Твою мать, Адам. Ты меня до инфаркта доведешь. Давай рассказывай! — Что рассказывать? Пришел, лег в кресло, он сказал закрыть глаза, я закрыл. Очнулся через два часа и все. А ночью проспал восемь часов. Его техника... работает. — И это все? — разочарованно протянул Оливер. — Никаких тебе тайн подсознания, никаких скелетов в шкафу? — А тебе лишь бы скелеты, — хмыкнул Адам. — Нет, никаких скелетов. Только... сон. — Какой сон? Адам замялся. Рассказывать Оливеру, что ему приснился эротический сон с его новым психотерапевтом? — Обычный, — сказал он как можно более равнодушно. — Яркий, цветной. Давно таких не было. — О чем? — О базаре. Восточном, кажется. Специи, ткани, солнце, всё такое... Оливер фыркнул. — Ну и сны тебе снятся, писака. Людям нормальным секс снится, машины там, а тебе — базар. — Я тонкая творческая натура, — усмехнулся Адам. — Ты идиот, который забывает есть. Кстати о еде. Ты завтракал? — Собираюсь. — Врешь. Иди готовь сейчас, я слышу по голосу, что ты даже на кухню не зашел. Давай, давай, шевелись. И не забудь сходить к этому чудо-доктору снова. Если он тебе сон вернул, пусть дальше лечит. Может, и книгу допишешь. — Допишу, — пообещал Адам. И сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. — Вот и отлично. Звони, если что. И давай ешь, твою мать! Оливер отключился. Адам посмотрел на телефон, покачал головой и отложил его в сторону. Потом встал, прошел на кухню и открыл холодильник. Пусто, как всегда. Засохший сыр, бутылка кетчупа, полпачки йогурта с истекшим сроком годности и протухшие овощи. — Надо в магазин, — сказал он вслух. Быстро оделся в джинсы, свитер, пальто, надел ботинки и вышел из квартиры. Лифт спустил его на первый этаж, и холодный лондонский воздух ударил в лицо, заставив поежиться и застегнуть пальто на все пуговицы. Магазинчик на углу работал с раннего утра, довольно маленький и тесный. Адам взял корзину и побрел между стеллажами, кидая туда первое, что попадалось под руку: молоко, хлеб, яйца, сыр нормальный, а не засохший, фрукты, йогурт свежий. Он уже подходил к кассе, когда взгляд упал на полку со сладостями. Шоколадки, печенье, мармелад, вафли... И в самом углу — небольшая упаковка с надписью «Tahini Halva». Адам замер. Халва. Во сне торговец на базаре протягивал ему кусок халвы, янтарно поблескивающий на солнце, липкий и сладкий. Он откусил кусочек и вкус растекся по рту — фисташки, мед, кунжут, что-то ещё, такое восточное и необычное. Рука сама потянулась к полке. Адам взял упаковку, повертел в руках. Производство Турция. Импортировано в Великобританию. Самый обычный продукт, который можно купить в любом лондонском магазине. Он положил халву в корзину и пошел к кассе. Дома, разобрав покупки, он первым делом вскрыл упаковку. Халва пахла так же, как во сне или нет? Адам отрезал кусок, положил в рот, закрыл глаза. Вкус был... Не таким. Сладким, жирным, и до тошноты приторным. Не то. Совсем не то, что во сне. Во сне халва таяла на языке, рассыпалась на миллион сладких крупинок, и из-за неё ты мгновенно чувствовал на себе теплое солнце. И пальцы Бирали, касающиеся его губ. Адам открыл глаза, прожевал халву и запил чаем. — Хватит, — сказал он себе. — Хватит уже. Но рука сама потянулась к телефону. Он открыл контакты, нашел номер клиники и его палец завис над кнопкой вызова. Зачем он хочет позвонить? Узнать, не снятся ли другим пациентам такие же сны? Или просто... услышать этот голос снова? Телефон зазвонил сам. Райт вздрогнул и едва не выронил аппарат. На экране высветилось: Клиника Бирали. — Алло? — голос сел, пришлось откашляться. — Мистер Райт? — приятный женский голос секретарши. — Доктор Бирали просил передать, что первый сеанс прошел успешно. Он хотел бы видеть вас послезавтра в то же время, чтобы закрепить результат. Подтвердите, пожалуйста. Адам молчал, глядя на свое отражение в темном экране телевизора. — Мистер Райт? Вы меня слышите? — Да, — выдавил он. — Да, я приду. — Отлично. До послезавтра. Значит, послезавтра... Быстрее бы настал этот день.