Производная от ненависти

Коридор университета вонял краской. Учебные занятия начались гораздо позже, чем ожидалось. То ли там что-то рухнуло, то ли трубу прорвало. Честно, мне было настолько всё равно, что даже сплетни не пыталась ловить краем уха. Почти неделю я проводила время со своими друзьями, изучая окрестности столицы. Москва была потрясающей. Гораздо круче моей избитой, предсказуемой, до дыр изученной деревни в Казахстане, где каждый куст знает тебя в лицо, а каждый второй считает своим долгом спросить, почему ты не замужем ещё? Что было лучше Москвы? Конечно же только ночная Москва. Огни города горели абсолютно везде, создавая невообразимый рай для глаз. Где-то выступали музыканты с хриплыми голосами и дешёвыми синтезаторами, где-то напивались школьники у круглосуточного мака и это было так охренительно искренне, что мне хотелось расплакаться. Всё было легче и живее. Наконец-то никаких запретов, никаких дурацких обязательств по статусам: не надо улыбаться соседке, не надо делать вид, что тебя волнуют чьи-то именины. Только свобода. Пьянящая, грязноватая, немного шумная, но свобода. Мне удалось выдохнуть тот самый затхлый воздух деревенских "а что люди скажут" и впервые за долгое время я наконец почувствовала, что не играю чужую роль. — Чё задумалась? — слегка подтолкнул меня Серёжа, — Всё никак нарадоваться не можешь? Я вновь оглянулась. Серёжа и Настя стояли рядом, давя тупые лыбы. Вот сучёныши. Посмотрела бы я на них: жили бы они в деревне под присмотром противных дядек, которые лезут с нравоучениями, когда ты пытаешься эстетично попить латте на веранде. У них бы мигом прошла эта столичная развязность. С ребятами я была знакома ещё до того, как переехала сюда. Так случилось, что мы познакомились в чате по видеоиграм. Это было где-то пять лет назад, тогда мне было четырнадцать, и я училась у себя в школе, а они тут, в Москве. Мы тогда перекидывались голосовыми до утра, обсуждали билды, тактики и тупые внутриигровые шмотки, за которые иногда отваливали невообразимые суммы денег. Кто бы мог подумать, что шутки о совместном поступлении в шарагу окажутся не шутками? Они угарали: "Приезжай, тут обычный раф стоит как твоя недельная норма карманных". А я, нет, не угарала. Во мне что-то перевернулось. Смесь злости, тоски по движухе и желания доказать всем, что в глуши можно заскучать до такой степени, что захочется задрючить ЕГЭ. Если честно, я никогда не горела желанием учиться. Школа была клеткой с золотой решёткой, вроде и не жалуешься, но дышать тяжело. Несмотря на это, я настучала по голове своим родителям, что очень хочу поступить в Москву. И, к моему удивлению, сквозь скрежет зубов отец оплатил моё обучение, но со своими условиями: поступаю я на прикладную математику и информатику, ведь без неё я никуда, миром правят точные науки, бла-бла-бла, цифры. К слову, математику я ненавидела до мозга костей, понять её было чем-то невозможным. Папа у меня простой: сказал алгоритмы, будут алгоритмы, хочешь ты этого или нет. Ну и, разумеется, если проваливаю первую сессию, собираю шмотки и отправляюсь домой. В ту самую деревню, к противным дядькам и их вечным советам что делать с жизнью. Так что эти двое с их тупыми лыбами даже не представляют, какой большой ценой мне даётся каждая минута здесь. — Да чё ты к ней пристал? Ты вспомни какие ужасы она нам рассказывала, что у них там в деревне творилось. — Да лан. Теперь-то все хорошо, и мы вместе, — Серёжа утешающе приобнял меня. — Ага, — уже с улыбкой на лице мы пошли в сторону аудитории. Настя что-то там говорила, что в этом году декан сменился. Мне было все равно, один хрен пахать как конь надо. — Да я говорю вам, у меня ж сестра выпустилась. Прошлый декан был золотцем, с преподами договаривался на автоматы, вот она и на лайте окончила. А про нового говорят, что она там уже списки на отчисление каждые три дня точит. — Да похер, — наконец сказала я. — Все они говорят одно и то же. "Отчислю, отчислю…" Может после пары в компы? — Давай! — оживлённо прокричал Серёжа. В отличии от него Настя была ещё той паникёршей, ну еще любила сплетни собирать, но тут не осуждаем. Аудитория 409. Не такая огромная как параллели, больше похожа на обычный школьный класс. Однако тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит мел в руках у девочки, которая что-то записывала на доске. А позже вошла она. Без привычного "здрасьте". Просто открыла дверь и воздух в аудитории стал плотнее прямо как перед грозой, будто бы ректор вошёл. Вроде как, тут он главный. Туфли на каблуках неприятно стучали по линолеуму. Серый брючный костюм, идеальная стрелка на брюках, губы сжаты в нитку. Взгляд оценивающе скользнул по аудитории. Волосы были собраны в пучок, в ушах серьги, кажется, с большим жемчугом. Выглядела она максимально непринуждённо, но доверия не внушала. — Фамилии с мест, — голос такой низкий, строгий, с какой-то картавостью. Все тут же зашумели, представляясь по имени и фамилии.— Стоп! — не с криком, а громким голосом. — Я не спрашиваю ваши имена, потому что мне они не нужны. Я выучу их по вашим долгам. Меня зовут Эвелина Карловна фон Берг. Запомните это с первого раза, записывать на доске не буду. Переспрашивать будете у своего деканата, которого у вас больше нет, потому что декан — я. — Женщина прошла к кафедре, положив руки. — Ваш устав теперь — математика. Ваш бог — математика. А я, — она слегка склонила голову, словно читая приговор, — всего лишь та, кто спросит вас по полной. И, поверьте, спрашивать я умею. Так разве с людьми разговаривают? Словно она не преподаватель, а надзиратель, который ведет этап заключённых в гитлеровский лагерь. И эта странная картавость, будто каждое слово с трудом вырывается из горла и врезается прямо в лоб. Жуть. Я ожидала самое стандартное приветствие: все по очереди встают, мило улыбаются, называют свои имена, обмениваются тупыми студенческими шутками. Но эта тётка даже не дала нам возможности сделать вид, что мы здесь желанные гости. Осадила блин всех одной своей надменной речью и тишина. Самое мерзкое, как она объяснила, что запоминать нас будет не по лицам или именам, а по двойкам. То есть для неё мы ещё даже не люди, а просто будущие пересдачи. Ещё и фамилия у неё, прям как из другой эпохи, фон Берг — немецкое, вроде? Проще уж по отчеству называть, чтобы не зазнавалась. Я чуть толкнула Настю. — Блин, реально какая-то палачка, щас на казнь отправит. — Девушка в красных очках! — голос преподавателя щёлкнул как хлыст. — Встаньте. — Я подскочила как уколотая тут же сняв очки. Рюкзак с грохотом упал со стула. Внутри всё моментально похолодело. — Ваша фамилия? — Р… Рахимова… — Рахимова, значит. — Карловна медленно подошла к моей парте. В нос тут же вдарил её холодный парфюм, (прямо как мои охолодевшие конечности) наверняка бешеных денег стоит. — Скажите, Рахимова, а вы всегда носите очки как аксессуар или сегодня просто день театральных костюмов? — У меня… минус три… — Минус три? — Карловна взяла очки со стола, поднесла к свету. — При таких диоптриях линзы должны быть толщиной с донышко бутылки. А тут… — Она улыбнулась. — Пустота. Вы издеваетесь надо мной или над своим зрением? — Я… Они мне нравятся, — еле выдавила я, до чего же эта тетка страшной была. Никогда прежде такого страха не ощущала. — Ваши вкусовые предпочтения меня не интересуют. — отрезала Карловна, возвращая очки на место. — Меня интересует, сможете ли вы разглядеть интеграл на доске или будете гадать, что там написано — формула или китайские иероглифы. — Она сделала паузу и добавила с ледяной вежливостью: — Завтра же принести нормальные очки или линзы. Иначе я решу, что вам математика не нужна. А решать за вас, что вам нужно — моя прямая обязанность как декана. — В аудитории кто-то хихикнул, я сжала кулаки. Сука. — Присаживайтесь, — будто отдавая приказы кивнула женщина. — И постарайтесь не привлекать больше внимания своей... экстравагантностью. Мне это мешает вести пару. Я тут же рухнула на стул, ощущая каждую бедренную кость своей костлявой задницей. Внутри всё кипело. Мразь. Первый день, а уже унижения. Да надо мной никогда так не издевались! Ни один препод в моей школе не позволял себе такого обращения. Ещё и прилюдно. Я снова услышала чье-то хихиканье и тут же обернулась, одаряя этого болвана презрительным взглядом. — А теперь, — Карловна повернулась к доске, взяла мел, — запишем тему: "Предел числовой последовательности и его свойства". И предупреждаю сразу: если кто-то не знает, что такое эпсилон-окрестность, может сразу идти забирать документы. Я не люблю объяснять дважды. Особенно тем, кто пришёл сюда демонстрировать очки, а не знания. Стерва. Сквозь скрежет зубов я начала записывать тему, Настя пыталась мне что-то там сказать, но боюсь, что если я отвечу, эта немка тут же устроит публичную казнь. Сбежала чёрт возьми с гитлеровского лагеря. Первая пара закончилась, а баронесса даже не разрешила нам пойти на заслуженный перерыв. Стоит тут со своим идеально выглаженным галстуком, придушить бы её. Сижу тут, как приклеенная, руки дрожат, записываю этот чертов предел, а перед глазами не доска, а ее холеная шея. Интересно, она скрипит, когда поворачивается? И ведь никто не вступился. Все сидят, притихли, мышки серые, только слышно, как ручки по бумаге скребут, словно согласны, словно им тоже понравилось, как эта старая грымза меня отчитала. Сколько там Настя сказала ей лет? Тридцать четыре? В мои девятнадцать, это, конечно, почти пенсия, но если уж быть с собой честной до конца, старухой она не выглядела. Вообще. Фигура загляденье, костюм будто бы дизайнерский, ни одной складочки. У такой бы поучиться, как себя подавать, а не орать на нее мысленно. Бред. Полный бред в голове. Вместо математики, сплошная криминалистика. Надо записывать. Предел, последовательность, эпсилон... Какой там эпсилон, когда в груди всё колит? Я обвела взглядом аудиторию, задержавшись на затылке того парня, что хихикал. Волосы сальные, рубашка мятая. Тоже мне, критик нашелся. Я улыбнулась уголками губ, мысленно представляя, как лет через десять войду в эту аудиторию, но не как студентка, а как проверяющая. Ну или как спонсор, или вообще новый ректор. Ладно, ректор это слишком. И эта самая фон Берг будет стоять передо мной, поправляя свой галстук и заискивающе улыбаться: "Рахимова, ой, простите, уважаемая..." А я только посмотрю на нее сквозь эти самые очки и скажу идеально выточенным голосом: "Ваш галстук, фон Берг, он ужасен, снимите, это мешает мне... Находиться с вами в одном помещении". Я едва не хихикнула вслух от этой картины. Ладно, мечты мечтами, а интегралы сами себя не выучат. Я опустила голову и принялась записывать. Чётко, аккуратно, каждую чёрточку. Пусть подавится моим прилежанием.

***

Вечером, в общаге на кухне уже кипели бурные обсуждения со стороны друзей и ещё каких-то одногруппников, в лице одного я узнала того самого чёрта, который угарал надо мной. Видимо увидев мой взгляд, он предпочёл поспешно уйти. Ну и катись, вообще видеть твою рожу не хочу. — Ками, может реально линзы купишь? Так то чё мучаться сидеть, щурится постоянно. — Они неудобные, — обидчиво буркнула я, наливая себе колу из холодильника. — Да и ты вообще слышал, что она сказала? "Экстравагантность" ей мешает! Это звучит так же как и расизм. — Да не, не преувеличивай. — Да я завтра назло в этих же очках приду. Пошла она нахер, будет выеживаться — пожалуюсь, вот и всё. — И вылетишь, — спокойно перебил Серёжа. — Батя из Казахстана прилетит, знаешь что скажет? "Я тебя в Москву учиться послал, а ты декана на хуй посылаешь?". Не, не катит. Я тут же замерла на месте и поняла, что Серёжа был абсолютно прав в своей жёсткой и нелицеприятной формулировке, потому что папа для меня это действительно святое и единственное, ради чего я всё ещё держусь и не сдаюсь. Если он вдруг узнает, что его единственная дочь вылетела с первого курса с позором и треском из-за глупого и совершенно никчёмного конфликта с деканом, даже не дойдя до первой в своей жизни сессии и даже не попытавшись ничего исправить. У меня внутри всё моментально сжалось в один тугой и болезненный комок, который застрял где-то между грудной клеткой и горлом, напрочь отказываясь рассасываться. Я мгновенно представила его лицо в мельчайших подробностях, как если бы он стоял сейчас прямо передо мной. Не злое и не разъярённое, нет, папа никогда в жизни не кричал на меня и не повышал голос, сколько бы я ни косячила и сколько бы поводов ему ни давала. Хуже, гораздо хуже и невыносимее всего на свете. Я представила его глубоко и бесконечно разочарованное лицо с этой его вечной и неизменной усталой складкой между бровей, которая появлялась каждый раз, когда я его подводила и не оправдывала возложенных на меня надежд. Он всегда молчит и ничего не говорит, когда расстроен и обижен, просто смотрит на меня своими добрыми глазами и молчит, от этого пронзительного и тихого молчания в тысячу раз больнее и мучительнее, чем от любого самого громкого крика или от самой жестокой порки. Нет-нет-нет, только не это. Я не могу допустить подобного исхода и не имею права так с ним поступить. Я глубоко и судорожно вздохнула, пытаясь успокоить сбившееся дыхание, тут же чувствуя, как предательски и неумолимо защипало в носу, предупреждая о подступающих слезах. Только не реветь сейчас и не раскисать, взять себя в руки и думать. Я медленно подошла к холодному окну и уставилась на далёкие ночные огни, рассыпанные по тёмному городу как горсть светящихся бусин, и в моей голове начал понемногу созревать дерзкий и отчаянный план. — Ладно, — сказала я тихо, но с такой непоколебимой и стальной твёрдостью, которой сама от себя не ожидала, — я сделаю по-другому и не пойду у неё на поводу. Я выучу её чёртов и проклятый матан так хорошо и досконально, что она просто обделается от удивления и не поверит своим глазам, я сдам эту сессию лучше всех в группе и утру ей нос. И вот тогда, когда всё будет кончено, я сама приду к ней в кабинет, в этих красных очках, скажу ей прямо в лицо с самой наглой и торжествующей улыбкой: "Ну что, Эвелина Карловна, теперь-то я всё вижу наконец". Посмотрим ещё, кто кого и кто выйдет победителем из этой войны. Настя одобрительно хмыкнула и стукнулась мне кружкой с остывшим чаем, в её глазах заплясали весёлые и озорные искорки, она явно оценила мой внезапный боевой настрой по достоинству. — Месть через отличную учёбу и безупречно сданные экзамены, это оригинально, ты прямо как героиня какого-нибудь старого подросткового фильма про школьных дебилов, которые в конце побеждают зазнавшихся королев бала с помощью учебников и силы воли, честное слово. — Заткнись и не порти мне момент своими шутками, — буркнула я в ответ и беззлобно толкнула её локтем в бок, но в моих глазах уже загорелся тот самый опасный и хорошо знакомый всем азарт, который обычно не предвещал ничего хорошего для того, на кого он был направлен. — Она у меня ещё попляшет и пожалеет о каждом своём слове, о каждом косом взгляде в мою сторону.

***

Две недели, две полные и насыщенные недели, которые Камилла провела в каком-то полубредовом и лихорадочном состоянии, разрываясь между учёбой, бесконечными мыслями, за эти четырнадцать дней она ни разу не позволила себе сорваться и всё бросить. Камилла до сих пор была здесь и не собиралась никуда уезжать, как бы тяжело ей ни приходилось и как бы ни было велико искушение сдаться, от этого осознания ей становилось одновременно и горько, и радостно. Камилла лежала на холодном и жёстком полу общажной комнаты, раскинув руки в стороны и полностью распластавшись по линолеуму, бездумно смотря в белый и давно не крашенный потолок с длинной извилистой трещиной в самом углу. Ей вдруг ни с того ни с сего подумалось, что эта самая трещина при определённой фантазии подозрительно напоминает график какой-то замысловатой и сложной функции, которую они совсем недавно проходили на парах, и что она теперь даже в самых обычных и бытовых вещах видит вездесущую математику. Уперевшись покрасневшими и уставшими глазами в разложенный перед собой учебник по математическому анализу, она смотрела на ряды формул и теорем, словно пытаясь загипнотизировать их и заставить волшебным образом уложиться в голове без лишних усилий и зубрёжки. Рядом с ней на кровати сидела Настя, которая щёлкала задачки из сборника как семечки, даже не напрягаясь и не заглядывая в шпаргалки, это вызывало у Камиллы смешанное чувство восхищения и глухого раздражения. Вот ведь как странно устроена жизнь, Настя волновалась перед сессией больше всех и переживала так, будто от этого экзамена зависела судьба всего человечества, а на деле оказалось, что она шарит в математике гораздо лучше большинства их одногруппников и может спокойно всё сдать на отлично. — Слушай, — наконец прервала вечное молчание Камилла, Настя тут же встала со стула и лениво подошла к ней. — А вот эта херня, — девушка указывала на одну из формул, которая выглядела как реальная китайская грамота. — Она откуда берётся? Тут же написано предел, а там какой-то эпсилон вылез. Он чё, с неба рухнул? Настя усмехнулась, пододвигаясь ближе. — Камилла, мы это на первой лекции разбирали. Эпсилон — это произвольное малое число. Ты выбираешь его сама. — Зачем? — Чтобы доказать, что предел существует. — Но он же существует! Зачем его доказывать, если он есть? Настя закрыла лицо руками. — Ты меня сейчас в могилу сведёшь. Слушай: представь, что ты должна попасть в яблочко. — Представила. — И вот ты стреляешь. Тебе говорят: "Покажи, что ты можешь попасть в круг радиусом один сантиметр от центра". Ты попадаешь. Тебе говорят: "А теперь в полсантиметра". Ты попадаешь. Тебе говорят: "А теперь в миллиметр". Если ты можешь попасть в любой, самый маленький радиус — значит, ты умеешь стрелять. Эпсилон — это этот радиус. Чем меньше эпсилон, тем точнее ты должна стрелять. Поняла? Камилла сидела минуту, переваривая. Потом лицо её просветлело и она заулыбалась: — Ты гений! Зачем волновалась насчёт декана если такая умная, а? Вот почему эта немка так не объясняет то. Я уверена если у нее спросить что, она скажет, что это самая очевидная вещь. — Для неё очевидно. Она вообще не понимает, как можно этого не понимать. У неё мозг по-другому устроен. — Да она холодная как лёд. Ладно, поможешь мне ещё с одной? — умоляюще заморгав глазами, в ответ она получила тяжёлый вздох подруги. Всего один жалкий и несчастный пример за целых полчаса непрерывных и изматывающих мучений, которые она провела, сгорбившись над тетрадью и до дыр затирая ластиком одни и те же строчки с ошибками, это был её сегодняшний потолок и предел возможностей. Камилла скосила ревнивый и немного завистливый взгляд в сторону кровати, за то же самое время спокойно и без видимых усилий прощёлкала штук пять аналогичных заданий, даже бровью не поведя и не отрываясь от параллельного скроллинга ленты в телефоне. Сидит теперь довольная и расслабленная, лениво листает свой конспект с таким самодовольным и безмятежным видом, будто она только что с блеском победила на международной математической олимпиаде и теперь просто отдыхает в ожидании заслуженной золотой медали. — Кажется, я обречена, — проговорила она, смотря в потолок. — Всего один решённый пример за полчаса. Меня отчислят, нацистка лично подпишет приказ и будет улыбаться своей ледяной улыбкой, а папа... — Она не договорила, потому что мысль об отце снова сдавила грудь стальной завязкой, заставив вернуться в привычное положение отчаяния и грусти за свое собственное умение думать. Настя отложила конспект и свесилась с кровати, заглядывая в лицо подруги сверху вниз. Её блондинистые волосы смешно упали вперёд, обрамляя лицо, отчего Камилле почти захотелось засмеяться, но дело было не до смеха. Ситуация действительно была плачевной. Если бы существовала моментальная пересадка или хотя бы взаимствование одной из клеточек мозга, Камилла бы определённо предложила эту затею подруге. — Но ты ведь сама решила. — Ага! — шатенка тут же вскочила, — С твоей помощью. По сути ты все решила, объясняя каждую мелочь. — Главное стараться. — Мой гуманитарный мозг этого не выдержит. С чего вообще мой папа решил, что я должна учиться на ПМИ? Обычно девочек отправляют на художку там, дизайн, что ещё есть? — Думаю ты бы там тоже откинулась. Камилла прикрыла глаза, ей хотелось провалиться сквозь этот холодный пол, сквозь бетонные перекрытия, пролететь четыре этажа вниз и зарыться головой в землю где-нибудь под фундаментом. Подальше от пределов, производных и ледяного взгляда декана. Но вместо этого она заставила себя сесть, отчего костистая задница тут же заныла от жёсткого пола. Решительно поёрзав и устраиваясь поудобнее, она уставилась на подругу с тем самым видом, с которым шла сдавать ЕГЭ. Непременно жёстким и уверенным. — Ладно, давай еще один.

***

На следующей паре, которая состоялась через день, Эвелина Карловна вызывала студентов к доске одного за другим, строго следуя по списку в журнале и никому не давая поблажек. Среди группы нашлось несколько смельчаков, попытавшихся отказаться выходить и демонстративно заявлявших, что они не готовы, но молниеносно поставленная жирная двойка в журнал быстро и без лишних разговоров пресекала их дерзость, именно это слово с особым удовольствием употребила сама Карловна, комментируя происходящее. Вот так, одного за другим, прошёл целый десяток опозоренных и раскрасневшихся от стыда одногруппников, и очередь в журнале медленно, но неумолимо приближалась к восемнадцатой букве алфавита. Камилла сидела за своей партой максимально тихо и неподвижно, будто её вообще не существовало в этой аудитории и будто она просто растворилась в воздухе, по крайней мере ей отчаянно хотелось думать именно так. Она сложила руки перед собой и принялась лихорадочно молиться всем существующим богам, а точнее тем, которых успела вспомнить за эти короткие секунды, Аллаху, Иисусу, Будде и заодно Вишну на всякий случай, чтобы её, пожалуйста, не спросили именно сегодня и именно сейчас. Она вроде как с натяжкой, но всё же разобралась с этими проклятыми пределами на прошлых занятиях, однако вчерашний вечер она провела вовсе не за учебниками и не за оттачиванием навыков, а в компании Серёжи и Насти, которые устроили ей внеплановый сеанс отдыха и релаксации. Серёжа с таким жаром и убедительностью уверял её, что нужно обязательно отдохнуть и проветрить голову, чтобы не сойти с ума от мыслей о предстоящей паре с Фрау, что Камилла в конце концов поддалась этому соблазну и махнула рукой на всё. Отдых, как это обычно и бывает, безнадёжно затянулся аж до трёх часов ночи, теперь её голова была откровенно чугунная, а мысли ворочались в ней с трудом, словно сонные и неповоротливые осенние мухи. — Рахимова, — раздалось как гром среди ясного неба, — к доске. И конечно же Камилла в упор не могла заметить тот самый раздражённый и колючий взгляд, которым Эвелина Карловна сверлила её с кафедры на протяжении последних нескольких минут, потому что на ней по-прежнему были всё те же дурацкие красные очки без диоптрий, которые она упорно отказывалась снимать. Камилла медленно поднялась со своего места, чувствуя, как ноги становятся предательски ватными и слабыми, а сердце начинает колотиться где-то совсем близко к горлу, мешая нормально дышать. Её очки немедленно съехали на самый кончик носа, но поправить их не было никакой возможности, потому что руки уже дрожали так сильно, что она едва могла удержать в них мел, когда наконец взяла его с полочки. Эвелина Карловна стояла совсем рядом, сбоку от доски, сложив руки на груди в своём излюбленном жесте, и смотрела на неё с таким непередаваемым выражением лица, будто наблюдала за выступлением дрессированной обезьяны в цирке и заранее знала, что номер обречён на грандиозный провал. — Задание простейшее, Рахимова. Найдите предел функции при икс, стремящемся к двум. Дробь, в числителе икс квадрат минус четыре, в знаменателе икс минус два. Камилла уставилась на доску. Это даже не физика, где можно просто написать "Дано" и простоять до конца урока. Икс квадрат минус четыре... Это ж... разность квадратов? Да, точно! А внизу... Значит, сокращаем. Получается икс плюс два. Подставляем двойку... Четыре. Наконец она дописала решение и дрожащей рукой принялась выводить слово ответ. Четыре. Мел крошился, оставляя на доске неровную белую линию. Камилла отступила на шаг, чувствуя, как мелкая известковая пыль оседает на пальцах. В аудитории было тихо. Так тихо, что она слышала собственное дыхание, частое, поверхностное, словно у загнанного в угол зверька. Где-то сзади скрипнула парта, кто-то кашлянул в кулак, но все звуки казались приглушёнными, далёкими. Эвелина Карловна неторопливо поднялась с кафедры и направилась к доске, каблуки её чёрных лакированных туфель на тонкой шпильке застучали по старому деревянному полу размеренным и почти похоронным ритмом, от которого у Камиллы внутри всё похолодело. Женщина остановилась ровно в метре от доски и сначала её взгляд медленно и методично скользнул по исписанной мелом поверхности, от самой первой строки и до последней, оценивая каждую цифру и каждый знак с той дотошностью, которая была свойственна только ей одной. Затем она перевела глаза на застывшую у доски Камиллу и принялась изучать её с таким пристальным и тяжёлым вниманием, что девушка буквально физически почувствовала, как начинает уменьшаться в размерах, сжиматься и съёживаться под этим невыносимым взглядом. И тут она вдруг заметила то, чего не замечала раньше, заметила невольно, краем сознания и просто потому, что не могла заставить себя отвести глаза в сторону. У Эвелины Карловны были совершенно невероятные глаза — это открытие поразило Камиллу до глубины души. Не просто серые, как ей казалось раньше, а глубокие и многослойные, тёмно-серого оттенка, какой бывает у грозовых туч за мгновение до того, как они разразятся проливным ливнем и обрушат на землю всю свою мощь. В этой самой глубине, казалось, таилась одна только холодная и оценивающая бездна, которая просчитывала её насквозь и не оставляла ни единого шанса на снисхождение, и не было в этом взгляде ни крупицы тепла, ни малейшего проблеска простых человеческих эмоций, Камилла с внезапной дрожью подумала о том, как вообще живой человек может быть настолько каменным и непробиваемым. Горло пересохло так, будто она наелась того самого мела, которым писала. Она вдруг поймала себя на мысли, что боится не оценки, не крика, не очередной публичной казни за незнание материала, она боялась этих глаз. Боялась, что эта женщина каким-то непостижимым образом видит её насквозь, все её страхи, всю её неуверенность, все её жалкие попытки казаться умнее и сильнее, чем она есть. — Интересно, — сказала она тихо. — Вы умеете считать. Поразительно. Камилла выдохнула. Казалось, этот выдох копился в ней целую вечность, с самого начала пары, с того момента, как Карловна назвала её фамилию и велела идти к доске. — Только одно но, Рахимова. — Карловна взяла указку и ткнула в знаменатель. — Вы написали "икс минус два". А теперь скажите мне: при каком условии мы имеем право сокращать дробь? Камилла замерла на месте, не в силах пошевелиться и чувствуя, как земля уходит из-под ног, потому что меньше всего на свете она ожидала услышать от этой женщины какое-то условие. Условие, которое, судя по тону и выражению лица, не предвещало ровным счётом ничего хорошего и явно было придумано специально для неё. Какое ещё, к чёрту, условие и почему именно сейчас, когда она стоит у доски перед всей группой и уже мысленно попрощалась с надеждой на нормальную оценку. Она тут же бросила отчаянный взгляд в сторону Насти, ища хоть какой-то поддержки или подсказки, но та лишь сочувствующе опустила голову и отвела глаза, всем своим видом показывая, что ничем не может помочь в этой ситуации. — Я жду. — Ну... — Камилла лихорадочно соображала. — Если знаменатель не равен нулю? — Браво, Рахимова! — женщина даже не пыталась скрыть сарказм. — Шевелюра работает. А чему равен знаменатель в нашем случае, если икс равен двум? — Ну... двум минус два... ноль, — выдавила Камилла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Именно. Ноль. На ноль делить нельзя. А вы, получается, сократили дробь, даже не подумав, что в точке, к которой стремится икс, функция не определена. Или вы думаете, что математика прощает такие мелочи? — Камилла молчала, глядя в пол. — Мы ищем предел, Рахимова. То, к чему функция стремится, но не достигает. Ваш ответ формально верен, но обоснование — полная нелепица. Вы как обезьяна, которая нажала правильную кнопку, но не понимает, почему она сработала. Садитесь. Два. — Но я же решила... — вырвалось у студентки. — Вы, — Карловна повернулась к ней, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на удивление, — вы смеете со мной спорить? — Я просто... я старалась, — тихо сказала Камилла, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я вчера весь вечер учила. — Ну, не вчера, позавчера, но учила ведь. — Учила? — Карловна приподняла идеально выкрашенную бровь. — Весь вечер учила и не усвоила элементарного: область определения? Вы либо врете, либо безнадежны. Садитесь, Рахимова и не позорьтесь. Камилла развернулась и пошла к своей парте, каждый её шаг отдавался глухим и тяжёлым стуком где-то глубоко в висках, отсчитывая секунды её унижения на глазах у всей группы. Слёзы уже подступили к самому горлу, горячие и противные, они жгли, требуя немедленного выхода, давили на глаза изнутри и грозились прорваться наружу в любой момент, но Камилла запретила себе плакать и изо всех сил сдерживала этот позорный порыв. Только не здесь и только не перед ней, не перед этой холодной и безжалостной женщиной, которая стояла сейчас у доски и наверняка смотрела ей в спину с тем же выражением презрительного превосходства. Сев на своё место, она тут же уткнулась в тетрадь и сделала вид, что сосредоточенно что-то переписывает, хотя перед глазами всё плыло и буквы сливались в одну сплошную серую массу. Настя, сидевшая рядом, незаметно для остальных нашла под столом её холодную и дрожащую руку и крепко сжала в своей. — Да всё нормуль, прошлых она точно так же отчитывала и ничего, живы остались, так что забей и не бери в голову. — Камилла ничего не ответила, даже не кивнула в ответ, просто позволила тёплой руке подруги держать её и не отпускать, за это короткое прикосновение она была благодарна больше, чем за все слова утешения. Она не забила на эти слова и не смогла бы забить, даже если бы очень постаралась, потому что внутри не отпускало и продолжало саднить свежей, кровоточащей раной. "Безнадёжна" — сказала эта стерва, глядя ей прямо в лицо и ничуть не смягчая формулировку. Не "плохо подготовлена к сегодняшнему занятию", не "в этот раз у вас не получилось, попробуйте подготовиться лучше в следующий", а именно "безнадёжна", окончательно и бесповоротно. Один только выбор этого конкретного слова говорил сам за себя и не оставлял пространства для сомнений в том, что именно она хотела донести. Безнадёжна, то есть бесперспективна и бесполезна, то есть можно даже не пытаться что-то исправить и не тратить на это драгоценное время, потому что результат всё равно будет нулевым.

***

Прошло два месяца, октябрь незаметно закончился и сменился промозглым и слякотным ноябрём, который принёс с собой бесконечные дожди вперемешку с мокрым снегом, заливавшие улицы и заставлявшие студентов мёрзнуть даже в аудиториях. Отношения Камиллы и деканши тем временем с каждым днём накалялись всё сильнее, превращаясь в затяжную и изматывающую позиционную войну без надежды на перемирие. Камилла реально пахала так, как не пахала никогда в жизни, это не было преувеличением или красивой фигурой речи. Она исправно ходила на все консультации и не пропустила ни одной, просиживала в библиотеке до самого закрытия, пока охранник не начинал греметь ключами, бесила бедную Настю своими тупыми и бесконечными вопросами в два часа ночи, когда нормальные люди уже давно видели десятый сон. Результаты у неё были, медленные и почти незаметные невооружённым глазом, но всё-таки были, и отрицать это не могла даже она сама. Если в сентябре она вообще не понимала, что такое производная и с чем её едят, то сейчас она могла худо-бедно продифференцировать простую функцию и даже получить что-то похожее на правильный ответ, пусть и не с первой попытки. Правда, на контрольных её всё равно предательски клинило и зажимало: она тупила на ровном месте, путала знаки с упорством, достойным лучшего применения, теряла минусы и делала глупейшие и обиднейшие ошибки, которые сводили на нет все её усилия. Эвелину это бесило до зубного скрежета и бесило даже не потому, что Камилла была откровенно тупая, хотя вполне может быть что и поэтому тоже, а в первую очередь потому, что она была до одури упрямая и никак не желала сдаваться. Упрямые студенты всегда раздражают преподавателей гораздо сильнее, чем откровенно ленивые и безнадёжные, потому что ленивые хотя бы предсказуемы в своём поведении и рано или поздно сливаются и благополучно отваливаются сами собой. А упрямые висят на тебе мёртвым и тяжёлым грузом, требуют к себе постоянного и незапланированного внимания и всё равно косячат с завидной регулярностью, несмотря на все затраченные усилия и нервы. Женщина искренне и глубоко считала, что возня с Камиллой это пустая и бессмысленная трата её драгоценного времени, однако при этом она не упускала ни единого удобного шанса лишний раз унизить её перед всей группой, пройтись по её подростковому стилю одежды и высмеять её дурацкие красные очки, которые так вызывающе и неуместно выбивались на фоне общей серости и унылости университетской аудитории. Аудитория полупустая. За окнами темень, человек десять отчаявших, среди которых, Камилла уставилась в тетрадь, то и дело пытавшись нарушить законы математики. Эвелина Карловна стояла за кафедрой и машинально поправляла свой пучок, который и без того сидел до бесячей идеальности и не нуждался ни в каких поправках, но эта привычка явно была у неё на автомате. Настало время вопросов по пройденному материалу, Камилла изо всех сил надеялась, что хоть кто-нибудь из группы задаст тот самый нужный ей вопрос и ей не придётся лишний раз привлекать к себе внимание этой женщины, но чуда, к её огромному сожалению, не случилось и пришлось брать себя в руки. — Эвелина Карловна, можно задать вопрос по прошлой теме, я кое-что не до конца поняла? — Рахимова, вы всё ещё здесь сидите и даже руку тянете? — она демонстративно удивилась и обвела аудиторию взглядом, будто приглашая остальных разделить её изумление. — А я уже было подумала, что вы давно ушли готовиться к блестящей карьере на ближайшем рынке, там как раз, кажется, требуются специалисты по взвешиванию картошки без высшего образования. Несколько человек тут же молниеносно хихикнуло, а в голове у Камиллы пролетел такой плотный поток отборных матов, что если бы его можно было озвучить вслух, аудитория бы покраснела и взорвалась от стыда. — Вот пример: найти экстремумы функции. Я нашла производную, приравняла к нулю, получила икс равно два. А в ответе написано, что это точка минимума, но у меня получилось, что производная меняет знак с плюса на минус, значит, это максимум. Где ошибка? — она протараторила на одном дыхании, старательно пытаясь не запутаться в своем же вопросе. Карловна тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, что она делает огромное одолжение, а затем всё же подошла к доске, где Камилла уже успела написать своё решение, скептически оглядела написанное и, развернувшись обратно к притихшей группе, произнесла: — Смотрите внимательно и запоминайте, потому что Рахимова сейчас наглядно и самоотверженно продемонстрирует вам классическую ошибку первокурсника, который выучил правило наизусть и красиво его пересказал, но при этом так и не научился элементарно считать и думать головой. — Я просто не понимаю, где именно я ошиблась, я же всё делала по образцу и перепроверила несколько раз... — А вы головой подумайте для разнообразия, Рахимова, а не действуйте по шаблону как заведённая машина, — перебила её фон Берг всё тем же тоном, не терпящим возражений. — Вы производную от функции нашли, я надеюсь? Покажите мне её, и посмотрим вместе. — Камилла послушно показала. — А теперь подставьте икс, равный двум, в эту самую производную и скажите мне, что у вас получится. — Я уже подставляла, у меня получается ноль, поэтому я и запуталась дальше. — До подстановки, Рахимова, я вас спрашиваю про то, что было до подстановки, вы вообще слушаете меня или витаете где-то в своих мыслях. Вы должны проверять знак производной до и после подозрительной точки, а для этого нужно взять значения слева и справа от неё. Вы какие значения брали, когда считали знаки на интервалах? — Полтора и два с половиной, — неуверенно ответила она, уже чувствуя подвох. — Полтора подставили в производную? Покажите мне результат, быстро и без лишних разговоров. — Она подставила, и у неё получилось отрицательное число, которое она записала на доске. — А два с половиной подставьте теперь, чего вы замерли. Подставила и второе значение, тоже вышло отрицательное, тогда-то до Камиллы наконец начало медленно доходить то, что от неё пытались добиться последние два часа. В аудитории повисла тишина, а она сверлила доску взглядом, пытаясь осознать свою ошибку. — Производная получается везде отрицательная, что слева от точки, что справа? — боязливо пробормотала она и тут же поняла, что сморозила очевидную вещь. — Бинго, Рахимова, вы только что сделали величайшее математическое открытие в этой аудитории! — женщина всплеснула руками и изобразила бурные аплодисменты. — Два часа мы с вами мучились и ходили вокруг да около, а всего-то надо было просто посчитать и не лениться. У вас производная вообще не меняет знак при переходе через эту точку, а это значит, что точка икс равно два никакой не экстремум и даже не претендует на это звание, это банальная точка перегиба, потому что вторая производная... — Тоже обращается в ноль, — тихо закончила за неё Камилла, уставившись в свою же тетрадь и наконец видя перед собой полную и ясную картину. — Я всё поняла, правда поняла. — Поздравляю вас с этим достижением, Рахимова. Ценой полного уничтожения нервных клеток всей группы и моих личных вы поняли то, что надо было понять ещё на самом первом занятии по этой теме, но лучше поздно, чем никогда. Садитесь уже на место и в следующий раз сначала считайте и проверяйте себя, а только потом лезьте с вопросами, которые отпадут сами собой после элементарной проверки. Наконец наступила долгожданная перемена, первая за два месяца, потому что только сейчас злобная деканша сменила гнев на милость и разрешила студентам выходить в коридор между парами, а не сидеть запертыми в аудитории. Сама Эвелина Карловна обычно проводила перемены в своём кабинете за проверкой бумаг, но иногда всё же выходила в коридор, чтобы купить себе кофе из старого автомата, которым, по большому счёту, никто и никогда не пользовался, потому что ценники там были совершенно дикие, а обычным студентам было гораздо проще купить десять пачек дешёвого растворимого кофе и упиваться им весь семестр. В этот раз, выходя из кабинета с бумажным стаканчиком в руке, женщина застала в коридоре настоящую картину маслом: Рахимова сидела на подоконнике, болтая ногами в своих неизменных широких джинсах, рядом с ней пристроился её вечный дружок Архипов, а чуть поодаль стояла отличница Смирнова, которая внимательно слушала какой-то разговор и даже не заметила появления декана. — ... и тут он встаёт и говорит ей прямо в лицо: Ну что, продолжим наш эксперимент? Я всё равно уже упал ниже некуда, а дальше хуже уже просто не будет, физически невозможно! — Камилла заливалась громким, заливистым смехом и даже не подозревала о нависшей над ней угрозе. — Рахимова, — раздался ледяной голос за её спиной, и это было подобно удару обухом по голове, внезапному и оглушающему. Девушка замерла с открытым ртом и медленно повернулась, уже заранее зная, кого увидит. Объект её лютой ненависти стоял прямо перед ней с бумажным стаканчиком кофе в руке и смотрел на неё с выражением крайней степени презрения, которое, казалось, было отрепетировано годами. — Весело вам, Рахимова, невероятно весело, я смотрю? Анекдоты на весь коридор шутите и других отвлекаете от подготовки? — Она сделала маленький, неторопливый глоток кофе, не сводя с Камиллы своих серых глаз. — А домашнее задание по интегралам, которое я задавала ещё неделю назад, вы, конечно же, сделали и готовы сдать мне его прямо сейчас? Сергей тут же спрыгнул с подоконника и удручённо посмотрел на Настю, ища у неё поддержки, однако по выражению лица Карловны было совершенно очевидно, что домашнее задание она ждала вовсе не от них, а исключительно от этой несносной девчонки, которая снова попала под раздачу. — Я всё сделала, вот, можете проверить, — слезая с подоконника и торопливо роясь в рюкзаке, Камилла вытащила помятую тетрадь и протянула её Карловне, стараясь не встречаться с ней взглядом. Выглядело всё это действо со стороны так, будто грозная деканша собралась собирать с бедных студентов какую-то обязательную дань, и от этой нелепой мысли Сергей слегка покачнулся на месте, изо всех сил пытаясь скрыть подступающий истерический смех. — Здесь ошибка, Рахимова, я не понимаю, как можно было её допустить после всех тех часов, что мы потратили на разбор этой темы. — Где именно ошибка? — Камилла вытянула шею и попыталась заглянуть в свою же тетрадь, которую деканша всё ещё держала в руках как какую-то улику. — Во втором примере, если вам угодно знать. Вы потеряли dx в самом конце решения, просто взяли и забыли его дописать, будто это мелкая и незначительная деталь. Интеграл без dx — это не интеграл, а просто бессмысленный набор букв и цифр, который не имеет права на существование в приличной работе. Вы в школе вообще учились или только анекдоты рассказывать и научились? — Это всего лишь опечатка, я просто поторопилась и не заметила, когда переписывала с черновика, а так я всё поняла и решила правильно... — Опечатка, — передразнила фон Берг. — Опечатка у кассира в банке стоит миллионы. Опечатка у инженера стоит мосты. Опечатка у вас — это просто двойка. Но если вы привыкнете так писать, то и в жизни будете терять мелочи. — Она захлопнула тетрадь и вернула Камилле. — Переделайте. Мы не в медресе, но следите за языком в коридорах. Казалось, что смуглый оттенок кожи Камиллы в один момент приобрёл неестественно бледный, почти белый цвет, настолько сильно её задели брошенные слова. — А причём тут вообще медресе и то, откуда я приехала? — При том, Рахимова, что приличные девушки из приличных семей, где их должны были хоть чему-то научить, так громко не ржут на всю богадельню, распугивая окружающих, — женщина развернулась на каблуках и ушла, оставив после себя лишь горьковатый запах кофе и абсолютную, гробовую тишину в коридоре. — Сука! Тварь! Мразь! — выплюнула Камилла ей вслед, а дальше пошла длинная тирада на иностранной речи, значения которой никто не понял, но догадаться о её содержании было совершенно несложно по тону. — Тихо ты, угомонись уже, — зашипел на неё Серёжа, испуганно оглядываясь на дверь, — услышит же и вернётся, а нам потом всем вместе расхлёбывать. И вообще, слушай, чё такое это медресе, о котором она говорила? — А что она ко мне вообще доебалась с самого сентября и до сих пор не отстаёт? — Камилла сжала тетрадь по матану с такой силой, что та жалобно затрещала и грозилась порваться пополам. — Я ей кто, дочь родная, чтобы она меня так гнобила при каждом удобном и неудобном случае? Серёж, вот скажи честно, у тебя ведь тоже не ахти какие успехи по матану, так почему к тебе она не цепляется. Серёжа тут же перестал смеяться и покосился на Настю с виноватым видом. — Я у Насти аккуратно домашку списываю, а математичка пока вроде как не поняла и не пресекла мою схему. От этих слов Камилла разозлилась ещё сильнее и внутри у неё всё закипело с новой силой. Значит, когда она всего один раз попыталась так же списать, её немедленно спалили и публично опозорили перед всей группой, а Серёжа спокойно списывает уже полсеместра и ему за это ничего не бывает. — Может, ты просто нравишься ей, вот она и бесится? — ляпнула вдруг Настя и тут же пожалела о сказанном, заметив выражение лица подруги. — Иди нахер со своими шуточками, Насть, сейчас не время и не место. — Да я просто пошутила, не кипятись ты так, я же не со зла. — Иди нахер дважды, — отрезала Камилла и уткнулась в тетрадь, давая понять, что разговор на эту тему закрыт раз и навсегда.