Производная от ненависти

Кабинет медленно заполнялся преподавателями, которые по одному и парами подтягивались к очередной обязательной планёрке, проходившей каждую среду ровно в три часа дня и давно уже ставшей для всех источником тихой головной боли. На математической кафедре Эвелина Карловна официально числилась деканом, однако в глубине души ощущала себя скорее королевой в изгнании, сосланной в этот обшарпанный университет по какому-то недоразумению судьбы, но продолжающей править своей твёрдой и беспощадной рукой даже здесь. Она была настоящей грозой всего факультета, и старые профессора, седые и заслуженные, с многолетним стажем и кипой научных публикаций, перед ней откровенно робели, словно провинившиеся аспиранты на защите, а молодые преподаватели тихо и преданно её ненавидели всей душой, но при этом уважали ровно настолько, насколько вообще можно уважать стихийное бедствие, с которым бесполезно бороться. Было бы странно и даже глупо, если бы она не знала о своей репутации и о том, какие разговоры ведутся за её спиной в курилках и преподавательской столовой. Она прекрасно всё знала, и ей это чертовски нравилось, хотя напрямую она в этом себе никогда не признавалась и ни за что не стала бы обсуждать подобное вслух. — По группе ПМИ-11 ужас просто, — жаловалась молоденькая преподавательница. Как раз-таки под её кураторством была группа Камиллы. — Половина не сдала первую контрольную. Особенно... ну, эти... Рахимова, например. Тянет еле-еле, но упрямая как баран. Я ей одно и то же объясняю по пять раз, а она всё равно свои ошибки делает. Вот вроде бы молодец, но так бесит... — Мария Геннадьевна была практикующей преподавательнице в университете, придя совсем недавно, уже поведала все прелести преподавательской жизни. Один из преподавателей: молодой физик — Игорь Анатольевич поднял голову. — Рахимова? Это та, которая в красных очках ходит? — Изюминка девушки уж очень сильно бросалась в глаза. — Да, темненькая такая. Смешная, в компании шумная, а как к доске выходит, тупит, дрожит как осиновый лист. Но старается, правда старается.— В голосе читалась заметная жалость. Мария Геннадьевна была довольно-таки жалистым человеком, особенно по отношению к своей группе. — Жалость не педагогический приём, — отрезала Эвелина. — Если она тупая, пусть валит на другую специальность или ищет другой вуз. — Мария Геннадьевна слегка покосилась. Она бы хотела возразить, но зная статус женщины, не стала. Уж слишком дорога была ей более менее спокойная жизнь. — Да не глупая она, — вмешался пожилой профессор, который вёл лекции у потока. — Просто медленная. Ей надо время, чтоб врубиться, если врубается держится. Таких учить тяжело, но они потом лучшими становятся, если не сломаются, конечно. Физик слегка улыбнулся, поддерживая профессора. Увидя эту лыбу, деканша тяжело вздохнула. — Вы предлагаете нянчиться с каждым тугодумом? — холодно поинтересовалась она, явно не довольная выводами коллег. Жалость и она были вещами несовместимыми. — Я предлагаю не отбраковывать людей только за то, что они не сразу схватывают. — Профессор снял очки, протирая их. — Эвелина Карловна, вы гениальный математик, но вы никогда не были студентом, которому математика даётся с трудом. А я был. И помню, как меня один препод точно так же закапывал, если бы не другой, который объяснил нормально, я бы сейчас дворы мёл. — Женщина поджала губы, явно хотя возразить, но передумала, спорить с заслуженным профессором было бессмысленно. После планёрки, когда преподаватели начали понемногу расходиться и в кабинете остались только самые стойкие, к Эвелине Карловне неожиданно подошла завуч, тётка лет пятидесяти с пронырливым выражением лица и вечной улыбочкой, которая всегда казалась Эвелине фальшивой до зубной боли, и оттого она старалась не обращать на эту женщину большего внимания, чем требовали рабочие формальности. — Эвелина Карловна, я тут краем уха слышала, что вы на эту Рахимову конкретно насели и спуску ей не даёте, — заговорила завуч, понизив голос до якобы доверительного тона, от которого Эвелине сразу же захотелось поморщиться. — А вы не боитесь перегибать палку? Всё-таки девочка из другой страны переехала, одна совсем, без родителей, учиться приехала, а вы её чуть ли не до нервного срыва доводите, люди говорят. — Что значит "насели"? — Эвелина на мгновение опешила от такой формулировки и даже перестала перебирать бумаги, которые до этого держала в руках. — Я веду свои занятия ровно так, как должна их вести, в полном соответствии с программой и стандартами, и если какой-то конкретный студент с этой программой не справляется, то это исключительно его личные проблемы, а не моя прихоть. — Ну да, ну да, — завуч хитро прищурилась. — Только другие говорят, что вы к ней особый интерес проявляете. На каждой паре вызываете, каждую мелочь выискиваете, это похоже не на объективность, а на... — На что? — Ну... на личное, может? Эвелина смерила её таким взглядом, что завуч попятилась. — У меня нет личных отношений со студентами, есть только профессиональные. И если кто-то распускает слухи, я быстро найду источник и вычищу его с факультета. Вы меня поняли? — Да-да, конечно, я всё поняла, — завуч быстро ретировалась и выскользнула за дверь, явно не желая продолжать разговор с той, кто могла испепелить одним взглядом. Но зерно сомнения, как это обычно и бывает после подобных разговоров, уже было посеяно в её голове и теперь предательски пускало корни. И что было самым страшным во всей этой ситуации, так это то, что она сама в последнее время начала замечать за собой то, в чём её только что обвинили: Рахимова действительно бесила её больше всех остальных студентов вместе взятых, и это невозможно было отрицать. Но почему именно она и чем конкретно вызвана такая реакция, здраво объяснить не получалось, а искать причины не хотелось. Из-за её тупого, ослиного упрямства, которое она проявляет на каждой паре? Из-за того, что она своей успеваемостью портит общую статистику группы и тянет показатели вниз? Или всё-таки из-за чего-то другого, о чём даже думать было неприятно и неуместно. Она мигом отогнала от себя эти мятежные мысли и одёрнула рукав пиджака, возвращаясь к бумагам, потому что сейчас было совсем не время рефлексировать и копаться в собственных чувствах.

***

Очередная контрольная работа осталась позади, и Камилла, против всех своих ожиданий и многолетней привычки к провалам, умудрилась вытянуть на слабую, едва держащуюся троечку, что для неё самой было почти подвигом и поводом для тихой внутренней гордости. Однако Эвелину Карловну подобный прогресс откровенно не впечатлил и не вызвал ровным счётом никаких положительных эмоций, потому что тройка, пусть даже заслуженная потом и кровью, бессонными ночами и выкуренными пачками сигарет, для неё всегда была и оставалась чем-то средним между откровенным позором и неудовлетворительной оценкой, недостойной даже упоминания вслух. — Рахимова, задержитесь. — Камилла даже не удивилась. Это было не впервые. Эту фразу она слышала изо дня в день, таким образом, она стала чем-то обыденным. Аудитория опустела, остались только они вдвоем и осенний сумрак за окном, заставлявший клонить в сон. — Смотрите, — женщина показательно разложила её работу на столе. — Три примера. Первый грязь, но ответ верный. Второй ошибка в знаке, детская, идиотская. Третий вообще не доделали, потому что время кончилось. Что вы думаете по этому поводу? — Камилла молчала, не в силах подобрать слов, так как знала, что любой ответ будет казаться неудовлетворительным. Всё, что она могла сделать, так это виновато опустить голову, в миллионный раз прожигая взглядом заношенные кроссовки. — Я спрашиваю, Рахимова. Вы считаете это успехом? — Я старалась, — тихо выдавила студентка. — Вы старались, — эхом повторила Карловна, словно издеваясь. — Знаете, что говорят про старания? Ими вымощена дорога в ад. Мне плевать, старались вы или нет. Мне важен результат, а результат: три с минусом. Это позор для моей группы. И тут девушка не смогла сдержаться. Она поддалась вперёд, внимательно уставившись в тёмно-серые глаза женщины. Ее лицо было нахмурено. — Но я же не одна такая! В группе таких семь человек, почему вы только ко мне докапываетесь? Я стараюсь! Что я вам сделала? Это все из-за очков? Вас раздражает красный цвет? У Волкова ведь тоже два, но вы ему ничего не говорите! Зато как я циферку криво нарисовала, так пожалуйста. — тараторила Камилла, — "Рахимова, к доске!" — она попыталась передать картавость деканши, но получалось ужасно. — Волков мне неинтересен, — отрезала женщина, внимательно глядя в карие глаза девушки. — Волков пьянствовал все время и будет пьянствовать дальше. Он либо отчислится, либо переведётся. А вы... вы зачем-то пытаетесь. И это раздражает больше всего. Камилла отпрянула назад и нервно поправила сползшие с переносицы очки, чувствуя, как внутри закипает неконтролируемая смесь обиды и злости. — То есть, я раздражаю вас именно тем, что стараюсь понять ваш предмет и трачу на него все свои силы? Вы мне, получается, просто иллюзию выбора поставили, а по факту никакого выбора нет и не было: не буду учить — получу два, буду учить и стараться — всё равно получу два, потому что вам так хочется. Это ненормально, так не должно быть! Определитесь уже наконец, чего вы от меня добиваетесь. Эвелина резко привстала, отчего Камилла слегка поёжилась, вот настолько эта женщина вселяла ужас. — Я не ставлю вам иллюзию выбора, Рахимова, — обойдя стол, она подошла ближе, сравниваясь ростом. Камилла не была низкой, но на фоне преподавательницы она ощущала себя под метр пятьдесят. — Я воспитываю. Вы пришли сюда получать образование. Хотите просто числиться, идите в другой вуз, где всем все равно. А здесь... здесь я буду требовать с вас по полной. Именно потому что вы пытаетесь. Ленивых я списываю со счетов сразу. А вы... — она запнулась на секунду, — вы пока не списаны. — Камилла застыла, пытаясь вместить в себя прозвучавшее. Слова царапали гордость, отказываясь складываться во что-то цельное. Это походило на признание, на жалкое, унизительное подобие признания. — Идите, — женщина отвернулась к окну. — И в следующий раз сделайте нормально. Без детских ошибок. Камилла выбежала из аудитории подобно ошпаренной кошке и остановилась только в конце коридора, тяжело дыша и сжимая кулаки от переполнявших её противоречивых эмоций. С одной стороны, эта невыносимая женщина бесила её до мозга костей каждым своим словом и каждым снисходительным взглядом, и хотелось больше никогда не видеть её лица. Но с другой стороны, в голове застряла одна короткая фраза, брошенная Карловной почти небрежно: "вы пока не списаны", эта фраза теперь крутилась там, не давая покоя, рассыпаясь на тысячи смыслов и двусмысленных намёков. Это что, типа надежда, которую она ей дала, или очередное изощрённое издевательство над её нервами, замаскированное под педагогический приём. — Да пошла ты, — прошептала Камилла в пустоту коридора, ни к кому конкретно не обращаясь. — Со своей дурацкой педагогикой и своими вечными непонятными играми. — Но в её голосе уже не было той прежней, непоколебимой уверенности, и она сама это отчётливо слышала.

***

Наступил декабрь, принеся с собой промозглый холод, ранние сумерки и всеобщую панику, потому что до сессии оставалось всего две недели, а невыученного материала было ещё столько, что хотелось лезть на стену. Камилла практически поселилась в библиотеке и теперь спала по четыре часа в сутки, питалась исключительно дешёвой азиатской лапшой из пакетиков и нервно курила в форточку общаги одну сигарету за другой, хотя матери поклялась бросить эту привычку ещё в сентябре. По всем остальным дисциплинам дела шли на удивление хорошо, где-то ей даже удавалось вытянуть на уверенные пятёрки и получать скупую, но приятную похвалу от преподавателей, однако матан оставался её личным проклятием и тем самым предметом, который превращал её жизнь в сущий кошмар. Очередная консультация перед экзаменом тянулась медленно и мучительно, и Эвелина Карловна с присущей ей дотошностью разбирала задачки повышенной сложности, пока аудитория постепенно пустела и студенты один за другим сдавались и уходили. Если в самом начале семестра на дополнительные консультации ходило уверенных человек десять, то сейчас от той группы осталось всего трое самых упрямых и отчаянных, решивших идти до конца. Камилла сидела за своей партой, низко склонившись над тетрадью, и пыталась уловить каждое произнесённое слово, каждую интонацию и каждое пояснение, потому что от этого теперь зависела вся её дальнейшая жизнь. Она строчила как пулемёт, не отрывая руки от листа, и в какой-то момент её почерк стал совершенно неотличим от китайской грамоты, а перед глазами всё поплыло от бесконечных иксов, бесконечных скобок и интегралов, которые наслаивались друг на друга, превращаясь в одну сплошную кашу. — Эвелина Карловна, можно вопрос? — в своей привычной манере спросила Камилла, готовясь к самому унизительному ответу что не на есть в мире. — Что вам, Рахимова? — Вот этот переход, где мы заменяем эквивалентные бесконечно малые... Я не понимаю, почему мы имеем право так делать. Это же приближение, а нам нужен точный предел? Преподаватель вздохнула, но почему-то не съязвила, а начала объяснять. Минут пять. Спокойно, чётко, даже с примерами на пальцах, как обычно показывали детям. — ...поэтому, если выполнены условия, погрешность стремится к нулю. Понятно? — Спасибо. Карловна взглянула на неё с некой странностью во взгляде. На секунду в её глазах мелькнуло что-то, похожее на... удивление? Одобрение? — Продолжаем, — сказала она сухо, отворачиваясь к доске. — Но продолжала она только для Камиллы, ведь те два парня что пришли, вовсю дремали на задних партах. Наконец консультация закончилась, и за окном уже стояла кромешная декабрьская темень, сквозь которую едва пробивались огни редких фонарей, а голые ветки деревьев с сухим стуком бились друг об друга под порывами ледяного ветра. Если бы Камиллу попросили составить список вещей, которые она люто ненавидела в этом городе, то в нём оказалось бы ровно два пункта: эта проклятая, вечно промозглая погода и декан математического факультета, занимавшая первое место с огромным отрывом. Она лениво плелась к выходу из аудитории, копаясь в рюкзаке в поисках сигарет и параллельно прокручивая в голове все те задачи, которые так и не успела толком разобрать, а Эвелина Карловна тем временем шла в сторону деканата с кипой бумаг в руках. Они разминулись в дверях, на удивление, совершенно молча и даже не взглянув друг на друга, но уже у самого выхода в коридор вторая неожиданно остановилась. — Рахимова. — Что? — устало пробормотала Камилла, готовясь к очередной порции унижений, которые она, по огромному нежеланию, проглотит с гордой миной. — У вас тетрадь воняет, — брезгливо подметила женщина. — Что? — подобно роботу повторила студентка. — Тетрадь, — она кивнула на её рюкзак, — табаком воняет, вы курите? — Нет, — машинально ответила девушка. Какая ей разница? — Бросьте. Здоровье ни на что не купите. — А вам-то какое дело? — выпалила Камилла прежде, чем успела прикусить язык. И тут же внутренне сжалась, ожидая последствий, но постаралась не подать виду. — Мне есть дело до всех моих студентов, даже до таких упрямых устриц, как вы, и это не зависит от моего личного отношения или ваших успехов, — произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом и после крошечной паузы добавила короткое и сухое: — Спокойной ночи. Женщина развернулась и ушла, не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, оставив Камиллу стоять посреди пустого коридора в состоянии полнейшего смятения, из которого она не могла найти выход. Эта короткая фраза застряла у неё в голове и теперь никак не желала раскладываться на простые и понятные составляющие, сколько бы она ни пыталась её мысленно разобрать и проанализировать. С одной стороны, там прозвучала забота, которая царапнула где-то глубоко внутри чем-то неожиданно тёплым и почти забытым, а с другой стороны, там же было это дурацкое и обидное прозвище, которое хотелось немедленно оспорить и заявить во весь голос, что никакая она не устрица. Однако спорить сейчас было уже решительно не с кем, потому что шаги Эвелины Карловны затихли где-то в конце коридора, а Камилла осталась одна со своими запутанными мыслями.

***

— Настяяя, — жалобно простонала Камилла, — Я не знаю что надеть. Высунувшись из под одеяла, Настя закатила глаза. — Да что ты. Ты же обычно знаешь. — Вот именно что знаю, а сейчас не знаю. Погода стрём. Там же холодно, но в клубе будет жарко. Если надену кожанку, скончаюсь по дороге, если возьму пуховик, буду как колобок и его ж сдавать надо в гардероб, а там эти билеты вечно теряются. — О, проблемы высшего порядка, — хмыкнула Настя. — У тебя там свидание? — Не свидание, а так... потанцевать. С Димой этим. С истфака. — С которым вы в прошлые выходные целовались? — Мы не целовались, мы просто... — Камилла замялась. — Ладно, целовались, но это нихрена не значит. — Ага. Конечно. — Камилла бросила взгляд в мутное общажное зеркало в разводах, но такое родное. Результат её устроил. Широкие тёмные джинсы, перехваченные ремнём с массивной железной пряжкой, белая футболка в обтяжку с заумной надписью на спине, сверху короткая шоколадная кожанка, огромный шарф почти скрыл пол лица и финальный штрих, любимые красные очки. Боевая раскраска завершена. — Ну пиздатая, — резюмировала она. — Погнали. Клуб назывался "Звёзды" и располагался в каком-то богом забытом подвале на окраине спального района, куда без карты и навигатора было не добраться. Внутри играла какая-то малоизвестная инди-рок группа, отчаянно пытавшаяся перекричать шум толпы, повсюду стоял стойкий запах пота и дешёвого разливного алкоголя, но народу всё равно набилось достаточно много, и никто не обращал внимания на эти мелкие неудобства. Камилла вместе со своей привычной компашкой с трудом втиснулась за свободный столик в углу, который они чудом успели занять до того, как туда же нацелилась какая-то шумная компания с соседнего факультета. Дима, сидевший рядом с ней и неловко приобнимавший её за плечи, был на самом деле очень даже ничего: симпатичный и с приятными чертами лица, остроумный и начитанный, он всерьёз увлекался историей Средневековья, мог часами рассказывать про рыцарские ордена и носил смешные вязаные свитера, которые ему совершенно не шли, но в этом и был весь его шарм. Камилле искренне нравилось в нём то, что он не лез к ней в душу с расспросами, не пытался казаться круче и взрослее, чем был на самом деле, и принимал её такой, какая она есть. Они познакомились пару недель назад на какой-то шумной тусовке у общих знакомых, разговорились за бокалом пива, как-то само собой всё закрутилось и завертелось. — Ты сегодня офигенно выглядишь, — прокричал Дима, наклоняясь к самому её уху, чтобы перекричать грохочущую музыку. — Обычно, — отрезала Камилла с притворной скромностью, но тут же довольно улыбнулась, потому что комплименты от него всегда звучали как-то особенно просто и искренне, без двойного дна и пошлых намёков. Она привыкла получать внимание от противоположного пола и давно уже не краснела от каждой приятной мелочи, но услышать такое от Димы всё равно было приятно и вызывало тёплое чувство где-то под ложечкой. Серёжа тем временем уже успел заказать текилу на всю компанию и теперь деловито расставлял стопки по столу, а Настя оживлённо болтала с каким-то незнакомым парнем, который с завидным упрямством пытался выпросить её номер телефона и, судя по раскрасневшимся щекам подруги, делал в этом деле определённые успехи. — Слышь, Камилла, — Сергей пододвинул ей рюмку. — А твоя немчура сегодня на кафедре опять буйствовала? Я слышал, она какого-то второкурсника с экзамена погнала, потому что он без галстука пришёл. — Да ну нахер, — удивилась Камилла. — Без галстука? Она вообще имеет право? — Имеет, — встряла Настя. — Декан. Может любую хуйню придумать, если захочет. Уставом не запрещено. — Бесит, — Камилла залпом выпила текилу, сморщившись, закусила лимоном. — Вечно она лезет, куда не просят. Сегодня на паре опять ко мне придралась. Говорит, "Рахимова, у вас почерк как курица лапой, переписывайте". Я ей: "Эвелина Карловна, это же конспект, я для себя пишу", а она: "Для себя можно и в туалете на стенке писать, а здесь академический стиль". Дима заржал, непринуждённо пододвигаясь ближе. — Жёсткая у вас деканша, у нас вообще лайтовенько. — Не то слово, — Камилла налила ещё. — Стерва редкостная. Но математику знает — пиздец. Я, блять, из-за неё уже месяц по ночам учу, чтоб доказать, что не устрица. Парень взглянул на неё иначе, в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появляется, когда видишь что-то по-настоящему интересное. — И как успехи? — Не очень. Только под самое утро, когда небо уже начало светлеть и первые редкие машины зашумели на мокрой дороге, они наконец добрались до общежития. Камилла была пьяна в хлам и едва держалась на ногах, но при этом счастлива до безумия и абсолютно свободна от той гнетущей тревожности за успеваемость, которую она наконец-то оставила где-то там, позади, в шумном и душном подвале. Дима ловко поймал её за талию, когда она в очередной раз покачнулась и чуть не улетела в сугроб, завёл под козырёк общежития, подальше от ледяной снежной каши, сыпавшейся с серого неба, и неожиданно мягко поцеловал её, совсем ненастырно и почти невесомо, лишь слегка коснувшись её губ своими. Однако даже этого лёгкого и осторожного прикосновения хватило, чтобы у Камиллы слегка перехватило дыхание и чтобы весь окружающий мир на пару секунд перестал существовать. — Давай ещё как-нибудь встретимся, — пробормотал он ей прямо в губы и с огромной неохотой отпустил от себя, отступая на шаг назад всё ещё держа её за руку. — Давай, — кивнула Камилла. — Только я на неделе учу. Сессия на носу. — Я подожду, — улыбнувшись напоследок, парень скрылся из виду. Она зашла в здание общежития и с трудом поднялась на свой этаж, цепляясь за перила и мысленно проклиная отсутствие лифта, а добравшись до комнаты, рухнула на кровать прямо в верхней одежде, даже не сняв пальто, и чётко ощутила, как от него пахнет уличной прохладой и сигаретным дымом, въевшимся намертво. Настя, которая пришла значительно раньше и уже успела переодеться в пижаму, мирно спала на кровати напротив и что-то неразборчиво бормотала себе под нос, явно досматривая какой-то хороший сон. Перед глазами у Камиллы всё ещё стояло лицо Димы, такое тёплое и живое, его мягкая улыбка и его губы, которые только что касались её собственных. Но практически сразу следом за этим образом, откуда ни возьмись и совершенно без спроса, всплыл другой, совершенно иной образ, холодный и пронизывающий до мурашек, взгляд серых глаз, от которого по всему телу пробегала знакомая дрожь и становилось трудно дышать ровно. — Тьфу ты, — выдохнула Камилла в темноту и зажмурилась, пытаясь прогнать незваное видение. — Совсем с ума сошла. — И практически мгновенно отрубилась, провалившись в тяжёлый и беспокойный сон без сновидений. Дима оказался на удивление настойчивым. Они встречались раз в несколько дней: то кофе, то кино, то просто гуляли по набережной, прячась от ветра за его дурацким шарфом. Камилле было с ним легко. Он не задавал лишних вопросов про её семью, не лез в учёбу, просто был рядом. И это отвлекало от надвигающейся сессии. Но были и проблемы. Первая проблема: Камилла не знала, хочет ли она чего-то серьёзного. С одной стороны, милый, забавный Дима, целуется хорошо. С другой, у неё на первом месте учёба (как ни странно) и доказательство нацистке, что она не безнадёжна. А ещё семья. — Камилла, дочка, как дела? Кушаешь хорошо? За мальчиками смотришь, чтоб плохого не было? Там у вас русские, они хитрые... Девушка устало потёрла виски, она ненавидела разговаривать с мамой на подобные темы, потому что они повторялись из раза в раз, попросту выводя из себя. — Мам, всё нормально. — Ты нам с папой обещала, что будешь учиться. Мы столько денег на тебя потратили, на эту Москву, ты должна стать человеком. Не позорь семью. — Мам, я учусь. — А зачем ты тогда вчера в Инстаграмме фото из клуба выкладывала? Ты что, пьёшь там? — Мам, это просто посиделки... — Твой дядя видел. Он сказал, что девушка из приличной семьи не должна так себя вести. Что люди подумают? — Да плевать мне, что подумают люди! — достигнув точки кипения, девушка просто взорвалась. — Я в Москве, мам. Здесь другие правила. — Правила везде одни, дочка. Ты наша кровь. Не забывай. — Разговоры заканчивались одинаково: Камилла бросала трубку, швыряла телефон на кровать и шла курить на лестницу. Там она сидела на подоконнике, смотрела на огни города и думала: "Зачем я вообще сюда приехала? Чтобы меня тут все строили? То математичка, то мама, то дядя... Кто я вообще такая?" Как-то раз, когда вся общага дружно готовилась к надвигающимся зачётам и в коридорах стоял непрекращающийся гул зубрёжки, в комнату влетела взбудораженная Настя, которая, как это обычно и бывало, выучила все билеты первой и теперь несла свежие сплетни, раздобытые где-то в недрах административного корпуса. — Я такое узнала, вы просто не поверите! — выпалила она с порога, даже не поздоровавшись. — Ну что там у тебя, давай уже, не томи, — лениво поинтересовался Серёжа, не отрываясь от своих каракулей в тетради и даже не поднимая головы. — Про нацистку нашу, про Эвелину Карловну! Я перед увольнением с секретаршей разговорилась, она мне проболталась, пока вещи собирала. — Ну давай, рассказывай уже скорее, — Камилла тут же поднялась с пола, отодвигая в сторону записи, всецело обращаясь в слух. — Ну короче, слушайте. Муж у неё в министерстве образования работает, большая шишка, поэтому её тут все и шарахаются, никто слово поперёк сказать не смеет. У него ещё фамилия Козлов, так что фон Берг — это, походу, фамилия отца, а не мужа. — Да мы вроде и так догадывались об этом, что она не просто так здесь сидит, — махнул рукой Серёжа, явно ожидавший чего-то более сенсационного. — Да подожди ты, Серёж, это ещё не самый сок, ты просто не дослушал. У неё, оказывается, дочь была! — В смысле была? — осторожно переспросила Камилла, мгновенно напрягшись и боясь сделать поспешные выводы. — Умерла, суицид, года два назад, сейчас бы ей пятнадцать лет исполнилось, представляете. Проблемы у неё были с мамкой, никто толком не знает какие, но говорят, что серьёзные. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, только где-то в конце коридора всё так же монотонно капал кран. — Нихера себе, — нарушил молчание Сергей, присвистнув. — Может, она от этого такая злая и на студентов вечно срывается, своего собственного ребёнка не вывезла, вот теперь на нас и отыгрывается. Камилла сидела неподвижно и медленно переваривала услышанное, чувствуя, как внутри что-то странно переворачивается и никак не может встать на место. В голове совершенно не укладывалось: эта железная и непробиваемая женщина, строгая до безжалостности и требовательная до тошноты Эвелина Карловна, у которой всегда было всё разложено по полочкам, от идеально затянутого пучка до безупречных манер, потеряла собственную дочь вот так, в один момент. Это просто не умещалось в голове и не лезло ни в какие привычные рамки. — Пиздец, — выдохнула Настя и покачала головой. — А ведь строила из себя совершенство, а походу сама же её и довела до такого, если разобраться. — Ага, — кивнула Настя, поджимая губы. — У всех свои скелеты в шкафу, даже у таких отполированных стерв, как наша деканша. — Или именно поэтому она и стала такой стервой, — задумчиво добавил Серёжа, откладывая ручку в сторону. — Да пусть она к нам со своим воспитанием не лезет, раз своё собственное воспитать не смогла и не уберегла, — слова сорвались с губ Камиллы резко и зло, но она тут же осеклась и замолчала, сама испугавшись того, что только что произнесла вслух. Она никогда раньше не позволяла себе подобного, никогда не опускалась до таких грубых и жестоких высказываний в адрес других людей, кем бы они ни были. А в голове против собственной воли уже зашевелилась совсем другая мысль, куда более тихая и осторожная: а ведь ей, наверное, несладко приходится каждый день, если она носит в себе такую боль... Тут же внутри что-то дрогнуло и треснуло, уступая место странному и совершенно непривычному чувству, будто Эвелина Карловна фон Берг вдруг перестала быть бездушным роботом в строгом костюме и впервые превратилась в живого, обычного человека со своей собственной болью и со своей трагедией, от которой никуда не деться. — Давайте дальше учить, хватит уже сплетничать.

***

Первый день сессии начался для Камиллы с неожиданной и оттого особенно приятной новости: ей поставили положительную отметку по информатике, и это означало, что одним предметом в зачётке стало меньше. Счастливая до такой степени, что хотелось кричать об этом на весь коридор, она чуть ли не подпрыгивала на ходу и не могла сдержать глупой улыбки, расползавшейся по лицу. На телефон пришло сообщение от Димы, который уже каким-то чудом узнал о её результате и спешил поздравить, и Камилла улыбнулась ещё шире, быстро отправляя в ответ горсть дурацких сердечек и смайликов. Сегодня она хотела отметить этот день по-особенному и даже планировала купить себе что-то дорогое, возможно, те самые духи, на которые она заглядывалась последний месяц в магазине у метро. Она так увлеклась перепиской и своими радостными мыслями, что совершенно не заметила, как из-за угла коридора стремительно вышла деканша с огромной кипой бумаг, закрывавшей ей обзор и лицо практически полностью. Столкновение вышло лобовым и совершенно неизбежным, бумаги брызнули во все стороны, подобно каплям воды, и разлетелись по всему коридору белыми веерными листами. Камилла болезненно охнула и схватилась за голову, а когда опустила руки и проморгалась, то с ужасом поняла, что её очки сползли набок и теперь одно стекло пересекала уродливая трещина, та самая фатальная паутинка, расходившаяся от самого угла. — Бля, — разочарованно выдохнула она, моментально понимая, что спасти их уже не получится и что это конец. Женщина замерла на месте, глядя на разбросанные по полу ведомости и бумаги, а потом медленно перевела взгляд на застывшую перед ней студентку. На её лице мелькнуло что-то нечитаемое, не привычное раздражение, которое Камилла ожидала увидеть, а скорее сдержанная досада пополам с чем-то ещё. — Рахимова, вы вообще смотреть будете, куда идёте, или вас этому тоже надо учить отдельно? — Я смотрела! — огрызнулась Камилла, но голос предательски дрогнул и сорвался, выдавая её состояние с головой. Она сняла очки и повертела их в дрожащих руках, разглядывая повреждение. Трещина шла прямо через центр правого стекла и делала их совершенно непригодными для носки. Конечно, стёкла там были простые, без диоптрий, и стоили они сущие копейки, но это были её очки, её любимые, те самые, в которых она впервые почувствовала себя собой и своей настоящей. Она купила их перед самым отъездом в Москву в маленьком и уютном магазинчике у тёти Зины, они напоминали ей о доме даже тогда, когда вспоминать о доме совсем не хотелось. — Дайте сюда, посмотреть, — неожиданно мягко, почти без своих привычных командных интонаций, промолвила деканша и протянула руку. Камилла молча отдала ей очки, не найдя в себе сил спорить или пререкаться. Эвелина Карловна взяла их, покрутила, внимательно осмотрев трещину, а потом перевела взгляд на студентку, которая стояла перед ней, кусая губы до побеления изо всех сил пытаясь сдержать подступающие слёзы. В глазах у девушки блестело, блестело не от физической боли, а от чистой и горькой обиды на всё сразу. Глупо, конечно, плакать из-за каких-то дешёвых очков, когда вокруг столько серьёзных проблем и поводов для слёз, но именно эта мелкая и нелепая поломка стала последней каплей, переполнившей чашу. Учёба, мама с её вечными упрёками, недоотношения с Димой, в которых она сама запуталась, вечный недосып и вот теперь ещё и это вдобавок ко всему. — Сядьте, — скомандовала Карловна, Камилла послушно опустилась на холодный подоконник, даже не думая возражать. Женщина тем временем собрала разлетевшиеся бумаги, и проходивший мимо испуганный студент шарахнулся в сторону, а потом неловко помог ей поднять оставшиеся листы, после чего поспешно скрылся за поворотом. Она бережно сложила ведомости в аккуратную стопку и подошла к сидящей на подоконнике студентке. — Это простые стёкла, — констатировала она всё тем же ровным голосом, ещё раз взглянув на очки. — Вы так всё это время и ходите в пустышках без диоптрий? — Я... мне просто так нравится и так удобнее, а настоящие линзы я хотела потом купить и вставить, но у меня с деньгами пока не очень, — пробормотала Камилла, уставившись в пол и чувствуя себя нашкодившим ребёнком. — Понятно, — произнесла она после короткой паузы и несколько секунд молча смотрела на притихшую студентку, будто раздумывая над чем-то важным, а затем достала из кармана пиджака небольшую картонную карточку. — Вот адрес, это хорошая оптика и цены там вполне приемлемые, не разорят. Скажете администратору, что пришли от меня, вам сделают скидку, купите себе наконец нормальные очки с нормальными стёклами, Рахимова. Вы себе зрение портите этой нелепой имитацией, красная оправа это, безусловно, дело вкуса и я в него не лезу, но стёкла внутри должны быть подобраны строго по глазам, а не стоять там для красоты. Камилла взяла визитку из её рук и застыла, до конца не веря ни своим глазам, ни происходящему в целом, потому что это совершенно не вязалось с тем образом безжалостной нацистки, который она сама же и выстроила у себя в голове. Первая мысль, мелькнувшая в её ошарашенном сознании, была совершенно дурацкой и невпопад: всегда ли деканша носит с собой в кармане визитки местных оптик или она сделала это намеренно и специально подготовилась к такому случаю. — Вы сейчас серьёзно или это какой-то очередной ваш педагогический приём? — Я никогда не шучу про здоровье и вам не советую, — отрезала Карловна с той самой фирменной интонацией, которая не предполагала дальнейших возражений и споров. — И в следующий раз, будьте добры, смотрите по сторонам и крутите головой, а в телефоне сидите на переменах, когда для этого есть время и место, а не посреди коридора, где ходят люди. Доиграетесь когда-нибудь, дело кончится не треснутым стеклом, а чем-то гораздо более серьёзным. — Она развернулась и ушла, даже не дожидаясь ответа, за ней по пустому коридору ещё долго разносилось эхо её удаляющихся шагов и цоканье каблуков. Камилла же осталась сидеть на холодном подоконнике в состоянии полнейшего смятения, сжимая в одной руке картонную визитку, а на коленях держа свои треснутые и уже никуда не годные очки. Что-то определённо было не так во всём этом разговоре, что-то не укладывалось в привычную схему и не поддавалось никакому логическому объяснению. — Нихера себе, — прошептала она, всё ещё сидя на подоконнике и перечитывая визитку с незнакомым названием оптики на какой-то соседней улице. Позже, уже добравшись до общаги и немного успокоившись, она набрала Диме, чтобы хоть с кем-то поделиться этим странным происшествием. — Слушай, тут такое дело произошло, ты не поверишь. Я сегодня в коридоре с деканом столкнулась лоб в лоб, она мне очки разбила вдребезги, представляешь, просто вдребезги. — Охренеть, вот это история! Она хоть извинилась перед тобой или как всегда сделала вид, что это ты виновата? — Не, даже не подумала извиняться, но визитку дала в какую-то оптику, про которую я даже не слышала, сказала, чтобы я наконец купила себе нормальные очки с нормальными стёклами, а не ходила в пустышках. — Странная она у вас всё-таки, эта твоя Карловна, никогда не поймёшь, чего от неё ожидать в следующую минуту, — усмехнулся Дима в трубку. — Ага, это уж точно, — Камилла на секунду замолчала, подбирая слова для того, что собиралась сказать дальше и чувствуя себя немного виноватой. — Слушай, Дим, я, наверное, на пару недель пропаду из твоей жизни и не смогу встречаться, потому что сессия на носу и мне надо полностью сосредоточиться на учёбе, особенно на матане. Ты только, пожалуйста, не обижайся на меня и не думай ничего такого. — Да не, нормально. Я подожду. Удачи тебе. — Они попрощались, Камилла рухнула на кровать, уставившись в давно знакомый до каждой трещинки мутный общажный потолок с пятнами от старых протечек, которые рисовали на нём какие-то причудливые узоры. Мысли ворочались в голове тяжело и неповоротливо, цепляясь одна за другую и постепенно спутываясь в один огромный, неразрешимый клубок, который она не могла ни распутать, ни отбросить в сторону. Фон Берг сначала расколошматила её любимые очки в столкновении, а теперь вдруг стоит вся такая из себя участливая и протягивает визитку, и от этого резкого контраста в поведении Камилла терялась в догадках ещё сильнее. Врага, прямого и открытого, который не скрывает своей неприязни, было бы понять гораздо легче и проще, чем эту женщину с её вечными перепадами от холода к странной, неожиданной заботе. Дима — это совсем другое дело, он был для неё чем-то вроде выключателя мозга, с ним не надо было напрягаться и гадать, что у него на уме, он всегда говорил прямо и действовал предсказуемо. Хороший, ровный и правильный, нужный ей сейчас как никогда, так почему же от этих мыслей о нём становилось так тоскливо и пусто. — Да что ж ты ко мне привязалась-то, — прошептала она в стену, обращаясь явно не к Диме и не к потолку над головой. — Отвали от меня, я тебя ненавижу, слышишь, ненавижу. — Но маленькая картонная визитка уже лежала на дне её сумки, и сил выкинуть её в мусорное ведро, честно говоря, не находилось, сколько бы она ни уговаривала себя это сделать.