После неё

      В зале холодно. Стерильность кругом заставляет болезненно сжать кулаки до побелевших костяшек. Ногти впиваются в ладони, отрезвляя. Дышу глубоко, мерно. Ноздри заполняет многообразие запахов — духов, ладана, сухих цветов. Слышу перешептывания.       — Такая хорошенькая была.       — И ведь на работе получила повышение.       — Наверное, дома было не все в порядке. От хорошей жизни никто с собой не кончает.       — Быть может, вы заткнетесь? — грубо обрывает голос.       Поднимаю глаза. Смотрю на говорившего — парень с работы. Один-единственный, кто пришел на ее похороны. Он садится рядом и шумно выдыхает. Замечаю, как нервно дергает ногой — словно готов здесь и сейчас сорваться с места.       — Паршивый денек, правда? — он виновато улыбается, — еще и эти… — кивает в сторону болтунов.       Пожимаю плечами — ответить мне нечего. Мне вообще разговаривать не хочется. Ком в горле душит, а в носу щиплет. Едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать.       — Но в чем-то они были правы, — парень смотрит внимательно на гроб. — Мэгги и правда была хорошей.       — Она не любила, когда ее звали Мэгги.       — О, правда? Я и не знал, — он пожимает плечами, — по мне так, Мэгг слишком… ну слишком грубо. А она была другой. Не знаю, как объяснить.       Но я его понимаю, это и правда сложно объяснить. Моя сестра была чрезвычайно добра ко всем. Если бы я могла её описать одним словом, это было бы слово — мягкость. Как одеяло, что согреет в холодную зимнюю ночь. В которое можно уткнуться и поплакать, и никто тебе не скажет что ты не прав.       — Ты хорошо ее знаешь, — отмечает он.       — Знала, — поправляю. Закусываю губу до крови. Идиотка.       — Да, точно. Знала, — неловко подтверждает он.       Тишина. Кажется, даже сплетницы утомились и покинули зал. Мама что-то обсуждает с пастором. Но я не слышу. Перед глазами только гроб, где лежит моя сестра. Еще пару дней назад она улыбалась, болтала, рассказывала о том, что ее труды не были напрасны. А теперь…       — Ты в порядке? — незнакомец аккуратно теребит меня за плечо. Смотрю на него, нахмурив брови. — Я понимаю, что нет. Но может… хочешь… прогуляться?       — Прогуляться? — повторяю вслед за ним.       — Да, прогуляться. Я понимаю, последние минуты важны. Но… я бы предпочел свалить отсюда, чем… дальше сидеть здесь.       Качаю головой:       — Я не знакомлюсь на похоронах.       — Чудесное правило. Иначе столько знакомых не напасешься.       Тишина, я медленно перевожу на него взгляд. В глазах недоумение.       — Прости, ужасная шутка, — краснеет, отодвигается. — Я просто… не знаю, как себя вести. И ты, вижу, тоже.       Все еще смотрю на гроб. Отлакированное до блеска темное дерево бликует в свете флуоресцентных ламп.       — Я виню себя, — говорю тихо, чуть ли не шепотом.       — Это нормально. Но правда в том, что ты… не могла ей помочь. Каждый делает то, что делает.       Качаю головой от бессилия. Этот парень говорит действительно правильные вещи, но они сейчас не к месту. Утешать он совсем не умеет.       — Правда в том, что это был ее выбор. Каким бы ужасным он ни был. Но нам просто нужно принять его.       Злость закипает внутри меня, шумно выдыхаю носом. Заметив, что я злюсь, он виновато сжимает колени на руках:       — Мне заткнуться?       — Было бы не лишним.       — Понял.       Но он не уходит. Все так же молчит, нервно дергая ногой.       — Уходить не планируешь? — спрашиваю невзначай.       — Ладно, — кивает. Отсаживается на одно сиденье от меня.       Сложно игнорировать происходящее. Слезы рвутся наружу, но я улыбаюсь. Кажется, этот парень — одно сплошное нечто.       — Ты издеваешься?       — Что? Я ушел.       — Неужели?       — Ну я ведь не рядом.       — Как не рядом? Ты же тут. И даже разговариваешь со мной.       — Это ты со мной разговариваешь. Я ушел вообще-то, — он скрестил руки на груди.       Шумно выдыхаю. Кусаю губы, чтобы сдержать улыбку.       — Я ушел. А ты? Быть может, тоже хочешь уйти?       — Почему ты так настойчиво хочешь, чтобы я ушла отсюда?       — Я не хочу, чтобы ты оставалась одна, — голос серьезный, — я вижу… что ты в отчаянии. И мне будет стыдно, если мне придется… снова быть в этом зале. Но одному.       — Тебя не пригласят на мои похороны.       Молчит. Обдумывает. Вижу, как он старательно пытается подобрать ответ. Мне и самой интересно, что он скажет. Но он сдается.       — Блять, — шумно выдыхает, — это сложно парировать.       — Ты материшься? — удивляюсь.       — Ты тоже можешь. Тебе станет легче. Поверь.       — Нет, ты что, я не буду, — я оглядываюсь по сторонам.       — Если все держать в себе — лопнешь.       — Ну не здесь же.       — А я предлагал уйти. Ты сама виновата.       — Ты хотел, чтоб мы ушли… поматериться?       — Звучит странно?       — Чертовски.       Он улыбается. Но улыбка тут же меркнет.       — Я просто не знаю, как надо. Как вообще люди грустят, когда кто-то умирает?       — Плачут? — отзываюсь я, чувствуя, что снова накатывают слезы.       — И это помогает?       — Нихуя.       Он закрывает лицо руками. Чуть ли не давится смехом.       — Это было неожиданно, — шумно выдыхает он, смахивая слезы с глаз.       — Для меня тоже, — краснею, все еще поглядывая в сторону мамы. Она хмурит брови.       — Быть может… все же… сделаешь исключение?       — Я ведь уже сказала мат.       — Я про знакомство на похоронах.       — Это слишком для меня, — отвечаю честно. Сейчас в моей голове нет места для романтики, даже с таким чудиком, как он.       — Даже имя не скажешь? — он с надеждой приподнимает одну бровь.       — Тебе правда это так важно?       — Ну… в целом. Не знаю. Если не дать имени чему-то, то не привяжешься. Забудешь.       — Такое можно забыть? — внимательно смотрю на него.       — Все можно забыть, — взгляд серьезный, — боль, обиду. Утрату. Любимого. Просто нужно время.       — Твои американские горки…       — Знаю, — он чешет затылок, — но я бы хотел, чтобы я остался в твоей памяти.       — Зачем?       — Потому что… я так хочу?       — Слабый аргумент.       — Я Эндрю, — он протягивает ладонь.       — Я не скажу.       — Александра! — вскрикивает мать.       — Жаль, что твои родственники не умеют хранить тайны.       Закатываю глаза.       — Так… ты сестра? — уточняет он, — вы совсем не похожи.       — А, ты об этом? — провожу рукой по коротко стриженным темным волосам, — я в поисках себя. Так-то мы… почти на одно лицо.       Он внимательно рассматривает меня. Я также смотрю на него. Вздернутый нос, тонкие губы. Брови почти идеальной формы, темные глаза. Легкая щетина. Сложно признать, но он и правда хорош собой.       — Мне кажется, ты перестаралась в экспериментах.       — Твои понятия красоты субъективны, — парирую я.       — Нет, ты правда красивая, — он внимательно рассматривает мое лицо, — просто это не ты.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что… это акт самобичевания. Ты коротко постриглась, покрасила волосы в темный. Это траур. Тебе не идет.       Закусываю губу.       — Твой психологизм раздражает.       — Знаю, — коротко отвечает он, — но… будь я идеальным парнем, ты бы ведь даже не посмотрела в мою сторону.       — Кто тебе сказал, что я вообще в твою сторону смотрела?       — Я вижу. Чувствую.       — Самонадеянно.       — Да, пиздец как.       Я снова сдерживаю смешок:       — Прекрати так делать.       — Что?       — Скакать из крайности в крайность. Я едва за тобой поспеваю.       — Александра, — снова настойчиво зовет мать.       — Мне пора.       — Мы еще когда-нибудь увидимся? — с надеждой в голосе спрашивает Эндрю, — номер телефона ты мне ведь не дашь.       — Может быть, когда-нибудь и увидимся.       — Тут ты должна была сказать: «Держи, вот мой номер».       — Но не скажу. Верно?       — Увы и ах, видимо.       Протягиваю руку. Он ее коротко пожимает. Теплая, большая. Немного влажная.       — Ты волнуешься?       — Прости, что я живой, — кривится он, — блять.       — Да, определенно, шутки не твое.       Разжимаю руку, но он все еще не отпускает.       — С тобой ведь будет все в порядке?       — Я похожа на кого-то, с кем может произойти что-то плохое?       — Всякое может быть, — уклончиво отвечает он, поглаживая руку большим пальцем.       Я краснею.       — Мне пора идти.       — Да-да, прости, — он отпускает руку. Чувствую холод. Неловко улыбаюсь, — до встречи потом?       — Обязательно.