свет погас в окне напротив

С их первого поцелуя прошло около двух недель. На часах около восьми тридцати утра, Осаму с небольшой почтальонского вида сумочкой топает в колледж. Первую пару сегодня ведёт Фёдор Михайлович, и чтобы точно прийти в разное время, они ночевали каждый в своей квартире. Снег не летит, небо затянуто облаками. Светает, синий час.  Всё еще чувствуя привкус выкуренной по выходу сигареты, наслаждаясь им, Дазай входит в здание, кивает вахтерше, и, оставив куртку, идет к двери аудитории на втором этаже. Каждый чем-то занят. Кто-то досыпает норму на пуфике, кто-то судорожно дописывает сочинение, кто-то стоит, уткнувшись в телефон. Дазай решает последовать примеру последних, открывает ленту в соцсети. Он не выспался, но это уже не та бессоница, во время которой хочется лезть на стену от тоски и пихать пальцы в розетку, нет. Это трепетное бдение в ожидании завтрашнего вечера, когда он вновь сможет прийти в квартиру за стеной и пить эрл грей с двумя ложками сахара под уютное и понимающее молчание или доверительный разговор. Сейчас сердце бьется быстро. Осаму злится на себя, за то, что не может это контролировать, но приходится смириться.  Вскоре в коридоре появляется Достоевский, которого парень сразу же замечат, и чуть на того оборачивается. Фёдор отвечает ему безучастным взглядом, словно посмотрел на случайного прохожего. Хорошо же играет..  Преподаватель сегодня в том самом тёмно-синем свитере, в котором засыпал Дазай в гостях около недели назад, когда вернулся с улицы с продуктами сильно замерзший. Кажется, он перенял внимание к деталям у старшего, и нельзя сказать, что это плохо. Осаму чувствует, как вибрирует телефон в руках, смотрит на пришедшее только что сообщение. Конечно же, от Фёдора. Или от «совести», как тот записан у него в телефоне. Слишком часто уж мужчина напоминает Дазаю о том, что надо заботиться о себе. И содержание сообщения вполне соответствовало наименованию отправителя: «Ты сегодня без завтрака? Нехорошо». Обычно между уроками Осаму брался за перекус, но сегодня проспал, поэтому и не взял ничего. Юноша улыбается в кулак, прячась в него. Быстро набирает ответ: «Не лезет. Волнуюсь перед встречей на лекции». Можно услышать, как дверь в кабинете, у которого и столпилась группа Осаму, закрывается, и где-то через миниту вибрация оповещает об ответе: «Я рядом. Дыши, всё впорядке». Студент прячет телефон и делает несколько глубоких вдохов, выдохов.. Вскоре преподаватель открывает дверь нараспашку, приглашая учащихся войти.  Дазай проходит на свое привычное место - третья парта среднего ряда. Аудитория большая, светлая. Бледно-желтые стены. Высокие окна, в которых затянутое облаками небо от синего постепенно переходит к серому.  Когда все занимают места, Фёдор, у которого чуть постукивают чётки на шее, приветствует всех кивком, после прося не вставать, ибо считает это лишней формальностью. Обычно четки висели на руке, и, что странно, Осаму заметил их только спустя неделю плотного общения. Видимо сегодня, для разнообразия или для удобства решил надеть на шею. Тот начинает урок о Маяковском с рассказа о его биографии, размеренным, спокойным, профессиональным тоном, причем явно заинтересованно в теме. Никто бы и не подумал, что этот человек мог буквально вчера вечером крепко держать Осаму в своих объятиях и шептать, что никогда его не оставит, что всегда будет рядом, не отпустит, если вдруг Дазай сам об этом не попросит. Особенно в памяти отложилось, как поэтично, как выразительно Фёдор читал один из стихов Маяковского, посвященный Лиличке. Тот, что о дыме табачном, который выел воздух. И как же пробирала едва уловимая дрожь, когда Достоевский произносил: «И мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего, любимого, имени»… А так урок прошел.. без проишествий. Юноша смог себя сдержать и не броситься на преподавателя с объятиями, уже победа! Но когда преподаватель проходил недалеко от его парты, Осаму чуть не поплыл от этого запаха духов с ладаном.. После окончания лекции народ высыпает в коридор. Дазай встает в конец очереди, оборачивается на Фёдора Михайловича, подбирающего со стола книгу и стопку отданных ему тетрадей. Достоевский поднимает глаза, и, заметив, что Осаму тоже смотрит на него, дарит тому теплую улыбку. Только для него. После следующей пары, которую ученик благополучно проспал, он идёт в столовую. Не потому что голоден, а потому что знает - на большой перемене Фёдор всегда заходит туда за чаём и чем-нибудь сладеньким. Он занимает место в углу, делая вид, что читает книгу. На самом деле он ждет. Чтобы хотя бы его увидеть, даже если Фёдор на него даже не посмотрит. Перед Дазаем стакан чая за 10 рублей - тот его даже не пробовал. Взял для вида. Заходит Фёдор и встает в очередь к раздаче. Студенты снуют туда-сюда, заслоняя юноше обзор. Тем временем старший мужчина достает телефон, выбирает контакт «Моя ягода», и набирает сообщение, адресованное Осаму: «Ты читаешь книгу вверх ногами?))» Одного мимолетного взгляда хватило. Более Фёдор не смотрел на младшего. Слишком опасно. Дазай смотрит в телефон. И правда, вверх ногами.. Краснеет, возвращая книгу в нормальное положение, и отворачиваетчя к стене.  Вскоре Фёдор выходит со стаканом чаем и булочкой. Садится поближе к окну, подальше от шума и студентов. Дазай все-таки решается набрать ответ: «Не могу читать, когда ты рядом» «Я далеко» — отвечает тот. «Ты везде». Фёдор ничего не ответил, но студенту было видно, как тот улыбнулся, стараясь прикрыться стаканом чая. После перерыва Осаму идет на последнюю пару. В ожидании, когда можно будет зайти, стоит в коридоре, спрятав руки в карманы толстовки на застежке. Он находит клочок бумаги, где написано красной ручкой «Ты — лучшее, что случайлось с моей грешной душой». Ну поэт! Дазай чуть улыбается, пытаясь вспомнить момент, когда Фёдор мог успеть это подсунуть. Может быть, ещё вчера вечером.. Впрочем, это так и отсалось загадкой. Вопросы излишни. Выспавшийся на прошлой паре физики, Осаму был полон сил, чтобы работать на биологии, и это у него и правда получалось неплохо. После Дазай выходит из коридора, замечая такого близкого сердцу мужчину у окна. Тот просто бесцельно смотрит в него.. Но лишь мимолетно проходится взглядом, и, быстро разворачиваясь, удаляется, собираясь отправиться домой. Уже почти на выходе получает от Фёдора: «Отдохни дома и сделай задания на завтра, если такие есть. Буду через два часа» Душа радуется, Осаму улыбается, топая в сторону остановки. Он смог пережить ещё один день, и совсем скоро, вечером, вновь сможет наведаться к любимому соседу. Уже вечер. В квартире Фёдора, как обычно, свет исходит только от лампы. Тусклый, но такой тёплый. Достоевский уселся на одном краю дивана с кружкой черного чая без сахара и телефоном в руках, а Осаму — на противоположном краю, полулёжа, перечитывает «Демона» Лемонтова, потому что Фёдя упомянул, что именно это произведение не дало его удариться в отношения с кем-либо, пока он еще был зверем. Потому что именно оно дало понимание, что любовь, рожденная в сердце зла, обречена на погибель. Фёдор произнёс, не отрывая взгляд от телефона, без тени осуждения, с чистым интересом: — Ты читаешь или делаешь вид? — Читаю. А если бы я умер, а потом появился кто-то новый, очаровывающий, ты бы меня забыл? Достоевский поднимает глаза и в недоумении смотрит на юношу, но потом отвечает ему с ухмылкой. — Глупыш.. Как такое можно забыть? И даже если этого не станет, поменя воспоминания о счастье на тень от счастья.. я бы не смог. Осаму чуть краснеет. Ему очень нравится, когда Фёдор отвечает так поэтично, но при том не уходя от сути. Дазай откладывает книгу, тянется через диван к руке, покоящейся на нём, уже не сжимающей телефон, и кладет свою поверх. Пальцы у преподавателя холодные. Они всегда такие.  Достоевский чуть меняет положение руки, поворачивает ладонь, и сжимает другую, такую родную, пальцами. Мужчина тихо спрашивает: — Решил, что я замер? — Не то чтобы.. просто хочу потрогать. Фёдор озаряет комнату светом своей улыбки. Той самой улыбки, которую не видел никто, кроме Осаму. — Трогай. Я не против. Дазай гладит его ладонь, проводит тёплым большим пальцем по шраму на ее тыльной стороне. Всё откладывает момент, когда спросит, откуда он.  — Как ты думаешь, сколько у нас будет таких вечеров? — интересуется Осаму — Много. Очень много, — твердо отвечает Фёдор после недолгой паузы. — Ты не знаешь. Ты просто говоришь, чтобы я не боялся, — дурачится Дазай. — Я знаю. Я ведь никуда не уйду, да и ты, как я смотрю, тоже. Ты теперь привязан ко мне. Кровью, чёрным чаем с двумя ложками сахара и этим свитером, — тёплым журчанием ручья звучит голос старшего. Осаму и правда сейчас сидел не в своем свитере. Фёдор ругался, что у того мало тёплой одежды, и отдал один из своих старых, который очень давно не носил за пределами дома. Этот свитер был большим даже для Достоевского, а значит, и для Дазая тоже. Юноша в нём почти утопал, но этот свитер особенно нравился тем, что грел не только душу, но и сердце. Особенно остатками запаха владельца. Осаму смеется в ответ на его слова. Почти беззвучно. Это редкие моменты, которые Фёдор считает подарком. Юноша встает и перебирается ближе к старшему, который, увидев это, чуть раздвигает колени, позволяя Осаму усесться между ними. Парень кладёт голову на худое плечо, а Фёдор приобнимает его, положив холодную руку ему на плечо. Так они могли сидеть часами.. — Закрой глаза.. — как-то даже гипнотически проговорил Достоевский. Осаму послушно зажмурился. — Слышишь? — Птицы за окном? — И мое сердце, — улыбнулся мужчина. Дазай молчит, прислушивается, чуть нагибаясь, чтобы прислониться ухом к груди. Потом кивает. — Быстро. Чего оно боится? — Потерять. Осаму выпрямляеь спину, оствляет поцелуй на щеке Фёдора. — Не потеряешь. Я никуда не денусь, — отвечает с твердой уверенностью. Резко и громко тишину нарушает вибрация от звонка на телефоне Дазая. От внезапного звука Осаму вздрагивает. Рука Достоевского на его плече становится жестче. Юноша тянется к телефону на столе. Его холодный и яркий свет ослепляет в полутьме. На экране сухая надпись «Сигма». Осаму замирает. Фёдор видит имя на экране. О брате Дазая тому почти ничего неизвестно, лишь факт их родства. Мужчина тихо говорит: — Ответь. Я помолчу. Дазай проводит пальцем по экрану, прикладывает телефон к уху. — Алло? — Привет! — раздается бодрый голос брата, словно из другого мира. — Не разбудил? — Нет, нет. Не сплю ещё. — А чем занимаешься? Дазай молчит с пару секунд, после чего уверенно отвечает: — Книгу читаю. Лермонтова.  Сигма смеется.  — Ну ты даешь! Молодец. Слушай, у меня новость небольшая.. — Какая? — Я в командировку еду. К тебе в город, на пару дней. Хочу заскочить, увидеться. Ты как? Осаму чувствует, как всё холодеет. Фёдор замечает это по его лицу. —Послезавтра. Успеешь подготовиться? А то зайду, проверю, как ты живешь. А в идеале провести у тебя эти дни. Дазай смеется. Беззлобно, по братски. Стараясь, чтобы голос не дрожал, говорит: — Конечно, приезжай. Буду рад. — Ну отлично. Тогда позвоню, как приеду. Обнимаю, брат. Не скучай. — Пока, — глухо отвечает Дазай. Он кладет трубку. Телефон падает на диван. Осаму сидит, глядя в одну точку.  Фёдор молчит, просто нежно гладит его по плечу. Юноша тихо говорит: — Он завтра приезжает. — Я слышал, — сухо отвечает мужчина. — Что делать? — Встретить, побыть с ним, не рассказывать о нас. Я подожду. Осаму поворачивается, смотрит в глаза. — А если он узнает? — Если постараемся быть осторожны, вероятность этого стремится к нулю. — Я не хочу целых три дня прятаться от тебя, — грустно протягивает Дазай. — Это ненадолго. Он уедет и всё вернется. А так.. просто побудешь с братом. Он же хороший? — Да, это так. Просто он.. не всегда готов понять. — Однажды он сможет и это, — тихо ответил Фёдор, смотря в окно. Начинается снежная буря. Он гладит сидящего рядом по голове, целует в висок. — В любои случае, у нас еще есть сегодня. Дазай кивает. Они остаются сидеть так, приобнявшись. Тишина из спокойствия перетекла в молчаливую тревогу, с каждой секундой подкатывающей все ближе. Обоим страшно. Но оба понимающе молчат. Слова излишни. Чай остывает. Скоро произойдет надлом, испытание для Осаму - он чувствует, будто бы маленькими шажочками идет на казнь. Но пока они вместе, и это главное. Через пару дней Осаму просыпается в своей комнате, пропахшец пылью и тоской. Он не удосужился убраться перед приездои Сигмы. Одна мысль о том, что тот может заметить, уличить, сбивает с ног, какая тут уборка.. Заснуть было так же тяжело, как и проснуться. Шагов за стеной не слышно. Верятно, Фёдор уже покинул квартирк и отправился на работу. Только Дазай решил сегодня никуда не идти, чтобы провести день с братом. Сигма пишет: «Буду минут через 10. Может, позже. У вас дороги не чистят, всё снегом завалено!(» Осаму вздрагивает. Сердце будто бы падает вниз. От приближающегося момента встречи всё интенсивнее накатывает тревога, руки подрагивают. Он пишет Достоевскому: «Он почти приехал. Мне страшно» Через минуты три получает ответ: «Я рядом. Даже тогда, когда меня нет за стеной. Ты справишься. Просто веди себя как обычно». Осаму вздыхает, кладёт телефон в карман и смотрит в пол, потеряв счет времени. Задернуты шторы, абсолютная темнота. Вторая сторона Дазая.  Из ступора выводит звонок в дверь. Он не понимает, каким образом время утекло настолько быстро. Открывает дверь, и видит своего брата, улыбается ему. Все такой же, невысокий, но уверенный. Серые, бойкие глаза, длинные волосы с челкой, наполовину окрашенные в белый, наполовину - в сиреневый. Типичный студент архитектурного, сказать нечего.  Сигма тут же кидается на Осаму и обнимает его крепко, по-медвежьи.  — Доброго утра, прогульщик, — чуть подтрунивает он. — Показывай, как живешь, принимай гостей! — И тебе привет. Смотри аккуратно, не пугайся. Сигму насторожил этот чуть испуганный тон. Он зашел в прихожую, оставил на полу рюкзак, включил свет, существование которого Осаму всегда предпочитал игнорировать. Снял хорошо сшитое белое пальто и ботинки, а после ступил на до ужаса пыльный пол, и до него постепенно начало доходить.. Тихий ступор. Когда Осаму в последний раз убирался? Год назад? Больше? Разбросанные вещи, толстенный слой пыли на всех поверхностях, гора немытой посуды, окна наглухо задернуты, не допуская проникновения и крупицы света. На кухонном столе - пустые блистеры от таблеток и забытая кружка с проросшей внутри плесенью. Сигма медленно обводит взглядом это недоразумение, после чего произносит в замешательстве: — И ты так живешь? Осаму отводит глаза. — Не до уборки как-то. После выполнения всего по учебе просто не остается сил. Лень. Сигма молчит. Проходит вглубь кухни, трогает пыль на столе, находит пустую упаковку от таблеток. —Ты болеешь? — Нет. Часто голова болит под вечер. Может, от слишком большой загруженности. Брат хочет спросить еще, но сдерживается. Решает не наседать прямо с порога. Они садятся на кухне, только Сигма сначала протирает табуретку влажной тряпкой, а после начинает диалог. — У меня все отлично, если честно. После стажировки в том году устроилсч параллельно с обучением на работу, платят более чем достаточно, перспективы имеются. Луизу, наверное, из моих рассказов помнишь, — Осаму кивает. — Собираюсь предложение делать. Кольцо уже присмотрел. Осаму кивает, слушает лишь наполовину. Сигма говорил, а сам смотрел на младшего - чуть похудевшего, с тенями на глазах. Затем продолжил, переводя тему: — А у тебя как учеба? Дазай чувствовал, что сейчас будет ходить по лезвию. Он глубоко вздохнул. — С этим как всегда, все на высшем уровне! — А с друзьями как? — Есть компания, — безбожно соврал Дазай. — Еще учителя ко мне хорошо относятся, а классный руководитель, можно сказать, мой наставник.  — Это круто, когда еще и преподавательский состав понимающий, приятный. Рад за тебя, — старший, едва прикладывая силу, шутливо ударяет Осаму в плечо. Сигма вновь оглядывается, встает, засучивая рукава. — Сейчас мы будем наводить порядок. Может, тебе так и нормально, а мне в таком бардаке находиться совсем не приятно. Дазай пытается возражать, но Сигма уже раздвигает шторы, и только сейчас парниша понимает, сколько на самом деле в комнатах грязи и пыли. Он даже рад, что Фёдор не заходил дальше прихожей. Его «совесть» наверняка бы сказала, что негоже так относиться к месту, где живет такой прекрасный Осаму. Они убираются вместе. Сигма моет посуду, Дазай вытирает пыль. Старший рассказывает забавные истории с работы, суть которых не всегда доходит до его брата, но когда тот понимает, то улыбается в беззвучном смехе. Кажется, даже получилось немного расслабиться. После уборки Сигма достает ноутбук, контроллеры.  — Давай как в старые добрые! Помнишь, как в детстве в приставку рубились? Осаму кивает. Они играют до самого вечера во всё подряд - гонки, шутеры, платформеры. Сигма громко ругается, когда проигрывает, на что Дазай тихо смеется.  После парни решили пересмотреть ту часть звездных воин, которую выберет рандомайзер, чем они и занимались уже на разложенном диване, то и дело поглядывая в телефоны. Осаму проверяет уведомления. Несколько сообщений от «совести». «Подушка пахнет тобой. Утром прижимал её к себе и закрывал глаза. Но с оригиналом, конечно, не сравнится» «Наконец, дома. Очередная стопка списанного бреда с редкими шедеврами :(» Два напсаных ранее сообщения, на которые Осаму еще и не успел ответить. Только что пришедшее: -«Как ты? Чем занимаетесь?» Он отвечает, быстро постукивая пальцами по экрану: -«Вроде впорядке. Играли на ноуте, теперь фильм смотрим» -«Уменки какие. Продолжайте» Осаму не знал, что ответить, и отправил стикер с плачущим котиком. Ответ не заставил себя долго ждать: -«Тяжело?» -«Есть такое. Странно, что пока он рядом, я всё время или вру, или недоговариваю.» -«Это не столько вранье, сколько защита. Добрых снов, маленький». Осаму отложил телефон и вскоре действительно заснул на диване под звуки их фильма. Он чувствовал, что ходит по краю, и вот-вот упадет. Понимает, что учесть всё невозможно, и это до ужаса пугает. Тем временем Фёдор лежит на спине, уткнувшись в поток. Одиноко, холодно. Ему всегда холодно. Тишина повисла в воздухе. Он думает о том, как Осаму, сейчас, наверное, собирается отходить ко сну.  Достоевский пытается заснуть, плотно закрывает глаза и начинает счёт про себя. Дышит ровно. Но внутри уже поднимается что-то тёмное.  — Ты думаешь, ты заслужил его? Голос не изнутри. Откуда-то извне. Собственный голос. но чужой.  Фёдор в ужасе открывает глаза. Его дыхание сбивается, сердце бьется чаще.  Свой же, но слишком холодный и надменный голос продолжает: — Ты думаешь, можно отмыться от крови, отмолить грехи? Там, за стеной дремлет тот, кто думает, что знает, кого впустил в свою жизнь. А этот кто-то всё равно, что монстр. От кончиков пальцев на ногах дл самоц макушки. — Нет, — шепчет Фёдор в пустоту в мольбе. — Не сейчас, только не сейчас. Но прошлое никогда не спрашивает разрешения. Он четко видит в углу комнаты тени, постепенно начинающие обретать облик. Первый - его отец. Тот, с кого всё началось. Домашняя белая майка и клетчатые шорты. Суровый взгляд. В его шее зияет ужасная рана, кровь бьет фонтанчиком, находя себе покой в виде лужи на полу.  Зрачки Фёдора расширяются, он дрожит. — Тебя нет, — твердо говорит он, даже не зная, кому именно. — Тебя нет. Ты умер. Я тебя похоронил. Но отец не отвечает. Он просто стоит и смотрит очень холодно. Живыми, осуждающими, полными гнева глазами. Достоевский сжимает одеяло, его руки ужасно сильно трясутся. —Уходи, — шепчет тот. — Пожалуйста. Я просил прощения, молился за упокой твоей души. Я.. Отец делает шаг вперед, отчего Фёдор испуганно вскрикивает и прижимается спиноц к стене. Но это только начало. Из темноты начинают выступать и другие фигуры. Женщина из ларька. Еле идет, держится за живот. Двое парней, сгоревшие в машине. Из лица уродливо обуглены, но глаза живые. Смотрят. Смотрят прямо на Фёдора, проедая его взглядом. Предпрениматель, расстрелянный у подъезда. Тот самый, который упал на колени и молил о пощаде. И множество других, почти не различимых в кромешной тьме. Но все глаза живые, и все пристально следят за Федором. Они заполняют комнату. Стоят вдоль стен, у кровати, в дверях. Просто бездушно стоят и пытаются съесть мужчину заживо своим взглядом. Фёдор сжимается в комок. Его защищает только одеяло. Даже смешно.. Будто бы оно и правда поможет бедолаге. — Простите, — шепчет он. — Я просил прощения каждый день, я молился за покой ваших душ.. Голоса. Теперь они начинают говорить. Не все сразу. Поочереди, ровно как на суде. — Ты даже не спросил, есть ли у меня дети. — Я умолял не убивать. Но ты выстелил. — Ты смотрел в мои глаза, пока я умирал, ты видел, как они гаснут, но не почувствовал ничего. — Тогда ничего, но я почувствовал позже, — оправдывается Фёдор. — Я всё почувствовал. Я до сих пор чувствую. Каждый ебаный день и каждую ебучую ночь. — Мало, — шепчит женщина. — Слишком мало. Достоевского трясет. Крупная дрожь, от которой кровать ходит ходуном. Крупные капли холодного пота стекают по лицу, по спине, а сердце, безумно колотясь в горле, мешает дышать. Он пытается читать молитву, губы шевелятся, но слова не складываются, заплетается язык, — Отче наш, иже еси на небе- — Он не слышит тебя, — говорит кто-то из толпы. — Он устал тебя слушать. Федор зажмуривается. Сжимает веки так сильно, что от глаз будто бы исходят искры.  — Вы не настоящие, — шепчет Достоевский. — Вас нет. Вы - моя болезнь, мой грех, моя память, но вас нет. — Мы есть, — хором отвечает толпа. — Мы всегда будем. Фёдор открывает глаза, и с огромным облегчением видит пустую комнату. Никого. Только иконы в углу, стеллажи в книгами, стул с одеждой и лампа на тумбочке. Он смотрит на часы, отливающие зеленым неоном, что стоят у кровати. Прошло всего десять минут. Десять минут ада.  Он с трудом поднимается и шагает на кухню. Ноги не держат, в глазах темнеет, приходится хвататься за стены и мебель, встречающиеся на пути. Наливает воду из фильтра. Рука дрожит так, что половина жидкости проливается мимо. Он пьет, жадно давясь, и смотрит в окно. Там - ночь, фонари, белые хлопья, огромные сугробы. Обычный мир, в котором нет мертвых. Фёдор опирается руками о подоконник, прижимаясь лбом к холодному стеклу.  — Господи, дай мне сил. Не для себя, для него. Пусть он никогда не увидит того, что вижу я. Он возвращается кровать, вновь начиная думать о своем маленьком. Фёдор прижимается к разделяющей их стене, кладёт свою ладонь. Штукатурка холодная, но за ней - его жизнь. Вторая половинка его души, его сердца. — Прости меня, — шепчет он, обращаясь к младшему через стену. — Прости, что принёс это в твою жизнь. Прости, что люблю тебя, будучи тем, кто я есть.  Он находится в таком положении долго. Прислушивается к тишине. Через пару часов созерцания потолка, мужчине наконец удается уснуть. Ему снится Осаму. Они сидят на кухне с чаем, всё хорошо. Затем Дазай испуганно поднимает глаза: — А почему у тебя руки в крови?  Фёдор бросает взгляд на свои руки. Они в крови дальше, чем по локоть. От испуга просыпается. Сердце колотится, но его спутник сейчас - только тишина. Серо-синиц утренний свет проглядывает из окна. Достоевский садится, трет лицо руками.  Это был сон. Всего лишь сон. Фёдор отправляется в душ, долго пытаясь с себя смыть остатки ночи слишком горячей водой.  Выйдя и собравшись покинуть квартируя, видит сообщение от «моей ягоды»: «Утра доброго!! Я скоро на учебу. Ты как?» Фёдор смотрит на экран. Пальцы всё еще немного подрагивают, когда он печатает ответ: «Доброе. Я скучаю. В колледже увидимся» Он не пишет про ночь, про тени, про страх. Нет, он не будет скрывать, обязательно расскажет. Просто немного позже. Парень и так в стрессе из-за приезда Сигмы, вдруг еще скажет чего на нервах.. Фёдор не хочет проблем тому, к кому испытывает такое трепетное чувство. Слово, которое тяжело произность, но в этой ситуации без него никуда. Это слово - любовь.