свет погас в окне напротив

Осаму живет, хотя скорее существует, в квартире Достоевского. В свою он и не помнит, когда заходил в последний раз. Просто оставил покрываться пылью воспоминания о том прошлом, где еще не было Фёдора, было только колкое, отвратное одиночество. Да и страшно было туда заходить - воспоминания о приезде Сигмы. О том, как Дазай радовался, что главная проблема решена, и дальше всё точно будет хорошо, но даже не подозревал, что их ждет после. Дазай не выходит на улицу. Не ходит на учебу. Он целыми днями читает книги, что стоят у Фёдора на полках, внимательно вчитывается в заметки на полях, проводит по ним рукой, словно пытаясь взять руку Достоевского таким образом, уловить хоть его маленький кусочек. Осаму носит растянутые свитера Фёдора, его просторные рубашки. Обязательно с длинным рукавом. Чтобы самому не видеть широких алых полосок на собственных руках, которые он перестал даже пытаться обрабатывать. На некоторых вещах еще сохранился запах, в котором можно утопать, на некоторых - только запах пыли от книг, но Дазай все равно принюхивается к ткани, в надежде найти хоть что-то, что его успокоит, приземлит. Духи Фёдора, те, что с ладаном, теперь стоят на видном месте, у кровати. Дазай время от времени брызгает ими на подушку, чтобы был хотя бы шанс заснуть, почувствовать толику тепла. Просыпаться и осознавать, где он, кто он, и в каком положении, каждый раз ощущается маленькой смертью, которая повторяетсч почти каждое утро, раз за разом. Иногда Осаму лежит на полу в прихожей, где ранее лежал избитый Достоевский. Гладит пол рукой, вспоминая, как убирал его под журчание томного голоса, ведающее о французских философах. Уже не осталось пятен от крови, лимфы, всё давно смыто. Но Осаму, словно рыба, что бьется головой об лед, продолжает проводить по ледяному полу рукой, снова и снова касаясь образов прошлого. Часто к нему заходит Николай, но уже без шубы. В белом пальто, что тоже смотрелось на нём неплохо. Можно заметить тревогу Гоголя, его усталость и взвинченность, если приглядеться, но бывалый шут старается не вводить своими переживаниями младшего в еще больший траур. Он вновь заходит, с двумя судочками. Без приветствия, но заботливо, протягивает: — Осаму, когда ты в последний раз ел? — Не помню, — безразлично отвечает тот, не отрываясь от книги, из комнаты. — Я принес тебе суп и гречку с котлетой. Поешь? — Не хочу, — едва слышно, всё так же не отрываясь. — Нет, ты будешь!! — с явно наигранным, комичным возмущением, что всё же заставляет уголки губ Дазая приподняться в улыбке на пару миллиметров. Николай вешает пальто, проходит на кухню, разогревает еду для Дазая, который всё же выползает и исполняет просьбу. Но ест он механически, нехотя, словно совсем не чувствуя вкуса. — Ты как? — нервно бегая глазами, бросает Гоголь. — Жив. — Врешь. — Вру. Коля устанавливает зрительный контакт с Осаму, и, пристально на него смотря, с долей заботы, понимания и глубокого сочувствия, произносит на выдохе, устало: — Слушай, я понимаю. Я правда понимаю. Это страшно, когда его нет рядом. Я чувствовал то же самое, когда Федя залег на дно, чтобы откреститься от всего, я боялся, что он не вернется, думал, что потерял всё, но позже понял, что жить еще можно. Не ради ожидания встречи с ним, а потому что он бы хотел, чтобы ты был жив и хоть немного счастлив. — Я не хочу жить. Существовать вот так. Без него. Без надежды.. — А вдруг захочешь? Дай себе время, маленький.. — Гоголь сочувственно, по-братски треплет Осаму по плечу. Тот словно не реагирует на прикосновение. Дазай смотрит на Николая, так, будто бы только что его увидел, только что осознал его присутствие. — А как ты держишься? — тихо, почти без интереса. Точнее, с безмерно малой его долей. — Плохо держусь. Но он хотел бы, чтобы с тобой всё было хорошо. И я хочу как-то повлиять на то, чтобы его желание исполнилось, — Гоголь попытался ободряюще улыбнуться, но получилось плохо. — Спасибо, что приходишь. Ему и правда это было бы важно, — сдавленно отвечает Дазай, после чего Николай вновь сочувственно похлопывает его по плечу. Гоголь решил остаться. И сам не совсем понимая, зачем. Пока Осаму предавался воспоминаниям и восхищением поэзии, в которой он видел кусочек души Фёдора, Николай залипал в ленту в соцсети, как обычно он и делал. Звонок телефона, лежащего рядом с Осаму. Тот замечает, но намеренно игнорирует. — Кто там, что ты его и знать не хочешь? — грустно ухмыляется Николай. — Брат. — Почему не берешь? — Мне страшно, — со слезами в голосе говорит он, но лицо полностью сухое. Телефон звонит в третий раз, и Дазай всё же решается поднять трубку. — Да? Не ожидал, что ты позвонишь, — сухо, безжмоционально говорит он, поднося телефон к уху. Раздается голос Сигмы. Встревоженный, но жестокий, стальной, не терпящий возражений. — Осаму, я видел новости, —  бесцеременно вступает в диалог старший брат. — Так и знал, что добром не кончится. Убийцу твоего прикроют, а ты будешь жить у меня. Младший молчит. Давление подступающих слез подкатывает к горлу, но он молчит. — Ты слышишь меня? — уже более агрессивно, почти на взводе спрашивает Сигма. — Да. — Завтра выезжаю. Собирай вещи. Ты едешь со мной.  — Нет.. — отчаянно, сдавленно. — Это не обсуждается. — Сигма, послушай, я.. — Ты будешь жить у меня, а не среди ебучего криминала, рядом с этим всем, — еще тверже, почти агрессино говорит Сигма в трубку, чуть ли не срываясь на крик. — Пожалуйста, не н.. — Завтра буду, жди. Три гудка. Упавший на пол телефон, новая трещина на экране. Отчаянный взгляд в сторону Николая. Тот вздыхает: — Да, слышал.. А ты поедешь? — Не хочу.  — Так не едь, давай укрою тебя у себя. — Не хочу покидать это квартиру, — с ноткой истерики ответил ему Осаму. Николай нервно молчит, бегая глазами. — Почему он не оставляет выбора?.. Дазай откладывает открыткю книгу с колен, закрывает лицо руками, чуть содрагаясь в немом рыдании. Николай грустно смотрит в пол. Достает из кармана белого пиджака толстый конверт, протягивает Дазаю. — Уже не понадобится. Не успел.. опять.. — тихо, почти без эмоций. — Не надо. Купи новую шубу. Гоголь вскидывает брови, но не спрашивает, как парниша догадался, откуда именно тот достал большую часть денег. Тем временем, Достоевский был помещен в СИЗО. Громкий звук динамика возвращает реальность из полусна, Фёдор едва раскрывает глаза, тратит несколько секунд, на то, чтобы опомниться, понять, где он. Тяжесть в теле ощущается особенно тяжело сейчас. Для кого-то утро - радость новых свершений, а для Фёдора - ужас очередного дня, который он обречен прожить запертым в своем наполовину бездвижном теле. Отчуждённость в груди плавно переливается в нежелание. Нежелание всего, нежелание жизни. Но он пообещал, поэтому будет тянуть ношу на себе до самого конца. Его перемещают с кровати в коляску. Непривычная, ужасно унизительная процедура отзывается немой яростью в груди, заставляющей сердце биться неровно. — Ты всего лишь бесполезный кусок плоти теперь. Сдайся, — шепот Осаму доносится сбоку. Фёдор поворачивает голову, Но видит лишь ряд двухэтажных кроватей и людей, похожих на обритых обезьян. Им всё равно на Фёдора ровно так же, как тому всё равно на них. Но присутствие посторонних лишь усиливает глубокое унижение, которое испытывает бывший преподаватель. Умываясь, Достоевский беззвучно шепчет, лишь двигая губами: — Господи, сохрани Осаму сегодня. Пусть у него будет хотя бы терпимый день, вкусная еда и хоть что-то кроме бесконечного одиночества. Еда была просто отвратной, совершенно безвкусной, тем более для Достоевского, которыц пережевывал и глотал на автомате, просто залипнув в одну точку. Он представляет, как Осаму сейчас лежит на кровати, весь растрепанный, обнимая подушку. Грустная, отчаянная, безмерно горькая улыбка наползает на его лицо. Живи, Осаму. Он умоляет: живи. Пока Федора отвозят на осмотр ко врачу, он смотрит на окна, располагающиеся под потолком, и видит небо, ясное, чистое, безмятежное. Новый укол в сердце - не потому что он заточен в изоляторе. Потому что собственное тело стало тюрьмой. В перерыве Фёдор читает Евангелие, нервно поглаживая краешек страницы. В который раз он это делает? Сосчитать тяжело. Он вновь прикрывает глаза тяжелыми веками, подняв лицо вверх, к небу, которого сейчас не видит, но точно знает, что оно есть. Также как и знает, что где-то там есть его маленький, есть его Дазай Осаму. «Ангел хранитель Осаму Дазая, укрой его от бед. Помоги ему прожить еще один день на этой земле, пусть его ноги ступают уверено. Пусть он будет жить, а не бесцельно таскаться по миру, но не забывая обо мне» Вечером шумно работает телевизор, но Достоевский его не слышит. Он слышит самый родной на этой земле голос. — Ты все же меня оставил. Не обещал бы, раз не умеешь держать слово. Фёдор оборачивается на звук, но это очередные игры разума. Его клетка - не только тюрьма, не только его тело, но и его собственный, искалеченый разум, который не смог позволить спасти даже одну единственную душу. — Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься. Достоевский жмурится и сглатывает. Он знает, что это не Осаму, что это не его слова. Но они всё равно ранят так больно, что он забывает, как дышать. Перед сном его посещают темнота, тишина, слышен только тихий звук дыхания сокамерников, но не Фёдору, запертому внутри влажного ада своей черепной коробки. Он смотрит в потолок, ничего не понимая. Не может даже перевернуться на другой бок без помощи других людей. Бесполезный кусок дерьма, в котором лишь один человек сумел разглядеть подобного себе, а не биомусор. Это будет длиться бесконечно. Беззвучно соленая капля мажет щеку. Пусть бесконечен этот ад, но он будет держаться ради Дазая, ради того, чтобы тот просто знал о присутствии Фёдора в этом мире. Вдруг это заставит его улыбнуться хоть раз? Значит он уже испытывает эти адские муки не зря. Следующим утром Николай как обычно поднимался по леснице с едой для Дазая. Он услышал, что кто-то тоже зашел в подъезд, но не придал тому особого значения. Гоголь стучится, протягивая: — Осааму, сиделка принесла тебе покушать! Открывай, другой мой! — торжественно, с нарочито торжественной улыбкой. Не успевает Дазай открыть дверь, Коля чувствует чью-то хватку на своем плече. Сигма уже прибыл, и смотрит на Гоголя, непонимающе и разъяренно. Столько вопросов крутится в голове: кто этот укурок? Какую роль он играет в жизни Осаму? Почему, черт возьми, он стучит не в ту дверь? Оказалось, Дазай нынче проживает не по адресу. Он открывает дверь в состоянии апатии, но завидев Сигму, замирает в страхе. Первым молчание норушает Николай: — Простите, а вы?.. — нарочито дружелюбно, даже снисходительно. — Это я должен задавать такой вопрос, — нахмурившись, смотрит брат Дазая на Гоголя. — Немного приглядываю, кормлю вашего мальчика, — тихо говорит он, не отводя глаза от Сигмы. Дазай чувствует, как лютый страх раздирает грудь, и убегает в комнату, понимая, что сейчас его заставят собирать вещи всеми правдами и неправдами. В свою сумку почтальонку он быстро кидает сборник Ахматовой, что перечитывал бессчетное количество раз, свитер Фёдора, маленькую икону, что стояла у кроваи и духи ладаном. Если он не может остаться - то хотя бы оставит себе кусочки памяти. Так же, как и записки от Достоевского, сейчас лежащие на дне сумки. — Да и ты, наверняка, из этих. Уйди с дороги и отдай мне Осаму, быстрее, — требовательно предъявил Сигма Николаю.  Тот чуть съежился и негромко проговорил: — Если он не хочет, то может остаться, я одену, накормлю, все будет.. — Уйди с дороги, — почти срывается на крик Сигма. — Не знаю как именно, но ты причастен к этому кошмару, в которого вы затащили Дазая, и тебя, как и того убийцы, быть в жизни Осаму не должно, — Прикрикнул Сигма, врываясь в квартиру Фёдора в поисках смывшегося Осаму, который смотрит на эту комнату и  принюхивается к запаху ткани своего свитера, стараясь унять тревогу, перекрыть ее приятными воспоминаниями из прошлого. К нему подходит Сигма и жестко, уверенно, очень настойчиво смотрит в глаза. Осаму отвечает лишь пустотой и безумной горечью утраты. Брат, стараясь быть хоть немного помягче к тому, кого любит, несмотря на стрессовую ситуацию, говорит ему, походя ближе: — Осаму, ты даже вещи не собрал, с одной сумкой ехать собрался? Ты оденешься и мы поедем. — Си.. — с горечью, потухшим голосом. За спрос денег не берут. Хотя Осаму уже знает, к чему он приговорён. К одиночеству, пусть и в компании брата. К одиночеству в толпе, огромному, всеобъемлющему.. — Одевайся, — куда более требовательно повторит тот. — Я не..  — ЗАМОЛЧИ! — сорвался Сигма уже на полноценный крик, полный подлинной ярости. — Ты будешь жить у меня, поканчивай с этим пиздецом! Тот мужик убийца, ему дадут пожизненное, он убивал блять людей, а ты сидишь с его одеждой и сходишь с ума? Он тебя просто использовал, как эмоциональную мусорку, или для вещей похуже, я уж не знаю подроностей. Я не позволю тебе убиваться по такому уебку, как он. Пошли в твою квартиру, одевайся, соберем вещи, — закончив кричать, Сигма чуть отдышался, после чего схватил брата за руку, заставив выронить свитер, и увел оцепеневшее тело парня туда, куда хотел.  Гоголь понимал - если противиться, будет только хуже. Ему не нужны конфликты, которые в итоге лишь сильнее разобьют сердце Дазая. Он тяжело вздыхает, и, проводив братьев взглядом, заходит в квартиру, тихо всхлипывая. Даже тут не смог помочь Достоевскому. Просчитался. Опять. Сигма неаккуратно, даже агрессивно пакует вещи Дазая в чемодан, почти не удосуживаясь из складывать, пока младший сидит на полу и беззвучно рыдает. — У тебя будет новая жизнь. Без психопатов, убийц, педофилов.  — Он не психопат. Он меня спас. А ты оставляешь меня ни с чем, даже не зная Федю лично.. — Я знаю, что он за решеткой, за особо тяжкие, а туда просто так не сажают, и этого более чем достаточно, — почти рявкнул Сигма, застегнув чемодан и взяв его в руки. Он все так же бесцеремонно хватает Осаму за руку, которого всё же удалось заставить одеться, и ведет к ожидающему их такси.  Выходя из подъезда, Осаму чувствует, как замирает и сжимается его сердце, мир уходит из под ног. Он смотрит к окно позади, напротив него, и понимает, что свет настольной лампы больше не осветит кухню, пропахшую черным чаем. Что его жизнь больше не остветит ничего. Дальше только всепоглощающая, ужасная тьма, потому что свет погас в окне напротив. Уже навсегда. Безповоротно.