свет погас в окне напротив

Осаму остался жить в незнакомом ему городе, но это не сильно волновало парня, как и что-либо. На улицу он всё равно не выходил.  Будто лишенная жизни, идеально вылизанная дочиста квартира Сигмы. Светло, чисто и удобно. Брат специально купил новый диван для Осаму, правда стараясь ради его комфорта, заваливал холодильник вкусное едой.  Но Дазац не замечает ничего. Он встает, только потому что надо. Ест, потому что Сигма заставляет есть. Чтобы совсем уж того не расстраивать. Смотрит в стену, в потолок, потому что больше не на что смотреть. Только изредко, по ночам, в тайне от брата, зная, что он точне не оценит, Дазай прикасается к ангелу своей беды, вновь доставая сборник Ахматовой, вновь перечитывая записки, вспоминает, как их получил. Нюхает крышечку духов, которые боится истратить - из осталось совсем немного. В свитере совсем не осталось запаха. Но касания этой ткани напоминают о чем-то теплом, родном, что сердце беспорядочно бьется в конвульсиях, а сам Осаму чувствует хоть что-то. То ли горечь утраты, то ли тепло и убт от воспоминаний, то ли всё сразу. В остальное время ему просто всё равно. Ему просто бесконечно больно. Вкус пропал. Еда как пережеванная жвачка, кофе как вода. Воздух без запаха. Днем он старается вспомнить запах в квартире Фёдора, иконы, обстановку, но не может вспомнить целую картину, помнит лишь мелкие детали, и то до безумия расплывчато. Но навсегда в памяти оставило след то родное чувство. То чувство, которое ему не суждено снова испытать. Мысли о смерти приходят не как паника. Они подкрались тихо, едва слышно, и поймали в свою хватку. «Если я выйду в окно - все кончится» «Если я перестану есть - все кончится» Но он не предпринимает хоть чего-то. Даже перестал рисовать красные полоски лезвием на руках из-за четкого надроза брата. Он не хочет прилагать усилия, чтобы умирать. У Дазая просто нет сил жить. Он не хочет жить. Для этого усилие не нужно. Просто перестать делать хоть что-то, пускать корни в кровать целыми днями. Сигма это видит, и это сводит с ума. Как посмел этот придурок убить еще и маленькую, ни в чем не повинную душу? Как посмел причинить такую боль, что Осаму буквально встает с кровати только раз в день, чтобы поесть? — Осаму, пойдем со мной на улицу, — жизнерадостный, но нервный голос брата. Он правда хочет помочь, защитить, выходить. Но он не представляет, как. — Не хочу, — он не поворачивает голову, голос не имеет никакой эмоции под собой. Это просто пустой звук, констатация. — Поговори со мной, Осаму, — Сигма садиться на край дивана и смотрит на бездвижное тело Дазая. Которому всё равно. Совсем. — О чем? — все то же пустое безразличие. Ноль желания поддерживать диалог. Лишь отзывается слабым эхом. — Я не знаю, как тебе помочь, но я очень хочу. Что я могу сделать, Осаму? Мне нужно тебя спасти, но ты.. словно умираешь на глазах.. — Ты не виноват, — Дазай всё же удостоил собеседника своим вниманием, одним только взглядом. Пустым, бездонным, вывасывающим любые эмоции из всего, на что смотрит. — Я уже умер. Там. Когда свет в окне погас.. Так и проходит каждый ебучий день в бессмысленной веренице жизни Дазая. В голове почти ничего. Просто пустота с отголосками эха былых ощущений, и сжимающееся от невыносимой тоски сердце. Но в один день Сигма походит к Дазаю. С не самым довольным выражением лица. Что-то, что он обязан сказать при всём своем нежелании. — Осаму, тебе нужно явиться в зал суда. Я тебя отвезу. Но более ты туда не вернешься, — твердо, недовольно, из под палки. Даже сухо. Дазай долго смотрит на брата, а потом будто бы наконец улавливает смысл сказанных ему слов. В глазах появляется небольшой огонек жизни. — Правда? — Да, — в замешательстве отвечает Сигма. В одно время он рад, что его брат подал хоть какие-то признаки жизни, но также.. по какой же уебанской причине. Только потому что увидит упыря, ужасного человека, который ломает других. Старший с трудом унимает дрожь в руках. — Может, посмотришь на своего уебка одним глазком. Только обещай, что потом ты начнешь жить. И чтобы ты знал - я везу тебя не на встречу с психопатом, а только по требованию свыше. Твои слова будут иметь вес. Осаму чувствует лёгкость в груди. Хоть что-то, отдаленно похожее на жизнь. За окном проплывают огни города, деревья, поля.. Где-то впереди по дороге времени суд. Приговор. Конец. Но сейчас Дазай слишком уцепился за возможность увидеть Фёдора ещё раз. Хотя бы на пару минут ожить, вновь увидев его лицо. Уже в зале суда Осаму сидит на скамье для публики, вместе с братом. Народу очень много: журналисты, зеваки, родственники жертв, члены банд, замешанных в этих разборках. Все хотели посмотреть на боль Достоевского, ждали его наказания, жаждали справедливости. Но это нихуя не справедливо - оставлять Осаму одного посреди серого безрадостного мира. Именно таким парень его видит без Фёдора. Когда вывозят Достоевского на коляске, все замирают. Он словно постарел на несколько лет за две недели - осунувшееся лицо, стухший взгляд. Но спино прямая. Ноги заметно исхудали, что можно заметить, даже когда тот одет в безразмерную серую тюремную робу. А на шее те самые четки, что мягким шелестом перестукивали при движениях. Осаму вздрагивает. Он уже отвык чувствовать, оттого оно кажется ещк сильнее сбивающим с ног. Как они обращались с Федей? Он выглядит так ужасно не без причины. Сердце словно трясется нервозно. Фёдору ужасно стыдно за свое положение. За то, что он даже выйти сам никуда не может. Насколько же унизительно выталкивать его на коляске перед таким скоплением людей.. Его озаряет. Там может быть Осаму. Резко повернув голову, стал бегать глазами среди лиц людей, словно сканируя. И наконец.. он встречает тот самый взгляд коньячных глаз. Такой родной, словно касающийся его руки и щёк своими мягкими руками, что исписаны бессчетным количеством шрамов. Он слабо улыбается, лишь чуть приподнимая уголки губ. Но Дазай узнает ту самую, предназначенную ему одному улыбку. Теплую, родную, пусть и губы всегда были ледяные. Сердце замирает. Это он. Его Фёдор. Которого они посмели забрать. Осаму улыбается в ответ. Бесконечно грустно, но улыбается, на что Сигма поглядывает со смесью ярости и отвращения, но младший даже этого не замечает. В этом мимолётном взгляде - тысяча ночей. Тысяча разговоров под чай с медом. Тысяча прикосновений, стихов о любви, и всех тех фраз, которые просто никак друг другу сказать. Они словно переговариваются за эту секунду, пока смотрят друг другу в глаза: «— Я рядом. Я пришел, — говорит Осаму — Я вижу. Я тоже рядом, — говорит взгляд Достоевского» Фёдор нехотя отводит взгляд первым. Нельзя, чтобы кто-то заметил. Судья читал приговор долго и до безумия нудно, перечисляя все статьи и эпизоды, но Осаму только рад. Ещё немного времени, когда можно полюбоваться родной душой со смоляными волосами, заплетенными в хвост.  — ..назначить наказание в виде пожизненного лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. Фёдор слушает спокойно. Он знал заранее. Он был готов. Отчаяние и бессонные ночи уже пережиты, что и так прекрасно заметно по усталому, почти безжизненному лицу преступника. Когда судья заканчивает, Фёдор поворачивается. Ищет глазами Осаму.  Осаму сидит сжавшись, с огромным трудом сдерживая то ли крик, то ли слезы. Фёдор кивает ему, незаметно, совем чуть-чуть наклонив голову. Словно говоря: «Все впорядке. Живи». Дазай поднимает руку, совсем чуть-чуть, на уровень груди, как когда-то и сам Достоевский махал ему, когда те пересекались в подъезде, после чего дымили табаком. Прощальный жест, в который вложено было куда больше, чем все те слова, которые сказать уже просто невозможно. Отчаяние, глубокое, терпкое, куда более едкое, чем последний вдох догорающей сигареты, перед тем, как она истлеет до самого фильтра. «Я не смогу без тебя. Прощай, душенька». Скрип коляски, словно плачущий о разлуке двух родственных душ. Хлопок тяжелой двери, сделанной еще в совке. Конец. Настоящий. Жирная черная точка в этой истории. Осаму выходит и садиться на скамью в корридоре суда. Сигма стоит рядом. Он не может плакать. Все опять исчезло. Внутри пустота, та самая, черная, затягивающая всё, разъедающая. Которую он только и знал до близкого знакомства с Достоевским. — Пойдем, — тихо бросает старший брат. — Подожди, — едва слышно, одними губами отвечает Дазай, смотря в одну точку. — Я больле никогда его не увижу, — бормочет тот. Сигма, с трудом разобрав, впадает в тихую ярость. Почему тогда, когда у Осаму наконец появилось так много возможностей, он убивается по чертовому биомусору? — Он улыбнулся мне. В последний раз. И я улыбнулся ему. И теперь.. ничего.  Старший вздыхает, с трудом подавляя все то, что так и просится вылезти наружу. Но точно не в здании суда. Потом будет еще много времени, чтобы доказать это Дазаю. — Пойдем, пожалуйста, — выдыхает он, положив руку на плечо младшему. Тот все же слушает, и плетется за ним, еле переставляя тяжелые ноги. Серый день, пасмурная погода. Всё серое. Ничего не осталось. Немой крик в пустоту. Безумно громкая тишина на высоких частотах. — Домой, — утверждает Сигма. — Домой, — подтверждает Осаму. Он не знает, где теперь его дом. Это место покрыто мраком, и уже, наверняка, пылью, если вдруг туда не заявился Николай. Книги молчат, хоть и могут сказать о многом. Просто больше некому рассказывать. Дом у Осаму забрали. Он исчез бесследно, за решеткой, где только мрак и слепая вера. Его родная душа и правда теперь за решеткой. В колонии строгого режима. В камере на четверых, обитает на нижней койке. Уголовники. Ужасно злые и обиженные на мир. Целых трое, запертые в маленькой комнате с Фёдором. Достоевский лежит на.. том, что неверно называют кроватью. Безуспешно пытается уснуть. Спина болит от редкой смены положения, а пролежни горят. Ног всё так же не чувствует, что и не удивительно. Они просто лежат рядом мертвым грузом, создавая иллюзию того, что он еще является человеком, а не куском плоти с больным разумом. К нему подходит один из. Им все равно, что он убийца. Что он не ходит. Они, как собаки, чувствуют слабость. А обиженным на мир людям жизненно необходимо порицать слабость всеми возможными способами. Что-то говорит, но Фёдор можеи разобрать только голос своего маленького в собственной голове: — И вот ты на дне. Но я еще глубже погряз. Я в бездне. И всё из-за тебя. Крики, на которые Достоевский реагирует лишь небольшим смещением глаз. Он не разбирает, что ему говорят. Голос в голове слишком громкий. Понимает только, что человек, если его можно таковым назвать, стоящиц перед ним, очень возмущен, что его вопрос игнорируют. Но Фёдор не может выдавить ни слова. Боль эмоциональная сковывает тело куда сильнее, чем физические ограничения. Удар в лицо. Который всё же осознается. Боль, острая, жгучая боль. Но он не отвечает, не кричит. Терпит. Он готов подставить вторую щеку.  Когда уходят, он всё так же бесцельно смотрит вверх, перебирая чётки на шее с характерным звуком. «Господи, если я должен через это пройти - я пройду. Только дай ему сил» И даже спустя три недели ежедневного жестокого обращения от озлобленных гиен, работая боксёрской грушей, Достоевский жив. Сломан, сгорел, но еще надеется, пока верит в то, что Осаму еще дышит.  Он научился терпеть без особых проблем. Тело болит постоянно, но Фёдора куда больше волнует визжащий о собственной боли голос Осаму в голове. Приговор от этого голоса куда страшнее приговора, озвученного судьей. Достоевский бесконечно уходит в себя, в молитвы, в воспоминания о Дазае. Пока его Осаму есть где-то там, пока тот жив, пока тот дышит и помнит Фёдора, тот будет продолжать свою жизнь. Потому что обещал. Потому что должен не бросить. Обещание - единственное, что держит в аду на земле, сотканном из игр собственного разума и бесконечноц физической боли. Пока Осаму дышит, Фёдор может надеяться.