Ревность

На полянке у Тёплой сопки собрались все, кто не мог найти себе места после страшной новости. Мила сидела на камне, поджав лапки, и смотрела в одну точку опухшими от слёз глазами. Куба лежал рядом, уткнувшись пятачком в мох, и иногда всхлипывал. Редьяра стояла чуть поодаль, прислонившись спиной к дереву, и просто молчала. Говорить не хотелось. Думать не хотелось. Жить не хотелось. Мама Тига ушла к себе в берлогу, унося тело сына. Она не разрешила никому идти с ней. Сказала только: «Оставьте меня с ним. Прощайте». И ушла. И это было страшнее всего. Вдруг из кустов послышался шорох, и на поляну выскочил Спайк. Он был один, без братьев, и выглядел каким-то взъерошенным, будто тоже не спал всю ночь. Увидев компанию, он остановился, оглядел их и нахмурился. — Чего грустные? — спросил он своим обычным тоном, но в голосе чувствовалась какая-то неуверенность. — Сидите тут, как мокрые курицы. Лео где? Опять с рогатым своим? Редьяра подняла на него глаза. В них не было обычной злости или презрения. Только пустота. — Тиг умер, — сказала она коротко, будто выплюнула. Спайк замер. Его морда вытянулась, глаза расширились, челюсть отвисла. — Ч-что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Что ты сказала? — Тиг упал со скалы, — глухо пояснила Редьяра. — Разбился. Умер. Его больше нет. Наступила тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Спайк стоял, открыв рот, и смотрел на них совершенно безумными глазами. А потом по его щекам потекли слёзы. — Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет... Мила подняла голову и удивлённо посмотрела на харзу. Она никогда не видела, чтобы Спайк плакал. Он вообще казался бессердечным хулиганом, которому всё равно на всех. — Это я виноват! — вдруг выкрикнул Спайк, падая на колени и закрывая морду лапами. — Это я сказал тогда! Я сказал, что надо скинуть его в пропасть! Я смеялся, говорил про кишки наружу, про кости! Это видимо духи услышали мои слова и решили это сделать! Он разрыдался в голос, трясясь всем телом. — Я убийца! — завыл он, не стесняясь слёз. — Это я убил Тига! Я своими словами! Если бы я не сказал тогда, ничего бы не случилось! Духи наказали его из-за меня! Я убийца-а-а-а! — Спайк... — начала Мила, вставая, чтобы подойти к нему, но Спайк отшатнулся. — Не подходи ко мне! — заорал он. — Я чудовище! Я хуже всех харз вместе взятых! Я... Он не договорил. Резко развернулся и бросился в кусты, только ветки затрещали. — Спайк! — крикнула Редьяра, но было поздно. Он скрылся в чаще, и только удаляющийся треск веток выдавал его бешеный бег. Мила посмотрела на Редьяру растерянными глазами: — Яра... а вдруг он прав? Вдруг духи и правда услышали? Вдруг они наказали Тига за то, что Спайк пожелал? — Духи так не делают, — покачала головой Редьяра, но в голосе её не было уверенности. — Духи справедливые. Они не стали бы убивать невиновного из-за слов какого-то харзы. — А вдруг? — тихо спросил Куба, впервые подавая голос. Редьяра не ответила. Она смотрела в ту сторону, куда убежал Спайк, и думала о том, сколько горя принесла эта смерть. Матери, друзьям, даже врагам. И как теперь жить дальше — никто не знал. Тишина на поляне стояла такая, что, казалось, даже ветер затаил дыхание. Мила всхлипывала, уткнувшись в бок Кубе. Редьяра застыла статуей, глядя в пустоту. Никто не знал, что делать дальше. Никто не знал, как жить с этой болью. И вдруг из дупла старого кедра, что рос на краю поляны, раздалось шуршание. Пушистый коричневый хвостик мелькнул в отверстии, а потом оттуда показалась заспанная мордочка с огромными глазами и смешными кисточками на ушах. Маленький бельчонок по имени Мартик протёр глаза кулачками, зевнул во весь рот и недовольно уставился на компанию внизу. — Чего кричите? — спросил он капризным сонным голосом. — Я спать хочу! Вы тут орёте, топаете, рыдаете... Совсем совесть потеряли? Утро вообще-то! Мила подняла на него заплаканные глаза: — Мартик... ты не знаешь... — Чего я не знаю? — буркнул бельчонок, спускаясь по стволу пониже, чтобы лучше видеть. — Знаю я всё. Вы тут вечно скандалите. То Лео с Тигом ссорятся, то харзы хулиганят... Спать невозможно! — Тиг умер, — тихо сказала Редьяра. Мартик замер на ветке. Его сонное выражение лица сменилось сначала непониманием, потом удивлением, а потом настоящим ужасом. — Чего? — переспросил он, думая, что ослышался. — Как это умер? — Упал со скалы, — объяснила Мила, и слёзы снова потекли по её щекам. — Разбился. Его больше нет. Мартик открыл рот, закрыл, снова открыл. Он переводил взгляд с одного зверька на другого, ища в их глазах хоть намёк на шутку. Но никто не улыбался. Никто не смеялся. Все были серые от горя. — А... а Лео где? — спросил он осипшим голосом. — Ушёл куда-то, — ответила Редьяра. — Сказал, что будет просить духов вернуть Тига. Мартик сполз по стволу вниз, приземлился на мягкий мох и подошёл к компании. Он был маленьким, даже меньше Милы, но сейчас в его глазах светилась такая взрослая печаль, что все невольно притихли. — Я Тига знал, — тихо сказал он, теребя в лапках шишку. — Он всегда здоровался, когда мимо проходил. Иногда орехи мне приносил. Говорил: «Мартик, держи, ты же любишь». А я ему: «Спасибо, Тиг, ты хороший». Он правда хороший был. Самый добрый из всех. Мила всхлипнула громче. Куба уткнулся пятачком в мох и затрясся. Даже у Редьяры глаза заблестели. — А Спайк где? — спросил Мартик, оглядываясь. — Я слышал, он тут орал что-то. — Сбежал, — махнула лапой Редьяра. — Сказал, что это он виноват. Что духи услышали его слова про пропасть и наказали Тига. Мартик задумался, грызя шишку — от нервов, наверное. — Глупый этот Спайк, — сказал он наконец. — Духи не такие. Они не убивают невиновных из-за чужих слов. Тиг сам упал. Сам. Никто не виноват. Ну, может, только случай. — А Лео виноват? — спросила Мила. — Он говорит, что это он убил Тига. Что бросил его, не пришёл на день рождения, забыл про него. Мартик покачал головой: — Лео тоже дурак. Тиг его любил. Даже когда обижался — любил. А Лео теперь с этим жить. Это страшнее, чем просто вина. Они замолчали все вместе, думая каждый о своём. А где-то далеко, в глубине тайги, Лео искал дорогу к духам, Спайк рыдал в кустах, мама Тига сидела над телом сына, а маленький Тиг лежал холодный и неподвижный, и не было в мире силы, способной вернуть его обратно. Или всё-таки была? Мартик посмотрел на всех ещё раз. На Милу, которая тряслась в беззвучных рыданиях. На Кубу, который уткнулся пятачком в мох и даже не хрюкал. На Редьяру, которая пыталась держаться, но у неё плохо получалось — глаза были мокрые, а губы дрожали. — Мне жаль... — тихо сказал Мартик, и голос его сорвался. — Очень... Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Бельчонок развернулся и быстро-быстро, почти бегом, полез обратно в своё дупло. Только пушистый хвост мелькнул в темноте отверстия. Забравшись внутрь, Мартик забился в самый дальний угол, где у него была припрятана куча орехов и сушёных ягод. Он обхватил себя хвостом, уткнулся мордочкой в колени и заплакал. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел. Маленький коричневый бельчонок плакал о Тиге. О том, кто всегда здоровался. Кто приносил орехи. Кто улыбался ему своей тихой, доброй улыбкой. — Прощай, Тиг, — прошептал Мартик в темноту. — Ты был хорошим. Самым хорошим. А внизу, на поляне, так никто и не сдвинулся с места. Они сидели молча, слушая, как где-то далеко шумит тайга, и не знали, как жить дальше. Спайк бежал долго. Лапы несли его через буреломы, через овраги, через колючие кусты, которые хлестали по морде, оставляя кровавые царапины. Он не замечал боли. Не замечал ничего. В голове билась только одна мысль, одна ужасная, невыносимая мысль: «Я убийца». Он выбежал на вершину невысокой скалы, откуда открывался вид на всю тайгу. Здесь было пусто и тихо. Ветер завывал в ушах, трепал шерсть, но Спайку было всё равно. Он упал на камни. Прямо на острые, холодные камни, и даже не поморщился от боли. Лёг на бок, поджал лапы к груди и заскулил. Тонко, жалобно, по-щенячьи. — Я убийца... — шептал он сквозь слёзы, глядя в пустое небо. — Я хотел пошутить... Я просто хотел пошутить... А духи услышали... Они взяли и сделали... Он вспомнил тот день. Как они стояли на поляне, как Тиг сидел заплаканный, как Спайк размахнулся и кинул камень. Как они смеялись потом, обсуждая, каково это — скинуть кого-то в пропасть. Спайк тогда не верил, что это может случиться на самом деле. Это были просто слова. Глупые, злые, но просто слова. — Я не хотел! — закричал он в небо. — Я НЕ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ОН УМИРАЛ! Эхо заметалось между скал, разнося его крик во все стороны. Но никто не ответил. Только ветер завыл сильнее, будто вторя его горю. Спайк свернулся в клубок прямо на холодных камнях и заскулил громче. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с соплями, заливая морду. Он дрожал всем телом — то ли от холода, то ли от ужаса, то ли от всего сразу. — Прости... — шептал он в пустоту. — Прости меня, Тиг... Я не хотел... Я дурак... Я просто дурак... Где-то внизу, в тайге, его братья наверняка уже искали его. Им было плевать на Тига, но Спайк был их вожаком, и они привыкли быть вместе. Но Спайк не хотел никого видеть. Ни братьев, ни друзей, ни врагов. Только лежать здесь, на этой холодной скале, и выть от боли, пока голос не сорвётся, пока слёзы не кончатся. Но слёзы не кончались. Они всё текли и текли, и казалось, им не будет конца. Как и его вине. Спайк лежал на холодных камнях, и слёзы всё текли по его морде, заливая шерсть, капая на острые скалы. Он скулил, подвывал, бормотал что-то невнятное про свою вину, про Тига, про духов, которые наказали не того. Глаза его опухли, нос распух, лапы затекли от неудобной позы, но он не двигался. Постепенно скулёж становился тише. Всхлипывания реже. Веки тяжелели, словно к ним привязали камни. Спайк боролся со сном, потому что во сне его ждали кошмары. Он знал. Но организм не выдержал бессонной ночи, бешеной пробежки и такого количества слёз. Глаза закрылись сами собой. Спайк уснул. Ему снился Тиг. Живой, целый, невредимый. Он стоял на поляне и улыбался своей тихой, доброй улыбкой. А рядом с ним был Лео, и они держались за лапы, и смеялись, и были счастливы. — Спайк, — сказал Тиг во сне. — Я не злюсь на тебя. Ты просто дурак. Спайк хотел ответить, но не мог. А Тиг с Лео развернулись и ушли в свет, такой яркий, что глазам больно. И Спайк остался один. Он вздрогнул во сне, но не проснулся. Только слёзы снова потекли из-под закрытых век. Ветер завывал над скалой, трепал шерсть спящего харзы, но не будил его. Пусть спит. Пусть отдохнёт. Завтра будет новый день, и ему придётся жить дальше с этим грузом на сердце. А где-то далеко, в другой части тайги, Лео всё ещё искал дорогу к духам. И не знал, что чуда не случится. Или всё-таки знал, но отказывался верить. Солнце поднялось над тайгой, разгоняя утренний туман. Птицы запели свои обычные песни, белки забегали по веткам, жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось. Как будто вчера не умер маленький тигрёнок, как будто не было этого страшного крика над пропастью. В берлоге харз было тихо. Трое братьев сидели в углу, переглядываясь и не зная, что делать. Их вожак, их Спайк, пропал вчера и не вернулся. Они искали его до самой ночи, но так и не нашли. А без него они чувствовали себя потерянными и беспомощными. И вдруг вход в берлогу заслонила тень. Спайк вошёл медленно, не поднимая головы. Шерсть его была взлохмачена, глаза опухшие и красные, лапы в царапинах от вчерашнего бега по буреломам. Он не сказал ни слова. Просто прошёл в самый дальний угол, упал на подстилку из сухой травы и лёг, свернувшись калачиком. Братья переглянулись. Никто не решался подойти. Спайк никогда не был таким. Всегда весёлый, всегда наглый, всегда главный. А сейчас он лежал, как мёртвый, и даже не дышал почти. Мелкий, самый младший из харз, которого все звали просто Мелкий, осторожно поднялся и на цыпочках подошёл к Спайку. Он сел рядом, заглянул в лицо старшего брата и увидел, что по щекам у того снова текут слёзы. — Спайк... — позвал Мелкий тихо. Спайк не ответил. Он даже не пошевелился. Мелкий помялся немного, а потом осторожно протянул лапку и положил на живот Спайка. И начал гладить. Медленно, нежно, как мама когда-то гладила их всех, когда они были совсем маленькими. — Бедненький, — прошептал Мелкий, и в голосе его было столько искренней жалости, сколько никто из харз никогда не проявлял. Он придвинулся ближе и обнял Спайка. Обхватил его своими маленькими лапками, прижался головой к его боку и замер. Спайк вздрогнул. А потом вдруг развернулся, прижал Мелкого к себе и зарыдал. Громко, страшно, уткнувшись носом в его пушистую макушку. — Я убил его... — выл Спайк, не стесняясь братьев. — Я убил Тига... Я своими словами... Если бы я не сказал тогда... Если бы не кинул камень... Он бы не полез на эту гору... — Ты не виноват, — прошептал Мелкий, гладя его по спине. — Ты не знал. Ты не хотел. — Хотел! — закричал Спайк. — Я хотел, чтобы ему было больно! Я злой! Я плохой! Я чудовище! — Ты мой брат, — сказал Мелкий просто. — И я тебя люблю. Даже если ты чудовище. Но ты не чудовище. Ты просто глупый. Остальные братья подошли ближе и тоже сели рядом. Никто не говорил ни слова. Они просто были рядом. Впервые в жизни они были не шайкой хулиганов, а семьёй, которая поддерживает друг друга в горе. Спайк плакал долго. А когда слёзы кончились, он просто лежал, прижимая к себе Мелкого, и смотрел в стену пустыми глазами. — Что нам теперь делать? — спросил кто-то из братьев. Спайк молчал. Он не знал ответа. Спайк долго молчал, глядя в стену берлоги пустыми, красными от слёз глазами. Мелкий всё ещё прижимался к нему, согревая своим маленьким тельцем. Остальные братья сидели рядом, не решаясь нарушить тишину. — Что нам теперь делать? — снова спросил кто-то из братьев. Кажется, это был Третий. У них не было имён, только Спайк и Мелкий, а остальные — просто братья. Спайк глубоко вздохнул. Грудь его ходила ходуном, но слёз больше не было. Они кончились. Осталась только пустота и тяжесть, которая давила на сердце. — Смириться, — сказал он тихо, но твёрдо. Братья переглянулись. — Смириться? — переспросил Второй. — С чем? Спайк приподнялся на локтях, посмотрел на них. Вид у него был ужасный — опухший, взлохмаченный, с запёкшейся кровью на царапинах. Но в глазах появилось что-то новое. Не прежняя наглость и хулиганство, а какая-то взрослая, тяжёлая решимость. — С тем, что Тига больше нет, — объяснил он. — С тем, что я... что мы... что мы последние дни с ним сделали. С тем, что Лео теперь тоже убивается. С тем, что мать его осталась одна. Ничего не вернёшь. Ни словами, ни слезами, ни камнями. Остаётся только смириться и жить дальше. Мелкий поднял на него глаза: — А как жить дальше, если внутри всё болит? Спайк погладил его по голове: — Не знаю, мелкий. Не знаю. Но надо. Тиг бы не хотел, чтобы мы все тут сдохли от горя. Он добрый был. Он бы сказал: «Живите, дураки». Вот и будем жить. Постараемся хотя бы. Он откинулся обратно на подстилку и уставился в потолок. — Мы больше не будем хулиганить, — сказал он вдруг. — Ни камнями кидаться, ни дразнить никого, ни вредить. Хватит. Наигрались. Братья молчали, переваривая услышанное. Это был не их Спайк. Их Спайк всегда был заводилой, всегда придумывал новые пакости, всегда смеялся над слабыми. А этот... этот говорил как Мапа Пандига, только молодой и разбитый. — А что мы будем делать? — спросил Третий. — Помогать будем, — ответил Спайк. — Чем сможем. Маме Тига — еду носить. Лео — поддержать, когда он вернётся. Всем, кому надо. Заслуживать прощение. Хотя его никто не даст, наверное. Но пытаться надо. Мелкий прижался к нему крепче: — Я с тобой, Спайк. Куда ты, туда и я. — И мы, — кивнули остальные братья. Спайк закрыл глаза. В груди всё ещё ныло, и образ мёртвого Тига стоял перед глазами, но где-то глубоко внутри затеплилась крошечная искорка. Искра надежды на то, что однажды боль утихнет. Что однажды они смогут жить дальше. Что однажды они станут лучше. — Спасибо, братва, — прошептал он. — Вы у меня хорошие. Хоть и дураки иногда. — Сам дурак, — фыркнул Мелкий, и это прозвучало почти как "я тебя люблю". Мила сидела на полянке одна. Куба ушёл к Мапе Пандиге за успокоительными травами — у него от переживаний разболелся живот. Редьяра отправилась искать Лео, который всё ещё бродил где-то в поисках духов. А Мила осталась одна. Она сидела на мягком мху, поджав под себя лапки, и смотрела на горку ягод, которые собрала ещё утром, до того, как случилось всё это. Красные, спелые, сочные. Тиг любил такие. Мила взяла одну ягодку, посмотрела на неё и вдруг вспомнила, как они втроём — она, Тиг и Лео — сидели на этом самом месте прошлым летом и ели ягоды наперегонки. Кто больше съест. Тиг тогда проиграл, но не расстроился, а просто улыбнулся своей доброй улыбкой и сказал: «Мила, ты самая быстрая. У тебя лапки маленькие, ты больше успеваешь». Она сунула ягодку в рот и прожевала. Вкус был пресным. Совсем не таким, как раньше. Раньше ягоды казались самыми вкусными на свете, а теперь — просто трава травой. Мила взяла ещё одну ягодку. Потом ещё. Она ела механически, не чувствуя вкуса, просто чтобы занять рот и не разреветься снова. Глаза у неё были сухие — она уже выплакала все слёзы вчера. Но внутри всё равно было больно. Очень больно. — Тиг... — прошептала она, глядя на ягодную горку. — Ты бы сейчас тоже ел. Ты всегда любил, когда я тебя угощала. Она представила, как он сидит рядом, тянется лапой к ягодам, улыбается и говорит: «Спасибо, Мила, ты самая лучшая». И на глазах у неё снова выступили слёзы. Мила быстро смахнула их лапкой и продолжила есть. Ягодки кончались, а вместе с ними кончались и силы сидеть здесь одной. — Мила! Голос раздался откуда-то сбоку. Мила обернулась и увидела Редьяру, которая выходила из кустов. Вид у рыси был уставший и встревоженный. — Лео не нашла, — сообщила Редьяра, подходя ближе. — Весь лес обегала. Как сквозь землю провалился. Мила кивнула, продолжая жевать: — Он к духам пошёл. Сказал Леонелле. — К духам? — Редьяра удивлённо подняла бровь. — Думает, они вернут Тига? — Наверное. Редьяра вздохнула и села рядом. Посмотрела на ягоды, потом на Милу: — Вкусно? — Не чувствую вкуса, — честно призналась Мила. — Вообще ничего не чувствую. Только боль. Редьяра молча обняла её своим пушистым хвостом. Так они и сидели вдвоём — рысь и ласка, — глядя на пустую полянку и думая каждый о своём. Мила сидела и смотрела, как дождевые капли падают на ягоды, делая их мокрыми и блестящими. Редьяра ушла дальше искать Лео, пообещав вернуться к вечеру. Куба всё ещё был у Мапы Пандиги. А Мила осталась совсем одна. И тут... кап. Что-то мокрое и холодное упало ей прямо на носик. Мила сморщилась, чихнула и подняла голову к небу. — Ой... — только и сказала она. Небо, ещё утром такое ясное и солнечное, теперь затянуло серыми тучами. Они плыли низко-низко, почти касаясь верхушек деревьев, и оттуда на землю падали первые капли дождя. Сначала редкие, потом всё чаще и чаще. — Дождик... — прошептала Мила, вытирая лапкой мокрый нос. Она не любила дождь. От него шерсть намокала и становилась тяжёлой, лапы скользили по мокрой траве, а настроение делалось ещё хуже, чем обычно. А сейчас настроение и так было хуже некуда. Мила вскочила и заметалась по поляне в поисках укрытия. Под большим кедром было мокро — вода уже капала с веток. Под кустом тоже текло. И вдруг она увидела его. Дупло. Старое, тёмное дупло в стволе могучего кедра. То самое, из которого утром вылезал сонный Мартик. Мила подбежала поближе, заглянула внутрь. Там было темно, но сухо. Пахло орехами и сушёной малиной. — Мартик? — позвала она тихонько. — Ты там? Из темноты послышалось шуршание, а потом показалась знакомая мордочка с кисточками на ушах. Мартик выглянул наружу, увидел Милу, мокрую и дрожащую, и вздохнул. — Залезай, — буркнул он. — Чего мокнешь? Мила обрадовалась и быстро юркнула в дупло. Внутри оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Стены были выстланы сухим мхом, в углу лежала горка орехов, а на маленьком выступе стояла плошка с сушёными ягодами. — Уютно у тебя, — сказала Мила, отряхивая мокрую шёрстку. — Ага, — кивнул Мартик, залезая обратно в своё гнездо. — Я тут живу вообще-то. Не в норе какой-нибудь. Мила присела на краешек мха и посмотрела на бельчонка. Мартик выглядел неважно — глаза опухшие, носик красный, шёрстка взъерошена. Видно было, что он тоже плакал. И, наверное, не один раз. — Ты как? — спросила Мила тихо. — Плохо, — честно ответил Мартик. — Уснуть не могу. Всё время про него думаю. — Про Тига? — Ага. Они замолчали. Снаружи шумел дождь, барабанил по стволу кедра, стекал ручьями по коре. А внутри дупла было тихо и сухо, и пахло орехами, и только двое маленьких зверьков сидели рядом и молчали о своей общей боли. — Хочешь орех? — спросил Мартик, протягивая горсть. — Хочу, — кивнула Мила и взяла один. — Спасибо. Они сидели, грызли орехи и слушали дождь. Им обоим было плохо. Но вместе было чуточку легче.