✧
22 февраля 2026 г., 14:10
Александр мог бы сожрать его.
Эта мысль приходила ему в голову не единожды, являясь без спроса в самые неподходящие моменты, когда граф Аверин смотрел на Александра с этой своей невозможной смесью настороженности и вызова.
Сожрать — и дело с концом.
Никаких больше сложностей, никаких попыток заглянуть в самую суть и вытащить наружу то, что Александр и сам в себе понять не торопился.
Легкий путь. Самый легкий.
Но когда он, Демон Шестого Неба, выбирал легкие пути без значимой на то причины?
Он помнил каждую человеческую жизнь, что забрал. Не из сентиментальности, просто память у дивов цепкая. Были среди них и колдуны, и простые смертные, и те, кто заслужил свою участь, и те, кто просто оказался не в то время не в том месте. Сожрать — это просто, понятно и даже приятно, если быть честным с самим собой: сила перетекает в тебя, чужая жизнь становится твоей, и на краткий миг ты чувствуешь себя немного более живым среди этого бесконечного существования.
Но Аверин… Аверин был особенным.
С первой их встречи Александр почувствовал то, чего не ожидал. Не страх — страха люди внушать ему не могли уже давно; не восхищение — он видел достаточно хороших людей, чтобы удивляться; нет, это было что-то вроде… любопытства. Болезненного интереса к существу, которое ведет себя совершенно не так, как от него ожидалось — Александр помнил его отца, помнил доклады придворной тайной службы о личности графа Гермеса Аверина. Нет, внезапно пробудившаяся гибкость мышления колдуна после сближения с его дивом поражала.
Гермес Аркадьевич Аверин не пытался ему понравиться. Не льстил, не заискивал перед императором Александром Пятым, не дрожал и перед его истинной мощью.
Он смотрел прямо в глаза, в самую суть Александра, и заставлял его задаться неудобными вопросами о том, о чем Александр предпочитал не думать последние несколько столетий.
Он слишком долго жил среди людей. Слишком много перенял от них, слишком глубоко позволил им залезть в свое сознание.
Он знал, что такое одиночество. Знал, что такое зависть. Знал, что такое желание быть нужным — не как инструмент устрашения или бессмертное оружие, а просто… нужным.
И от этого знания хотелось выть.
✧✧✧
Тот момент, когда он впервые опустился на колени перед Авериным, Александр прокручивал в памяти сотни раз: анализировал, раскладывал на составляющие, искал скрытые смыслы в своем же поступке. Для дива, особенно для него, поза коленопреклонения не имела практического смысла, но то, что люди вложили в этот жест за века совместного существования с дивами, не позволяло Александру нарушить этику отношений дива и тогда еще не, но уже почти его колдуна. В конце концов, опуститься на колени перед ним было весьма приятно. Впервые за многие годы Александр позволил себе просто почувствовать это. Гермес Аркадьевич стоял перед ним — уставший, измотанный, едва держащийся на ногах от волнения. В его глазах читались сомнение и — мелькнувший на долю секунды, но Александр уловил, — страх. Не перед безобразным демоном из Пустоши, но страх за людей рядом и за тех, кто ждал их помощи. Это было даже обидно. Неужели он так и не понял, что не алчность и голод держали Александра у престола? У Аверина, когда он протянул ему окровавленную руку, были совершенно дикие глаза: затравленные и при этом горящие, как у зверя, который уже был загнан в угол, но готовился продать свою жизнь подороже. Александр улыбнулся, припадая губами к ране и слыша над головой болезненный стон, когда острые зубы коснулись кожи. Нет, графу бояться не стоило, точно не Александра. Сожрать его сейчас было бы самым большим расточительством. Смакуя его кровь, Александр понимал: этот человек не сломается мгновенно под его волей, не использует данную ему власть во зло, даже если будет полагать, что власть эта реальна. Аверин Александру нравился, и сейчас был самый удачный шанс ему это доказать делом. Глупость, сентиментальная человеческая глупость. Александр наверняка проклянет себя за это решение потом много раз, но сожалений от происходящего не было ни одного.✧✧✧
Определенно, легче всего было бы сожрать Гермеса Аверина. Оборвать связь, едва зародившуюся, еще неокрепшую. Сожрать — и забыть. Обосноваться в Пустоши или вернуться в мир людей, найдя себе другого колдуна, марионетку в его руках, и другое развлечение на ближайшие несколько десятилетий. Но Александр выбирал легкие пути только тогда, когда они вели к цели быстрее и эффективнее, а здесь… Здесь его манила цель, которую он сам до конца не понимал. Может быть, дело было в том, что Аверин не пытался его приручить. Не искал путей к его сердцу, не вызывал, словно был вообще в нем не заинтересован, хотя Александр чувствовал — это не так. Аверин был с ним честен, и в этом было что-то невероятно притягательное для существа, которое сотнями лет наблюдало, как люди надевают маски, притворяются, лгут и ему, и себе. Гермес не лгал, даже когда правда была неудобной, даже когда она ранила, даже когда Александру хотелось ее не слышать.✧✧✧
Он мог лишить Аверина жизни, когда лежал рядом и слушал, как бьется его сердце. Ровно, размеренно, чуть замедленно во сне. Самый уязвимый для человека миг, когда даже сильнейшие из них теряют контроль, становятся просто податливой плотью, в которой течет теплая кровь. Он мог явиться так, чтобы колдун не почувствовал его приближение даже через связь, и сделал это намеренно, желая не разговора, а простого присутствия рядом со своим колдуном, таким спокойным и беззащитным во сне. Александру стоило лишь протянуть руку, чтобы все закончилось. Он представил это на секунду — «чисто теоретически», как любил выражаться Гермес Аркадьевич, — как острые зубы входят в сонную артерию, как сила колдуна перетекает в него, горячая, густая и пьянящая. Аверин даже не успеет проснуться. Даже не поймет, что случилось, просто перестанет дышать, перестанет смотреть на Александра этим своим невозможным взглядом, перестанет… Перестанет быть. Александр закрыл глаза и отогнал видение. Когда в последний раз он позволял себе вот так лежать рядом с кем-то, слушать чужое сердце и не думать о том, каким оно будет на вкус? Слишком много жизней назад, когда он не был так силен и еще умел чувствовать что-то, кроме голода, скуки и желания менять мир. Аверин пошевелился во сне, что-то пробормотал и неосознанно повернулся к Александру, прижимаясь лбом к его плечу. Теплый, доверчивый, хотя днем готов был горло перегрызть любому, кто посмеет угрожать его семье, дивам и империи. — Гермес, — прошептал Александр одними губами, пробуя имя на вкус. Оно отдавало чем-то горьковатым и терпким, как выдержанное вино, которое пьешь медленно, смакуя каждый глоток. Как ни одна бутыль хорошего вина не повторяла другую, так и в этом мире не было второго такого колдуна. Александр знал многих. Видел рождение и гибель империй, взлеты и падения династий, великих колдунов и жалких подражателей. Он служил тем, кто был силен, и презирал тех, кто был слаб. Он играл в игры, которые длились десятилетиями, и разрушал судьбы, даже не замечая этого. Но Аверин… Аверин что-то в нем изломал, играючи, или, наоборот, собрал заново — Александр до сих пор не мог понять. Аркадий Аверин позавидовал бы — ему с его опытами и не снилось провернуть с бывшим Императорским Дивом то, что удалось его сыну. — Ты даже не представляешь, что со мной сделал… хозяин, — Александр хмыкнул, смакуя и это слово. Звучало неплохо, когда в нем был определенный смысл. Гермес, разумеется, не ответил. Он спал, и ему снилось что-то свое, человеческое. Может быть, его маленький див или очередное расследование. Или хитросплетения сюжета лежащей поверх одеяла книги, которую колдун, засыпая, выпустил из рук. Маленькие человеческие радости, из которых состояла его жизнь. Александр вдруг остро, почти до боли захотел стать частью этих радостей. Просто иногда быть вот так рядом со своим колдуном, чувствуя тепло его тела, слушая его дыхание, зная, что утром Гермес откроет глаза, увидит его и… улыбнется? Вряд ли, скорее насторожится, начнет задавать вопросы, пытаться анализировать, понимать, убеждать в чем-то. Потому что Гермес Аркадьевич Аверин не умел иначе, потому что его работа — контролировать хаос, в том числе и тот, который зовется Александром, Демоном Шестого Неба. И Александр позволит ему это. Будет удивлять, провоцировать, иногда злить, но позволит. Потому что Аверин был достоин всего, что Александр мог ему дать. И даже того, чего он ему дать был не в силах. — Спи, — прошептал див, касаясь губами виска колдуна. — Я буду оберегать твой покой. Это звучало смешно — сторожить сон обычного человека, колдуна, который даже не в силах удержать его по-настоящему. Смешно и нелепо, но Александру было все равно, как это звучит. В конце концов, какое ему было дело до мнения кого бы то ни было? Гермес пошевелился во сне и прижался ближе, устраивая голову поудобнее на плече дива. Александр улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Он выбрал этого человека и пока ни разу не пожалел о своём выборе.✧✧✧
Он мог бы убить графа Аверина в любой момент той ночи, когда ворвался к нему в спальню и прижал его, сонного, к постели, а тот в свою очередь схватил его за горло, обнаженное, без ошейника, но не лишенное незримых оков связи. Мог, когда колдун впервые поцеловал его в шею и в чувствительное местечко под ухом, и мир взорвался непривычными ощущениями. Мог, когда тот шепнул Александру на ухо: — Не меняйте личину, вы и так очень… Мог, когда Аверин, обессиленный, откинулся на подушки, прикрыв глаза. Мог, когда, лежа рядом, улыбался, глядя на этого странного человека, который осмелился называть его без титулов просто Александром, и не просто называть, стонать в приказном тоне, а после отводить глаза, словно бы не он только что превысил свои полномочия владения дивом как минимум с точки зрения моральных ориентиров. Но Александр не убил. Он улыбнулся и ушел. Упорхнул птахой в форточку, оставив колдуна с ворохом вопросов и сомнений, но, смел надеяться, без единого сожаления.✧✧✧
Удивлять графа Аверина стало его любимым развлечением. С первой встречи Александр понял: он заслуживает этого. Он не был из тех, кто привык получать все готовым, нет. Аверин строил в своих глазах новый мир, и каждое новое знание о дивах, о Пустоши, о самом Александре, ложась в фундамент этого мира, делало его прочнее. И каждый раз, когда Александру удавалось удивить его — вопросом, жестом, поступком, — он чувствовал странное удовлетворение, будто выигрывал маленькую битву, доказывая: «Я не такой, как ты думаешь. Я сложнее и я стою того, чтобы тратить на меня время и силы». Это было по-человечески глупо и потому так невообразимо приятно. Гермес смотрел на него порой этим своим недоверчивым взглядом, готовый в любой момент отразить атаку. Он словно не верил, что еще жив после всего, что между ними было с момента их знакомства. Александр каждый раз улыбался ему широко, каждый раз обещал: — До следующей встречи, Гермес Аркадьевич. Долго ждать не придется. Он видел, как колдун замирал каждый раз, будто хотел что-то сказать, остановить, спросить, но Александр растворялся в ночи, не желая подыгрывать ему слишком очевидно. Он не хотел давать Аверину ответы, но хотел, чтобы тот нашел их в себе и в Александре сам. А еще — хотел и для себя того же. Легкий путь — сожрать и забыть. Легкий путь — позволить диву подчинить себя. Но легкий путь был скучен для них обоих. Александр выбрал этого человека, выбрал удивлять его снова и снова, пока тот не поймет, наконец, что некоторые загадки не имеют ответа. Что дивы — не люди, что Александра мерять их мерками затея глупая и бессмысленная. Что в эту игру играют двое, а правила пишутся на ходу. Если Гермес Аверин думал, что держит его за ошейник, ему придется однажды в этом разочароваться. Александр знал, что настоящая власть была в другом: в том, чтобы добровольно отдать себя в руки того, кто этого достоин; в том, чтобы выбрать себе колдуна и не жалеть о выборе; в том, чтобы смотреть в неверящие в него глаза и улыбаться, зная: этот момент он запомнит навсегда по велению чего-то, что люди называют душой. Душа его дивова — дивная, как выразился однажды младший див его хозяина, — велела ему быть рядом всю оставшуюся жизнь колдуна, которая — Александр непременно об этом позаботится, — будет долгой. Очень долгой. Чтобы было кого удивлять и кому дивную душу демонстрировать со всей открытостью, на которую Император Пустоши был способен.
