Благо

Зрение плывёт, мысли ведёт, а тело отказывается опознавать кричащие об опасности сигналы. Как и когда ты фигурально оказалась в его цепких лапах — вполне оформленное событие, даже с конкретной датой, а вот каким образом и почему тебя вдруг зажали и буквально, что ни на есть физически — отследить практически невозможно. Кажется, ты задала слишком много вопросов, слишком глупых вопросов, слишком назойливых вопросов со слишком очевидными ответами, и всё под благой претензией защиты свободы слова. — Давай же взглянем, какие свободы ты так рвёшься защитить. Он поднимается с места, отбрасывая на твой незначительный силуэт свою вездесущую тень. Ты делаешь шаг назад, он — два вперёд, зажимая тебя меж холодной стеной и своим разгорячённым непрерывно работающими механизмами телом. Чужие длинные руки дотягиваются до тебя прежде, чем ты успеваешь хотя бы вскинуть свои в тщетной попытке оградиться. Перед глазами мелькает искра, в виски ударяет боль, сравнимая разве что с прижиганием нервных окончаний на живую. Ты видишь всё тот же самый мир, но новыми глазами. Глазами того, от кого не сокрыты глубоко запрятанные ужасы, что время от времени находят путь к поверхности. — Итак, ты предлагаешь поддаться принципу выборочной ответственности, — спокойный голос растекается эхом по бесконечной пустоте твоего порожнего сознания, — где же по-твоему грань между правопорядком и правонарушением? — Секундная пауза, не дающая времени на размышления, — верно. Её устанавливаю я, чтобы такие, как ты, не выпали в окно Овертона. И оно приоткрывается, аккурат за твоей спиной — достаточно широко, чтобы тебя в него подтолкнули. Под кожу забираются иглы, в уши заливается вода, на глаза наползает колкая дымка, кою невозможно сморгнуть без слёз. Перед твоим полуослепшим взором — чужие жизни через призму собственного разума, опрометчивые решения, ведущие в никуда; судьбы, ведомые по вымощенным дорогам теми, кто и расставил ловушки для пустых, ищущих заполнения, утомлённых жизнью душ. — Ни у кого нет иммунитета к пропаганде, — тебя грубо выдёргивают из ледяного омута обжигающих разум эмоций, заставляя сухо всхлипывать в чужих руках, словно ребёнок, — а если ты считаешь себя резистентной, то уже давно заражена. И только ты вздумала оттолкнуться, сбежать, скрыться и забыться, как твоё слабое тело прижимают сильнее, запуская, распуская руки не под одежду, а под самую кожу, под самую душу, легко раздавливая в крошки прячущий её заржавевший замок. — Я знаю, что ты обходишь установленные мной границы дозволенного. Они защищены ровно настолько, чтобы удовлетворить твоё любопытство и вместе с тем Дамокловым мечом возвисать над твоей совестью. В том и заключена суть: ты знаешь, что нарушаешь. Я знаю, что ты нарушаешь. Моя работа — наблюдать, куда тебя поведёт моральный компас. И если ты свернёшь не туда... На нескончаемое мгновение ты умираешь, но не физически. Не существуешь даже как концепция. Всё твоё прошлое, настоящее и будущее предстаёт секундной мыслью чего-то или кого-то высшего, мимолётной идеей, не заслужившей дальнейшего развития, скомканной и отброшенной в кучу преданных забвению проектов. Ты забываешь, как дышать. А затем делаешь вдох.