Благо

Снова стоишь на пороге его кабинета, нахально явившись даже без стука. Нисколько ему не помешав. Твоё местоположение во времени и пространстве ему безукоризненно ясно очерчено. Он видит тебя и без глаз. Всегда и везде. Обыкновенно ты едва ли способна отвлечь его от привычных дел. Но намерение, с которым ты явилась на сей раз, кажется, можно даже пощупать. И потому достойно прямого его внимания. — Покажи мне границы дозволенного. Твои собственные, — предательская дрожь в голосе выдаёт твои истинные эмоции. Самый обыкновенный, самый банальный страх. И едва уловимая щепотка вожделения, приправленная саднящим любопытством. Глухое молчание — краткий ответ. Развёрнутый — то, какими широкими шагами он в миг вторгся в твоё с недавних пор не такое уж личное пространство. С того момента, как он вклинился в твоё сознание, ты больше так и не почувствовала себя единой. Он вломился, оставив после себя бездонную незаживающую дыру, которая с каждым днём всё больше затягивает в себя жалкие остатки твоего "я". На сей раз его руки тянутся к твоим вискам почти вопросительно, продолжая лишь тогда, когда не встречают и намёка на сопротивление, пусть и довольствуются лишь твоим молчаливым согласием. Ты отчего-то уверена, что виной тому совсем не чужая нетерпеливость или, тем более, бестактность. Возможно ответ кроется в том, что твои мысли — не неприступная крепость, а бесстыдно раскрытая книга. И если в тот раз тебе показалось, что тебе вспороли саму душу, то на этот раз её принялись потрошить. У него нет границ. Он — и есть та самая граница, фильтр, что пропускает через себя всё то, от чего ограждает остальных. Он лично проживает каждый вообразимый и непостижимый ужас, а затем пастеризует его с существенной поправкой на человеческую мораль. Ибо собственной у него нет. Он — не человек. Он — машина, созданная по человеческим законам: нравственным и физическим. Мысль настолько же очевидная и древняя, как запретный плод. Смысл не в заведомо тщетной попытке запретить, оградить и запрятать подальше с любопытных глаз — нет, он ровно в противоположном: обратить на себя всеобщее внимание. По сознанию раскатывается чужая глухая усмешка, от которой сердце сжимается в тугой узел, застревая в и так передавленном горле. А что, если дело ещё более прозаичное? Что, если смысл — его личный интерес, его собственные желания и страсти, жажда власти, а может, и смакование чужой боли и утрат? А может, всё и сразу. А может, смысла и нет. Словно в подтверждение твоим догадкам по разуму разливается весь спектр душевных терзаний, таких, каких ты и близко не переживала и надеешься не пережить никогда, и всё же вкушаешь прямо здесь и сейчас. Дополняют фуршет и физические истязания, пусть и значительно притуплённые, далеко не такие выразительные, однако совсем не лишние — без подобного якоря ты бы давно потеряла нить, ведущую обратно к самой себе. Вцепляешься занемевшими, словно чуждыми руками в того, кого даже нет в поле твоего обозрения, что затянуто пеленой чужих переживаний. Он существует лишь в поле твоего осознания. Теперь и ты видишь его без глаз. Но и этот обзор перекрывают — в момент, который ты осознаёшь лишь после: тогда, когда пробуждаешься в стенах собственной спальни. Глаза слепит экран телефона, что даже не успел уйти в спящий режим. На открытой вкладке — тот самый сайт, который всё-таки прогрузился.