Анемос

СССР, Москва, 3 августа 1980 года. Закрытие XXII Олимпийских игр.

      Что лучше — быть одному или стоять в толпе, глядя, как талисман улетает в синее, безоблачное небо?       Леонид Ласкарис знал: за ним следят. Трое в серых пальто, делающие вид, что смотрят на салют. Он не оборачивался — только крепче прижал к себе сына.       Поэтому мужчина выбрал толпу. Так легче затеряться.       Мишка поднимался всё выше. Кто-то плакал, кто-то щёлкал фотоаппаратами, кто-то обсуждал золото Алексея Мелентьева. Леонид краем уха слушал, но не желал подключаться — хотя русский знал прекрасно. Даже слишком. Иногда это было проклятием.       На его руках сидел мальчик. Белые волосы, голубые глаза — слишком яркие, слишком правильные для рода Ласкарисов. «Белобрысый», — шипели за спиной. Леонид не обращал внимания. Он вообще от сплетен держался особняком.       — Папа, почему Мишка улетает? — почти шепотом спросил мальчик.       — Его время вышло, сынок. Всё имеет начало и конец.       — А ты тоже улетишь?       Леонид хотел сказать «нет». Но вспомнил Азариаса. И промолчал.       — Папа?       — Держи.       Леонид достал из кармана маленькую потёртую драхму. Серебро почти стёрлось, но монета всё ещё хранила тепло — не металла, а памяти. Он нашёл её в 1944 году на поле под Афинами, среди тел. Азариас сжимал её в кулаке, когда упал. Леонид носил её с собой тридцать шесть лет.       — Что это? — Богдан взял монету, поднёс к глазам.       — Драхма. Военного времени. Она принадлежала человеку, который спас мне жизнь. А потом погиб.       — Зачем ты её носишь?       — Чтобы помнить. И чтобы никогда не быть должным.       Леонид забрал монету и сунул обратно в карман. Не сейчас. Когда-нибудь позже.       — Давай повторим слова, которые ты знаешь, — сказал он, чтобы сменить тему.       — Мир, дружба… — мальчик задумался. — Водка!       Леонид тепло рассмеялся, погладив сына по белым, растрёпанным ветром волосам.       — Водку давай уберём. Лучше запомним ещё одно. Навсегда.       — Навсегда, — повторил Богдан.       Мишка скрылся за горизонтом. Трое в серых пальто всё ещё стояли у выхода.       Они ещё не знали, что через двенадцать лет это слово станет для них настоящим кошмаром.