Анемос

Греческая республика, Спарта, 24 января 1992 год

      Прошло два года с того дня, который Богдан мысленно называл «началом конца». Он ещё не знал, что сегодня этот конец наступит по-настоящему.       Глаза открываться не хотели. Он через силу разлепил их, и тут же взгляд упал на висящий над кроватью календарь — вчерашнее число. Богдан нехотя поднялся, передвинул цифру на «24» и рухнул обратно на подушку. Вставать и что-то делать совершенно не хотелось. Всё, что он хотел, это лежать. Так было безопаснее: не пришлось бы выслушивать новые обвинения в свой адрес и вечные недовольные упрёки отца-президента.       На кухне раздался какой-то шум, похожий на грохот посуды. Ну вот, даже в выходные он не может поспать спокойно!       — Да чтоб тебя, — простонал Богдан, закрыв глаза рукой.       Отец всегда вставал рано, и Богдан так и не смог к этому привыкнуть.       Собрав всю силу воли, юноша встал и направился в ванную. Отец встретил его хмурым взглядом, но промолчал. И на том спасибо.       Богдан оглядел себя в зеркале. В кого он превратился за последние два года? Огромные синяки под глазами, вечно растрёпанные белые волосы, кожа мертвенно-бледная — он почти всё время проводил дома.       Кстати, насчёт улицы. Он пробовал общаться, даже попал в какую-то компанию, но отец вмешался, сказав, что «решит вопрос». Вспомнив об этом, Богдана охватила ярость. Отец достал его тем, что вмешивается в его жизнь! Он уже самостоятельный и может сам решать свои проблемы. Ведь через два дня ему исполнится семнадцать.       — Ты там уснул?       Голос отца вырвал его из размышлений. Богдан метнул раздражённый взгляд в сторону двери, но тут же включил холодную воду и начал с усилием тереть лицо. Зато проснётся наконец, и у отца будет меньше претензий.       — Не устал валяться ещё?       Отличное доброе утро.       — Выходной, — буркнул Богдан, беря стакан и наливая воду.       Отец ничего не сказал. Он закончил готовить завтрак и положил яичницу с колбасой — ту, которую они всегда ели по утрам. Богдан зевнул, не в силах сдержать зевок.       — Время одиннадцать утра, — внезапно произнёс Леонид. — Ты хочешь сказать, что не выспался? Чем ночью занимался?       — Не твоего ума дело, — отрезал Богдан, беря вилку.       — Хоть бы чем-то полезным занялся.       — А мне можно, что ли? — изобразил удивление Богдан.       Повисла тишина. Леонид достал с подоконника свежий выпуск газеты и принялся читать, не забывая про свой кофе.       Богдан некоторое время наблюдал за отцом, наслаждаясь завтраком. Он любил такие мгновения тишины. Когда отец молчал, можно было подумать обо всём, что тревожило.       Закончив с едой, он встал, залпом выпил чай без сахара, как любил, и направился в комнату.       — Далеко собрался? — остановил его голос за спиной.       — Что ещё? Я всё время сижу дома, ты никуда меня не выпускаешь! Я иду в комнату.       — Стой, непутёвый.       Отец встал, подошёл к шкафу, достал пиджак, затем кошелёк и, отсчитав нужную сумму, протянул Богдану.       — Сходи, погуляй. Купи себе мороженое.       Богдан, не веря в происходящее, взял деньги. Пересчитал. 1500 драхм. Не может быть, это всё реально? За что? Он в чём-то провинился?       Он кивнул.       — Спасибо.       — Будь осторожен.       Богдан причесался, убрал деньги в кошелёк и, накинув любимую лёгкую ветровку, молча вышел из дома.       Погода была приятная. По небу плыли редкие облака, воздух стоял тёплый, слабый ветерок тут же растрепал волосы. Люди спешили по своим делам, не обращая на юношу внимания. Он вдохнул полной грудью, расслабляясь. Охранник, стоявший у магазинов, кивнул ему.       Богдан направился в своё любимое место — ту самую лавку с пирожными, где он часто после школы покупал черничные пирожки.       Нужный автобус приехал сразу. Бумажный билет приятно шуршал в руке. Богдан схватился за поручни, наблюдая за улицей. Отказаться от удушливого внимания личного водителя было отличной идеей.       На него никто не обращал внимания. Он покачивался в такт езде, закрыв глаза, но внезапно какая-то женщина, видимо, узнав его, громко произнесла:       — Это же тот самый мальчик, из-за которого погиб мой внук два года назад!       Ну почему всё именно так?       Богдан растерялся. Он должен что-то сказать?       Дама выглядела недовольной. Казалось, ещё немного — и она ударит Богдана газетой.       — Я… я не знаю, про кого вы говорите.       — Лжец! Улыбается, катаясь на общественном транспорте! А мой внук в земле лежит! Каково тебе, а?! Разве мой внук заслужил такую судьбу?! Прочь! Убирайся, отродье!       К ужасу юноши, большинство людей подхватили её возмущение.       — Убирайся, паршивец! — говорили одни.       — Мы не хотим погибнуть! — поддерживали другие.       — Ходячее несчастье!       Не выдержав напряжения, на ближайшей остановке Богдан выбежал. Ноги спотыкались, и он едва не упал.       Дыхание выровнялось не сразу. Он сжимал в руке кошелёк с заветными деньгами, но больше не чувствовал радости — только пустоту.       Он оглянулся. Вокруг было очень мало людей. Богдан попытался вспомнить, где находится, поэтому решил срезать путь через дворы. И сразу нашёл нужную дорогу.       — Помогите!       Он замер. Кто-то звал на помощь — так отчаянно, что сердце разрывалось. Он должен сделать вид, что не слышал. Но всё же пошёл на звук.       От картины, представшей его взору, его охватила ярость.       Трое хулиганов, высоких, в оборванной одежде, надвигались на двух маленьких девочек.       — Гоните деньги, мелюзга! — сказал тот, что стоял посередине, с наглой рожей.       — Нет! У нас нет денег! Отпустите!       — А если проверим? — ухмыльнулся второй.       Их руки потянулись к девочкам. Богдан вышел из тени.       — Назад, — твёрдо сказал он, закрывая малюток собой.       — Ты ещё кто, белобрысый? — огрызнулся стоявший в центре.       — Твоего ума не хватит, чтобы это понять.       Дальше всё как в тумане. Кто начал первый — уже невозможно разобрать. Юный Ласкарис чувствовал боль в районе носа и, кажется, шеи.       На разбойников это подействовало. Они тут же ретировались, будто их и не было.       Богдан обернулся к девочкам. Та, что повыше, с рыжими косичками, смотрела на него огромными глазами. Вторая, помладше, спряталась за спину сестры и испуганно выглядывала.       — Как вы, малыши?       — Всё в порядке! Спасибо! — старшая крепко обняла юношу.       Он подарил ей ответное объятие.       — Будьте осторожны!       — Будем! Спасибо ещё раз!       Богдан улыбнулся, смотря, как девочки скрылись за поворотом, после чего продолжил путь. На душе стало легче.       Он шёл не спеша, ощущая ветер в волосах и хоть какую-то свободу в этом душном мире. Весь день Богдан гулял по набережной родного города, где вырос и жил всю жизнь.       Солнце клонилось к закату — значит, пора домой. Помня произошедшее в автобусе, он решил пойти пешком.       Через полчаса он уже был дома. Огляделся. Чья-то чёрная обувь стояла рядом с отцовской — значит, дома был кто-то ещё.       Юноша прислушался. Из кабинета отца доносились голоса. Он подошёл поближе.       — Ты всё сделал, что было велено? — спросил кто-то.       — Разумеется, — холодный голос отца. — Никаких улик, Стелиос.       — Ты понимаешь, что Латона узнает, если ты вдруг попытался что-то скрыть?       — Я понимаю. Латона может не беспокоиться.       — А твой сын, Богдан? Он единственный, кто выжил. Неужели ты думаешь, что он не будет болтать?       — Не повышай на меня голос! — ответил Леонид. — Богдан знает, что делать. Я ему объяснял, как нужно распоряжаться информацией.       — Что ж, в таком случае, полагаю, это всё. Будь любезен работать без косяков, Леонид.       Богдан вздрогнул, когда услышал шаги, направляющиеся к двери. Он спрятался за стену, затаил дыхание и закрыл рот руками. Что скрывал отец? О чём спрашивал его премьер-министр?       На пороге мелькнула тень — высокая, сутулая, с неестественно длинными пальцами. Стелиос даже не посмотрел в сторону Богдана. Вышел, будто его и не было.       — Отец! — Богдан ворвался в кабинет без стука.       — Выйди и зайди нормально, — сурово бросил президент.       Выдох. Пришлось подчиниться. Богдан зашёл «нормально», как и требовал отец.       — Что Христакис хотел от тебя? Какая информация? И Латона — кто такая?       — Куча вопросов, как всегда. Ты хоть раз попробуй сам найти на них ответы.       Богдан задохнулся от возмущения.       — Ты… Что ещё ты скрываешь, отец? Мир не знает о том, что произошло с нами в восемьдесят девятом? А что случилось со мной в восемьдесят шестом? Все думают, что в семье президента Греции всё хорошо!       — Так и должно быть, — Леонид сделал шаг к сыну. — Мы образец семьи, Богдан. Все греки равняются на нас.       — Да, но ты кое-что забыл. У меня нет матери! Она же была, так? Что с ней случилось? Кто её убил? Почему ты скрыл память о ней?       Ослеплённый яростью Богдан не заметил, как на лице Леонида отразилась вспышка боли. Она тут же сменилась гневом.       — Заткнись! — рявкнул он. — Ты ничего не знаешь о ней!       — Ты оказался слаб и беспомощен, признай это! Если бы ты был сильнее, у меня была бы мама и идеальная семья, как ты того хочешь. А что ты сделал? Ты только всё скрываешь!       — Замолчи! — Леонид сделал ещё шаг. Между ними оказались считанные миллиметры.       — Нет! Почему ты не даёшь мне возможности высказаться?! Ты монстр!       Хлопок.       Тишина. Затем боль. Щёку обожгло. Зубы тут же заныли. Во рту появился привкус крови — Богдан не заметил, как прикусил губу. Или это десна? Он не понял. В ушах зазвенело.       — Богдан… Я…       С него хватит.       Богдан развернулся и вышел, едва сдерживая слёзы.       Забежав в комнату и хлопнув дверью, он принялся скидывать вещи в рюкзак. Цель была одна — уехать навсегда. Туда, где ему будут рады. Где отец не достанет своими нравоучениями.       Собрав рюкзак, он накинул его на плечи. Здесь делать больше нечего. Сил жить в этом доме уже не осталось.       Еду он взял из холодильника — на первое время. Надел кроссовки, посмотрел на себя в зеркало в последний раз в этом коридоре. После чего ушёл, не взяв ключи. Они были оставлены. Как и всё детство Богдана, что он провёл здесь.       Уже стемнело. Кто-то спал дома, в тепле. Кто-то гулял, смеялся. А Богдан бежал на автобусную остановку — начинать новую главу без отца, дома и ключей, что он оставил в прихожей — навсегда.