Вариативность

— Омегу скоро приведут. Пожилой камердинер, над чьими глазами нависают седые, но густые брови, почтительно кланяется, прежде чем покинуть просторную комнату. Чрезмерная роскошь с кричащим, почти пошлым убранством, выраженная множеством резных позолоченных деталей на массивной мебели, – противна. В доме, если можно сказать, “коллеги по криминальному цеху” господина Пака всё веет историей, длинною в десятилетия. Картины в рамках крупнее, нежели сами полотна, обилие красной ткани в обивке дивана и парчовых тяжелых шторах, винные средневековые чаши, расставленные показухи ради, естественно латунные с вкраплениями драгоценных камней – это и многое другое, утомляющее зрелище. Альфа сидит на диване, чувствуя задницей огромные декоративные пуговки, вбитые в обшивку, и борется с мелочной потугой затушить дешевую сигарету о подлокотник, раз в пять шире его ладони. А ладони у Юнги не маленькие, как и кошелек. Чёртов богатей, сколотивший огромное состояние на продаже оружия. Нет. Не так. Вывел несчетное количество нулей спекуляциями в военной промышленности. При нём деньги, непоколебимый авторитет и влияние, распространяющееся на государственном уровне, но он, Мин Юнги, – пробившийся отщепенец из низов. Парадоксально, что живым воплощением фразеологизма “из грязи в князи” стал тот, кому пачка bogem black милее аккуратно обрезанных сигар высшего сорта. У него коллекция невероятного мастерства исполнения зажигалок, но в нагрудном кармане пиджака костюма-тройки носит желтую пластмассовую BIC. Та самая ублюдская зажигалка, чье маленькое металлическое колесико приходится прокрутить трижды, прежде чем щелкнет искра, преобразовывая газ в огонь, и в этом заключена вариативность личности Юнги. Вариативность, при которой явления и процессы могут принимать различные формы, проявляться по-разному или модифицироваться от случая к случаю, но неизменно одно – сохранность фундаментальной основы. Ни одежда от Dior, ни Rolex на запястье, что, к слову, в понимании Мина неоправданно дороги, не искоренят из-под лощеного фасада привилегированности – юнца, выросшего в нищете, и это, то самое ядро фундаментальной основы. При всем при этом, Юнги нравится, что вариативность – медаль двухсторонняя, и вторая сторона иронична с точностью до наоборот. Выходец из трущоб вынуждает преклоняться перед собой “знать” мира сего, и начищенные до блеска чернее черного туфли не спасают остатки уроненной гордости Пак Хенсу. Глава помпезного дома, с вековой историей, продает сына – омегу, как племенную кобылу, да и кому? Альфе грязной крови ради денег и расположения. Позор, прикрытый необходимостью. Юнги можно презирать, плеваться за спиной о недостойном происхождении и счастливом случае, но только до тех пор, пока упомянутая спина не виднеется на горизонте, в ином случае – только пресмыкаться. Протирать вспотевшие лбы кипенно-белыми платками в жутком страхе перед масштабностью Юнги и безнаказанной вседозволенностью, которые он выстроил сам. Возводил не стену, а воздвигал вавилонскую башню, никем непреодолимую. Там, где царит хаос, – Юнги упорядочил бытие. Поэтому, перекидывая ногу на ногу, он без стеснения тушит окурок о сидушку дивана, прожигая в нём дыру и, как вишенку на торте, бросает дотлевающий бычок на персидский ковер со сложным орнаментом с кривой усмешкой. Пепельница на дубовом невысоком столике перед ним чиста. Её помыли, протерли, камердинер учтиво поставил с мягким стуком о деревянную поверхность, убеждая высокопоставленного гостя в скором прибытии будущей пары, и Юнги уважает это, не желая марать. Чужой труд, а не показное возвеличивание никчемного эго. Может, ещё от того, что стеклянная, простенькая пепельница ему импонировала. Среди абсурдного убранства они с ней были на одной волне. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Толстые стены и заботливо закрытая в кабинет дверь не заглушают громкие, в некой степени звонкие, крики снаружи. Юнги выпрямляется, собирается с духом, прочищая горло, но старается сделать непринужденный вид. Храбрится, хотя сам вскипает от волнения. Брак даже договорной для него не пустой звук. Юнги собирается дать обещание, сродни неприложному обету, и непременно сохранит верность семье, полностью готовый к столь серьезному шагу на четвертом десятке собственной жизни. Он не молод, однако не гонится за обольстительными юнцами, предпочитая полноправного партнёра. Пак Чимин, солидный омега, сам отметивший тридцатилетие, казался лучшим вариантом. Возраст, незапятнанная репутация, что на деле мало интересовали Юнги, были приятным дополнением к самому важному – сословию. Быть частью криминального бизнеса, с твердой почвой под ногами, весьма важно. Не мишенью, за которую Мин станет переживать ежечасно, гадая, не соизволили ли новоиспеченного муженька затолкать в багажник – равным супругом. В нём, как в альфе, жила данная потребность, укрепляясь день ото дня. Инстинкты стучали набатом в черепной коробке о разрывающей нужде оставить в омеге свое семя и дать ему прорасти. Пометить и изнежить. Юнги искренне желает одарить партнёра всем имеющимся, даже чуточку больше. Очевидно, бойко сопротивляющийся омега думал иначе, устраивая побоище у огромных откосов, не позволяя сопровождающим провести под ними ради грядущего знакомства. Юнги тянется в карман за темной пачкой сигарет, успевая лишь достать её, когда парня всё-таки насильно заталкивают в помещение. Тот едва не падает, хватаясь за одну из нескольких подставок с длинными тонкими ножками для латунных бокалов, сваливая несколько на пол. Омега морщит нос и выпрямившись, с силой пинает антикварную вещицу словно футбольный мяч. Желание закурить теперь не обсуждается, виной тому лёгкое разочарование. Альфа вынимает зажигалку, само собой трижды прокручивает с характерным щелчком колесико, прежде чем поддать огоньку. Шумная затяжка привлекает внимание омеги, и он поворачивается с лицом разъяренной кошки в сторону Юнги. — Ты с ума сошел? — без единой попытки проявить вежливость или худо-бедно поприветствовать. — Мало того, что выглядишь как бандит, так ещё и без манер. Мин вскидывает брови с немым вопросом. Он одет с иголочки, ничего лишнего, только одеколон и немного геля для небрежно зачесанных назад волос по случаю смотрин – так они бы свисали вдоль острых скул и впалых щек, контрастируя с бледностью кожи. Ему интересно знать, что в нём выдало ухажера низких стандартов. Омега читает неозвученную мысль, коротким пальцем, с потрясающе ухоженной кутикулой и ногтевой пластиной, покрытой бесцветным лаком, чертит ровную линию от своего лба к щеке. Шрам. Он некрасив. Юнги поджимает губы и кивает, стряхивая на пол пепел. Прошло много лет, ножевой порез избавил обладателя от прежней безобразности, но не перестал быть насыщенным, отчетливо выдавая далеко не законопослушного гражданина. Юнги родился без золотой ложки во рту. Юнги начинал с группировок, где оставлять на видном месте глубокие порезы – традиция, дабы у вступивших в ряды новобранцев не было мысли возвращаться к обыденному существованию. А ведь славный омежка Пак Чимин ещё не видел татуировки, выбитые цветными чернилами на спине, покрывающие от лопатки до лопатки, от шейных позвонков до поясницы, шокирующие сюжетом или же их отсутствием – китайский дракон с множеством рогов, широко раскрытой пастью и объятый жаром адского пламени. Что ж. Есть все основания полагать – он и впрямь бандит. — Не всем быть сахарными крошками, омега дома Пак, — ровный, хриплый голос. Юнги подносит фильтр к тонким губам, набирая полную грудь отравляющего дыма. Сигарета на глазах омеги становится меньше, и он хмурится. Альфа, что выдыхает серые клубы через нос и рот, завораживает. — Не смей так со мной разговаривать, — смаргивая наваждение, Чимин подходит вплотную к дивану напротив Мина, оставаясь стоять за ним. Манерно кладет обе ладони на мягкую поверхность края обитой спинки, приковывая взгляд к чрезмерной опрятности. Так ли она чрезмерна? Юнги сложно сказать, просто он пытается найти крупицы отталкивающего для себя в потрясающей, сбивающей напрочь красоте возможного супруга. Чимин не просто миловидный – шедевральный. Пак Хенсу стоило выкинуть к чертям собачьим холсты именитых художников и завешать стены портретами сынишки. У Чимина копна густых волос, окрашенных в блонд, невообразимо полные губы, увлажненные жидким блеском, тонкие кольца-серьги в ушах и охренительные пышные бедра на фоне тонкой талии, скрытой под бежевой блузой. Омега, при своей габаритности, утончен, особенно в коричневых обтягивающих брюках и в тон им лоферах на небольшом каблуке. Юнги обескуражен. И вместе с тем расстроен. Пак Чимин мог стать воплотившейся в явь мечтой, но истеричка с манией величия мало интересует степенного мужчину: возраст не тот, чтобы бороться со строптивым упрямцем, хочется нечто более покладистое. Прагматичное. Прямо как предыдущий кандидат – Чон Хосок. Его старший брат – Чонгук – прекрасное подспорье для будущих дел. Толковый молодой альфа, полный свежих идей, ищущий единственно мощной поддержки в начинаниях. Замечательный компаньон для ведения дел, просто Хосок не цепляет. Хрупкий, едва ли не гремящий, мешок костей не по вкусу Юнги, но на безводье и рак – рыба. — Не туши ещё одну сигарету о мебель, это Италия! — строго цедит омега, не скрывая презрения в глазах-щелчках. — Вышлешь чек, — бесцветно произносит Юнги и демонстративно создает очередной изъян в, как оказалось, диване итальянского производства. Альфа встает, поправляя за лацканы накрахмаленный до хруста пиджак и, взглянув на циферблат наручных часов, цокает. Упущенное время – непозволительная роскошь, но он находит небольшое утешение в омежьем лице и его волнительной притягательности, задержавшись на изгибе ложбинки губ дольше положенного. Жаль. Но да ладно. Предпочтения члена не доводили до хорошего исхода никого прежде, и Юнги не следует становиться одним из альф, плененных похотью. Не только он, но и омега дома Пак пожалел бы, знай какой невиданной нежностью и щедростью Юнги возжелал в секунду их встречи осыпать несостоявшуюся пару. Мужчина мягко закрывает за собой дверь, жестом подзывая камердинера в нескольких метрах удаления к себе. — Господин Мин, позвольте сопроводить Вас к главе, — пожилой альфа очень мягок в изъяснении. Всем видом старается казаться услужливым, но вот незадача: хозяину дома запала хватило муштровать лишь слуг, никак не чадо. Переубеждать отпрыска не его работа, вынуждать тем более. Обоюдное согласие даже на фикцию – обязательное условие. — Сделка не состоялась, проводи меня к выходу. Мелькнувший удивленный взгляд скоро сменился на профессиональное безразличие, и старик молча повел гостя по лабиринту коридоров к парадной, где в саду с большим фонтаном припаркован тонированный mercedes. Раболепие удивляет Юнги, ведь прислуга, провожая до самого салона автомобиля, вдобавок открывает дверь и тихо прощается: — Хорошей дороги, господин Мин. — Благодарю, — не обязательная формальность. Пак Хенсу наверняка не отвечает работникам, а подобные Чимину сочтут моветоном вообще держать ответ, но Юнги всё равно. Ему и без того дали отчетливо знать – он пташка не их полета, даже если вместо перьев нарастил крыло самолета. Что толку быть боингом в стае павлинов. С довольным стоном он усаживается в кожаный салон. Ядовитый запах окутывает, и в мутном угаре становится спокойно как никогда. Личный водитель же давится от неожиданности. — Босс, я не ожидал Вас так скоро. — парень с копной рыжих волос разгоняет дым перед собой, громко откашливаясь, и Юнги сначала принюхивается, а потом пихает водительское сиденье подошвой туфель. — Ким Тэхен, паршивец, ты опять накурился? — Прости, босс, участковые накрыли притон в нашем районе. Местечко говенное, но дрянь у них отменная. — Тэхен вынимает закрутку из внутреннего кармана блейзера, корпусом разворачиваясь к старшему и с квадратной, совершенно обаятельной улыбкой спрашивает как ни в чем не бывало: — Будете? Юнги мнётся лишь мгновенье. Цокает с легким недовольством, но перехватывает красиво на вид свернутую папиросу. — Прикуриватель. — расслабиться не помешает. Мин подается вперед, когда Тэхен по привычке ладонью прикрывает автомобильный аксессуар, который хоть и раскален, но не потухнет при малейшем дуновении. Ждет, пока босс сделает первую затяжку, откидываясь назад. — Зачет? — Молодой альфа жаждет реакции, пристально вглядываясь в подрагивающие веки. — Зачет. — Юнги задерживает дурманящий дым в легких на несколько секунд, прежде чем выдохнуть с вердиктом. — Всё ещё трахаешь супруга начальника полиции? — Чёрт, Ким Сокджин нереальная конфетка, кто ж виноват, что Намджун с утра до ночи пропадает на работе. — Подвязаться с Намджуном было сложно, не испорть отношения. Трогайся, казанова. — командует Юнги. Под урчащий звук двигателя автомобиля, он растворяется в приходе, постепенно погружаясь в темноту. Обманчивую на самом-то деле, поскольку в желании сделать вторую затяжку, меж его пальцев оказывается сигарета, а всё вокруг взрывается до боли знакомым оттенком красного. — Какого хрена, — почти беззвучно вырывается из уст, но лишь из-за непомерного удивления. Мин замирает в неповторимом шоке, по-глупому, как олень в свете фар, выпучив глаза. Картины в тяжелом, позолоченном багете, больше, чем сами полотна, десятки кубков для вина и, здравствуй приехали, диван с пуговицами в размер с медный пятак, неприятно впивающимися в ягодицы. Что он скурил, раз его так реалистично кроет? — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Крики за стеной всё такие же громкие. Юнги знает, что через пару минут препирательств у закрытой двери, та раскроется, дабы явить взору прекраснейшего омегу, с острым язычком, но так как это плод фантазии опьяненного мозга, он собирается переиграть неудачное знакомство в свою пользу. Омега негодует. Спотыкается, ровно так же, как Юнги запомнил несколькими минутами ранее, и пинает утварь романской эпохи со звоном. Мин смеется, как и положено обкуренному, двумя пальцами швыряя бычок перед собой на стол, не попадая в пепельницу. Фильтр катится по инерции пару сантиметров, пока ободковая бумага выгорает дотла. — Ты с ума сошел? — повторяется омега. — Мало того, что выглядишь как бандит, так ещё и без манер. Юнги встает с места, скидывая пиджак, за ненадобностью. Он бы снял и рубашку, но если горячая фантазия пойдет как надо в переменчивой галлюцинации, красавчик Пак Чимин сам сорвет её с нетерпением. Улыбка альфы расползается пугающе медленно, не предвещая ничего хорошего, и омега отчетливо предчувствует беду. Он делает тщетную попытку обогнуть стремительно приближающегося мужчину, убежать прочь, но непримечательное на вид телосложение внушительно сильное. Юнги объят животной, альфьей мощью, когда вжимает в стену, с обоями цвета бордо, растерянного парня. Оказаться меж плотных, увесистых ляжек, толще, чем ноги самого Мина, оказывается волшебно. Сердце в груди грозит выпрыгнуть, отбиваясь с бешеным ритмом у самого горла, но у Юнги это происходит от накрывшего возбуждения, у омеги же – от ужаса. Маленькие ладони упираются в широкую грудную клетку, быстро соображая, какая патовая ситуация, отталкивая от себя невменяемого мужчину. — Что ты себе позволяешь! — Чимин кричит, в надежде быть услышанным, и бросает взгляд на запертую дверь, к которой никто не спешит на помощь. Он один на один в похотливых лапах, и, возможно, отцу будет проще, если предполагаемый старший супруг развернет его, как суку в течке, сделав дело без лишних слов. Юнги шумно дышит. Нарочно заводится пуще прежнего, считая сопротивление омежьим инстинктом – быть покоренными часть их натуры, и в сексе, уступчивость для Мина не приоритет. Он найдет подход, но прежде, нуждается в привлечении внимания: перехватывает подбородок длинными пальцами, хранящими запах табака, поворачивая лицом к себе. — Ты моё видение, — поясняет альфа, надеясь придать нужное направление. — Я под кайфом и в жару, но ты – стервозная сучка даже в мире грёз. Прекрати, сахарная крошка, меня подобное не возбуждает. Слезы скатываются стремительно, а пухлые губы неуклонно тянутся уголками вниз. Юнги сбит с толку. — Умоляю, отпусти меня, — шепчет омега. На миловидном лице, что должно было искажаться лишь переполняющей страстью, — горесть, с толикой обреченности. Словно омега смирился с уготованной участью и не ждал пощады в задуманной мерзости. Юнги встряхнуло. Окатило с макушки до пят. Он не такой. Как бы глупо и банально ни звучало, он – альфа, принимающий отказы, любящий обоюдное удовольствие и придерживающийся данного правила. О чём, чёрт побери, говорить, если стояк мгновенно опадает, едва ясность мышления “мало-мальски” возвращается, чтобы дать понять: он и не был опьянен. Так считал, да, но отчетливость чужих эмоций и твердый пол под ногами, с соблюдением геометрии пространства, без искажений интерьера, не типичная для прихода черта. Юнги закусывает внутреннюю сторону щеки с такой силой, что морщится от боли, сглатывая стальной привкус. Омега продолжает дрожать в беззвучной истерике. Может, былой нагнанной жути не присутствует, но мандраж явно продолжает творить неразбериху в голове Чимина, раз тот боится моргнуть и упустить из виду любое движение жениха. — Омега дома Пак, послушай, это не то… — Мин даже не знает, что хотел сказать и для чего держит речь. Какие оправдания здесь уместны? Закрывает глаза на томительные секунды, переводя дыхание, а открыв испытывает непритворное изумление. — Стой, подожди, ты что удумал! Чимин! Увы и ах. Поздно. Французские дверцы, распахнутые настежь, не скрипят. Омега ловко управляется, когда через открытый балкон фамильного поместья бросается вниз. Вернее, сбрасывается. Не задумывается ни на миг, расставаясь с жизнью, лишь бы избежать мук навязанного брака, как думалось с маргинальным мужланом, старше на добрые десять лет. На ватных ногах, опору под которыми он осознает ментально, но не ощущает физически, Мин бредет с белым шумом в ушах. До последнего надеется, что внизу обилие кустов или любая другая поверхность, способная сгладить падение с высоты, однако нет. Суженные до черных точек зрачки на красиво уложенной брусчатке различают стройное тело, изогнутое конечностями в неестественной позе и красную, стремительно расползающуюся лужу под ним. Кровь. Панических атак у Юнги не было с тех пор, как он впервые пристрелил человека, угрожавшего ножом в драке двух банд. Время унесло многие события, оставляя их в прошлом. Разборки и непосредственное участие в них больше не его прерогатива. Люди по-прежнему умирают по вине Юнги, но косвенно: он продает оружие, мастерски владеет любым прицельным и в курсе, как тронуться с места на гребанном БТР, такова специфика выбранного кредо. При всем при этом, он не видел воочию, как проливается кровь уже очень, очень давно. Пробудившееся отчаянье – больше, чем ему дано осознать, и все же за ним следует темнота, что разумнее обозначить отсутствием всякого цвета. Юнги надеется, он падает в обморок, а по пробуждению салага Тэхен зальется соловьем в тысячах извинений за нечистый состав. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Сранное дежавю. Юнги, к великому несчастью, прекрасно знаком с тем, отчего его задница местами онемела: неизменная причина тому – вбитые в обшивку дивана пуговицы. Меж пальцев тлеет сигарета, а ругань за стенами, если он не обманывается, была услышана им трижды. Альфа тушит окурок, укладывая два пальца, указательный и средний, плотно сжатые на запястье, отсчитывая пульс. Ровный. Набирает полный рот слюны, гадая, сумеет ли вычленить инородный привкус, греша на отравление. Он бдителен всегда. То, что вырабатывалось годами, доведено до автоматизма, и Мин уверен: с самого утра, вплоть до этой секунды, покинув собственные апартаменты, не принимал у чужаков даже стакана воды. Выбить его из игры – мечта многих, однако запасные фигуры, пытающиеся положить конец эпохе влияния Мин Юнги, сумели максимум взять тот самый конец за щеку. Успех партии обусловлен выбором подходящего, соответствующего противника, Мин – уровень запредельный, иначе в бизнесе акул не выжить. Только бесконечное движение держит на плаву, а если так, крайней остается одна единственная переменная. Подскакивая с места, Юнги несется к двери, потянув огромную, круглую ручку на себя, вырывая возгласы удивления у толпящихся за ней. Пара слуг, что пытаются затолкать непокорного омегу в кабинет, и красавчик Пак Чимин, с раскрасневшимися от сопротивления щеками. Мужчина минует их всех, пулей на вылет протаптывая лакированными туфлями дорогу к выходу. Тонкий ковер собирается дорожкой, и по нему Мин шагает словно звезда Голливуда с улыбкой деснами от творящегося абсурда. В кино, подобные тропы с временным зацикливанием успешны. Побуждают зрителя вникать в сюжет, развивать линию повествования к апогею, но Юнги человек мирской. Не американские режиссеры писали сценарий к недели насущной, всё гораздо проще. Выныривая из парадной, у ступеней особняка ожидаемо стоит автомобиль. Юнги застывает на мгновение, цепляя взглядом брусчатку поодаль, где мерещится труп. Бред. Мотнув головой, дабы сбросить, как капли воды с волос, навязчивые картинки суицида, он останавливается напротив двери водительского сиденья и резко отворяет её. Рыжий пацан, не успевший щелкнуть зажигалкой, немо раскрывает губы, роняя папиросу на коврик в салоне. — Босс, я… — Не ждал меня так скоро, знаю, чёртов ты придурок, — перебивает Мин. Альфа тянет за тонкую рубашку под блейзером своего протеже, вытягивая наружу и от души, с широким размахом, прописывает хук в челюсть. Тэхен падает наземь, прикрываясь локтями. Ему не впервые получать от босса воспитательную «пилюлю», в этом деле главное уберечь голову. Кости срастутся, синяки рассосутся, а обитый овощ, со свисающими наперевес соплями, не нужен никому. Вид подчиненного, готового принимать удар, самую малость остужает. Юнги цокает, опускается на корточки перед Кимом и не удерживается от подзатыльника по кудрявой макушке. — Что ты курил? — Босс, клянусь, я ещё ничего не успел, — тонкий голосок, непривычный для альфы, свидетельство боязни. — Не сейчас, — шипит сквозь сомкнутые зубы. — Перед выездом к Чонам, чем я успел нанюхаться в салоне? У меня галлюцинации. Правильно. Вариантов больше нет. Никаких иных обстоятельств, при которых Юнги мог красочно предвидеть не случившееся, хотя следовало бы внимательнее прочесть расклад карт судьбы. Например, откуда он мог воссоздать внешность Чимина, не видя омегу прежде, или ведать о безошибочном способе выхода ко двору, если изначально был приглашен через другой? Это и многое другое, но проще искать рациональные объяснения. — Ничего! —Тэхен неуверенно выглядывает из созданной завесы предплечий. — Юнги, поверьте мне. Я жизнь отдам за Вас и не поставлю под угрозу. И в том правда: Ким Тэхен больше остальных нуждается в одобрении босса без видимых причин, по глупому велению юношеского сердца. Гнев сходит на нет. Мин в очередной раз переводит дыхание, прикрывая глаза, но их затапливает темнота, словно утягивая за собой. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Юнги не удивлен, когда сквозь сомкнутые веки слышит визги. Теперь альфа в состоянии различать подтон из-за частоты повторений. Из недр выплывает на поверхность “клекот” – сравнение весьма подходящее певчей птичке вроде Пак Чимина. Безупречное лицо невольно напоминает о себе, омрачая запутанность матрицы, в которой пребывает Мин. Как ни назови – более неважно. Пора резюмировать касательно замкнутого круга: дело явно в упомянутом омеге. Мин докуривает сигарету, что приятным бонусом по пробуждению в данном отрезке времени покоится меж пальцев. Следует ли затушить её в пепельнице? Вряд ли негодующему жениху придет мысль прибавить баллов в копилку манер за обыденное действие, поэтому можно не утруждаться. Юнги тушит бычок о подлокотник, гадая, каким образом начать побуждать к заключению брака. Вселенная исключительно настойчива в союзе двух людей, опускаясь до подобных методов, могла бы дать и пару подсказок. Дверь с грохотом запирается. Юнги закидывает ногу на ногу, вынимая пачку для очередной никотиновой дозы, а винные бокалы летят на несколько метров вперед. — От такой вони кабинет только запереть и никогда не вспоминать о нем! — недовольствует омега. Юнги неверяще поднимает брови: нечто новенькое. Удивляет не свежая реплика, а зажигалка, что выдала огонь с первой прокрутки колесика. Упустить фортуну, выпавшую джекпотом в четвертом перерождении, нельзя. Это неочевидный вывод, основанный на небольшом везении, очевидный же спусковой механизм нового начала – смерть Чимина. Её нужно предотвратить. — Я бандит без манер, сядь и заткнись, — не в силах удержать язвительность. Не то чтобы он озвучил нечто, с чем Чимин не согласен. Омега показательно вскидывает подбородок, садясь как по учебнику на мягкую мебель напротив: ровная осанка, расправленные в линию плечи, колени приставленные вплотную друг к другу и лодыжки слегка оголенные из-за приподнятой стопы на носках. Воспитание или демонстрация – сколь разные миры столкнулись в общем пространстве, погоды не делает. Беда как с подобным педантом строить не то чтобы совместную жизнь, – элементарный разговор. Изменится ли ход событий, если по итогу спрыгнувшим с балкона станет Юнги? — Как я и сказал, замуж не пойду… — начинает Чимин, будучи безапелляционно перебитым. — Пойдешь как миленький, омега дома Пак, — альфа вальяжно выдыхает серый дым, отмечая, что продолжение еще хуже, чем начало. Пойманной удачи за хвост хватило ненадолго, и он морально готовится к переигрыванию незадавшейся партии. — Ты меня не принудишь. — Я и сам предпочел бы забыть дорогу к этому особняку, или как вы, зажравшиеся снобы, называете сие царствие, — парирует с нескрываемым раздражением. — Но мы в одной лодке, тонешь ты – тону я. Смирись прямо сейчас и озвучь причины, по которым брак со мной тебе видится настолько невыносимым, что готов сигануть через балюстрады. Едва уловимый, короткий взгляд в сторону окон не остался незамеченным. Юнги от природы обделен внимательностью, просто знает, где искать. Ученый кот. — О тебе ходит много дурных слухов, — завуалированное, пусть и весьма четкое обозначение этапов, пройденных альфой в молодые годы. Чимин решает быть откровенным до конца, коли его мнение спросили. — Отцу не важно, каким человеком ты являешься и что со мной случится. Он ослеплен возможностями, что принесет родство с фамилией Мин. Я загнан в ловушку. — Ты в золотой клетке с момента рождения, не прибедняйся, — отлично подбодрил. Омега горбится, поджимая губы. Даже подтягивает колени ближе, стараясь занять поменьше места. Окурок тушится о стеклянную поверхность, и в Юнги зреет желание пригубить по новой. — Это расчет. Хенсу никогда не пробиться в зону моего влияния, а тут сразу лифт – садись, не хочу. Задумывался, отчего так? Чимин недоверчиво щурится, боясь предполагать. Решает дождаться подтверждения возникшей догадки. Мин фыркает, искривляя губы в усмешке. По крайней мере, они говорят. — Семье Пак нечего мне предложить, — безуспешно пытается не пялиться на вставшие от холода соски под бежевой блузой, прикусывая кончик языка. Не хватало фонить феромонами, выдавая явную заинтересованность. — Но ты сам по себе являешься ценностью. Я хочу омегу, Чимин. Мне за сорок, не лучший показатель для анкеты, но я богат, силен, тебе не придется сожалеть, и ни один сверстник не удовлетворит в течку под стать мне. Я могу и жажду заботиться о супруге. Смущение одолевает парня. Ему не приходилось рассуждать вслух о столь пикантных вещах и тем более не хотелось бы озвучивать правду о важности данного аспекта. — Для такого альфы не нашлось страждущих омег? — Чимин черпает уверенность из спокойствия альфы, не выказывающего требований к уважительной форме обращения. — В чем подвох? — Они не подходят. — Юнги откидывается на спинку, прекращая бросать взгляды исподтишка. Для слов, что в скором времени покинут уста, будет соответствующее демонстрировать неприкрытое влечение. — Ты не глупый, прекрасно понимаешь, о чём я. Выбор невелик, разумнее остановиться на омеге семьи Чон, но я хочу тебя. Дай мне шанс, уверяю, жизнь со мной тебе придется по нраву. — Хорошо, составим брачный договор завтра. — Чимин нечитаем в нарочитой сговорчивости. О, Юнги больше не поведется на лживую оболочку. Формулировка слишком расплывчата, без обещаний действительно обдумать предложение. Пак Чимин – чертовка, коих поискать, обманул бы в первый, вероятно, во второй раз незатейливого альфу, но Мин сделал выводы. Более на хорошо замаскированные грабли он не наступит. Бьют они не больно, но прохождение пути к ним по-новой – изматывающее занятие. — И как ты это сделаешь? — хрипотца в голосе соблазнительна, тем не менее истинная суть вопроса затормаживает способность дать внятный ответ. Что альфа имеет в виду? Как Чимин свяжется с ним или как распишет пункты контракта? Пояснения следуют после короткой паузы. Юнги успевает прикурить. — Убьешь себя. Зубной скрежет в абсолютной тишине вытягивает из альфы уставший вздох вперемешку с горьким дымом осточертевших black bogem. Пора сменить марку на более приятный, мятный вкус. — Повесишься на этих безвкусных, извини, каких-нибудь итальянских шторах? – Мин ведет носом в сторону свисающей до полов красной парчи. — Спешу огорчить, твои штаны будут полны дерьма, не очень изящно. Вскроешь вены? Успеют откачать и клятву “в горе и радости” будешь давать накачанный седативными. Юнги внимательно отслеживает мимику лица, ловит мимолетное движение радужки глаз в сторону тумбы, насыщенного коричневого цвета от многослойности нанесенной морилки. Интересно. Альфа поднимается с места, внутренне радуясь возможности размять мышцы, и медленным шагом сокращает расстояние до предмета интерьера. Чимин гулко сглатывает, полностью убеждая неосознанным волнением в верности гипотезы. Юнги тянет фурнитуру на себя, а деревянная ячейка с мягким шуршанием выкатывается вперед. Гладко, как ножом по маслу. — Ух, какая штучка. — закусывает сигарету в зубах, извлекая из комода черный, в меру тяжелый черный пистолет. Дым обжигает слизистую носа, ведь мужчина выдыхает именно таким образом, занятый “распаковкой”. — Glock 17, чертовски сексуально. У меня напряженное сотрудничество с русскими долгие месяцы, они предпочитают автоматы. Уже забыл, каково ощущать тонкие изгибы. Давно он не держал в руках небольшие модели, вкладывающиеся в ладонь без выступов. Юнги играется со спусковым крючком, не снимая с предохранителя, вынимает магазин, ловко подхватывая на весу и так же лихо, в долю секунды заряжает обратно. Он бы мог жонглировать пулями, настолько хороши длинные пальцы в обращении с холодным оружием. Омега дышит рвано и поверхностно, не представляя, что учудит мистер “бандит без манер”. — Левша или правша? — раз парнишка хотел пустить пулю в висок, – стрелять умеет, может даже сводил счеты с жизнью таким способом в прошлый раз. Юнги останавливается перед Чимином, протягивая Glock. — Бери. Блондин подчиняется, слава Богу, без препирательств, закусывая нижнюю губу. Пистолет легче обычного. Ему не удалось уловить миг, как бы бдительно он ни следил, когда магазин опустошили, ещё и спрятали содержимое, вероятно, в карманы. Бесполезный металл, вылитый по частям и собранный в единую конструкцию, дабы вершить судьбы на грани жизни, потерял единственное предназначение – умерщвлять. Чимин мог бы попытаться оглушить ударом рукояти мужчину, вставшего перед ним на колени, но лишь брезгливо морщится от никотинового душка. Мин касается своих сухих губ подушечками фаланг, когда вынимает фильтр, не глядя, по памяти заводя руку за спину, где должна стоять пепельница, и опускает на дно оставшуюся часть вредной привычки. — Я дам тебе одну пулю, омега дома Пак. — Юнги кладет широкие ладони на чужие бедра по обе стороны от себя, помня, сколь упругими они являются. В целом, альфу воодушевляет коленопреклоненная позиция перед понравившимся омегой настолько, что он увещевает: — Можешь отнять жизнь ненавистного жениха, но не свою. Прими решение, зная – я мог бы быть твоим лучшим мужчиной. Чушь, а не выбор. Чимина загнали в угол. Блеф – решает омега, стараясь искать выгодный ракурс в странном во всех смыслах будущем супруге. Убить Мин Юнги – коэффициент поражения, поражающий воображение. Откидывая бесполезный пистолет, будто отмахивается от самой возможности пристрелить упертого альфу, омега пытается отстраниться. Юнги не позволяет: подхватывает под колени, потянув на себя. Неудобство больших пуговиц в обивке становится открытием для Чимина, когда по чужой прихоти прокатывается ягодицами вдоль горизонтальной поверхности мебели. — Каков ответ? — Мин полон решимости довести раунд до конца. — Легко говорить, не находясь в уязвимом положении? — вопросом на вопрос. — Можешь звезды в небе начать дарить, закаты, рассветы, для меня они и твои заверения – абстракция. — Метка здесь достаточна для конкретизации? Юнги указательным пальцем стучит по пахучей железе на своей шее, немного выше плавного изгиба над ключицами. Черные волны волос падают к загривку из-за наклоненной на бок головы, оголяя чистый участок кожи, не тронутый прежде. Метки было бы более чем достаточно. ДНК в слюне омеги вкрапляется в кровь, запечатывая в альфе дееспособность причинять вред избраннику. «Перепрограммирование», отдающее преимущество по другую сторону, и на безрассудный поступок редко кто осмеливается. Добровольно лишиться удовольствия трахать других омег и сдерживать собственного – идиотизм. Юнги объективно занимается самопритеснением в угоду шапочного знакомства. — Ты часом не психически больной? — говорит Чимин, а сам сходит с ума от зуда в деснах. У него типичное строение челюсти, и те зубы, что называются “клыками”, фактически гладкие, с отсутствием элементарного заострения. Это будет больно — распарывать бледное, на вид тонкое полотно эпидермы, прорываясь к сетчатому слою и, между тем, сногсшибательно. В глазах мутнеет только от возможности присвоить изначально сильнейший пол под свое преобладание. Омег опьяняет подобная власть. Такого мужчину Чимин вожделеет. Не видит причин, подтолкнувших к сумасбродству, но, как было сказано, – его хотят и данность подкрепляется. Обнадеживающий зарок. Юнги замечает азарт и готовность омеги. Он садится на пятки, ослабляя узел галстука, попутно расстегивая пару пуговиц рубашки. В откровенной позе альфа предлагает себя омеге, не иначе, выставляет напоказ шею, позволяя оценить. Сущность вторичного пола не играет значимую роль, скорее, разгадка кроется в пристрастиях. Общественные устои распределяют возможности в зависимости от буквы штампа в удостоверении, но может ли доктрина диктовать перечень фетишей? Очевидно нет, раз Чимин разводит ноги по собственному желанию шире, удивляя Юнги. — Скажи, что хочешь мою метку. — маленькие ладошки аккуратно касаются по обе стороны плеч, мгновенно взмывая выше к нагой части. Кисти блондина неимоверно горячие, Юнги думал, будет наоборот. Мужчина сводит лопатки друг к другу, выпячивает грудь, не обращая внимания на легкое жжение в бицепсах бедер от неудобной позиции. — Да. — шепчет Мин. Хотелось бы добавить пару слов в развернутой реплике, но рассудок покидает тело. Он даже ловит причудливую идею в концепции, будто их истинное знакомство состоялось гораздо раньше и успешно забылось. Все может быть, чему уж удивляться. Чимин предпочитает возвышаться над альфой. Не сползает с дивана на паркет, наклоняется, разрешая насладиться естественным омежьим запахом у корней волос за ухом, пока сам утыкается носом в пахучую железу. Нос вдавливается в слегка припотевшую кожу, улавливая неизменный, отравляющий амбре, но в происходящей химии мозг интерпретирует запах перегара как благоуханный. Альфа не шевелится. Не пытается перенять верховенство, хотя мог бы попробовать погладить икры Чимина, пощекотать лодыжки – терпеливо ожидает, потрясая пуще прежнего, уводя руки за спину. Пальцы смыкаются в замок, и омега убеждается полностью в предоставленном господстве. Стремительно же Мин Юнги поменял о себе мнение. Язык смачивает бьющуюся жилку, обводя по кругу небольшое уплотнение. Предварительная ласка не затягивается. Пак тянется к длинным черным прядям на затылке, удерживая в кулаке большую часть волос, придавая их хозяину статичную неподвижность и смыкает челюсти со стоном. Мало кому известно, за редкостью данного явления: укус омеги вопреки устойчивому предрассудку отражается на нём ярче, нежели на альфе. Юнги без энтузиазма способен к беспечной, одноразовой связи, вот только ему не позволят. Чимин готовится присвоить на всех уровнях человека, вызывавшего доселе не более чем отвращение, не намеренный делиться с другими. Вероятно, это странно. Ведь по щелчку пальцев прежнее непринятие не преобразовывается в привязанность, но так и происходит. Юнги, равно как Чимин, не знает, в каком ключе рассматривать одолевшее противоречие, хотя следует обозначить: он с первого взгляда загорелся возможностью касаться омегу Пак. Настолько парень соответствовал сексуализированным идеалам – чертова куколка для исполнения грязных желаний. Противно? Да, но Юнги – взрослый мужчина, неудовлетворенный умелыми эскорт работниками, знающих толк в искушенных клиентах. Не удовлетворенный романтикой около двадцатилетних пассий, не нуждающийся в любви в привычном понимании, заглядывая куда глубже. Юнги – взрослый мужчина, и как полагается солидной цифре, отсчитанной от даты рождения, он не слепо увлекается, – делает выбор, основываясь на предпочтениях. И ведь не прогадал. Чимин жадно глотает кровь, заполняющую рот. Засасывает вакуумом железу альфы, втягивая глубже, после, закатывая глаза от наслаждения. Что до его идеалов, если попытаться приписать общий типаж к существующему альфе, он бы склонялся в сторону Чон Чонгука. Высокий, с очерченными кубиками пресса и “сладкой”, обольстительной манерой флиртовать. Их роман был бы похож на карамельный латте с пышной молочной пенкой. Юнги же достаточно сложно приписать к кофейным напиткам или к любому другому, даже крепкому алкоголю, как виски. Скорее этот человек – феномен разбитой кружки, с темной, окутывающей энергетикой, взрывающийся тысячами осколков, поделенных на несчетное количество частичек. Их разбрасывает на приличное расстояние друг от друга, а попытка склеить и придать целостность не представляется возможной. Юнги многогранен. Тушит сигарету о мебель баснословных денег, ведёт себя как король мира, с чем сложно спорить, и следом падает на колени, прося подчинить доминантную составляющую с искренним принятием. Он даже дрожит, пытаясь удерживать бедра на месте в подконтрольных порывах поддаться ими навстречу. У него член в очередной раз разрывает от потребности кончить, и все потому, что омега Пак остервенело вгрызается в плоть. Пальцы за спиной, заключенные в замок, впиваются в кожу, оставляя следы от коротких ногтей. — Позволь мне сделать тебе приятно, омега Пак. — игнорировать гормональный взрыв тяжело. Мин в апогее и одновременно в агонии, следить за паттернами поведения некогда, ему бы снять напряжение в любой доступной вариации. Не смирившийся в полном смысле Чимин вряд ли позволит нагнуть себя раком, услужливо раздвигая ягодицы для беспрепятственного проникновения. Вероятней, Юнги получит по яйцам, а ему хотелось бы попытаться зачать детей. Но может, просьба получить малую долю удовольствия, доставляя его младшему, не так тщедушна и отзовется взаимностью. Юнги на полном серьезе верит, что способен кончить, отсасывая член омеги, поставившего метку принадлежности. — Позволяю. — выдохнутый с шепотом воздух проник в ноздри альфы со стальным душком. Он полагает крови было достаточно много, но организм притупляет боль, делая естественный процесс приятным. Чимин встает с дивана, немного пошатываясь, находясь под дурманящим воздействием, мощнее любого препарата, что человек мог бы снискать, вдобавок собираясь приправить жгучей специей – оргазмом. Кольца на фалангах бьются толстыми ободками, рисуя перед глазами Юнги размытые линии; омега нетерпеливо расстегивает ширинку, не в силах справиться с молнией. — Чёрт, бесит. — парень умудряется сломать собачку, вырывая её. Широкие ладони накрывают паховую часть, поверх приятной на ощупь ткани брюк, притормаживая дерганные попытки совладать с одеждой. — Здесь они чувствовались потрясающе. — мягко потянув запястья омеги, альфа укладывает их на свой затылок, потворствуя грубому жесту: плотно сомкнутым пальцам среди чёрных волн, как воронье крыло, волос. Чимин сдаётся. Все нюансы остаются за инициатором, а ему следует сосредоточиться на ритме, что он задаст, едва назойливый элемент гардероба будет спущен. Сила, с которой волосы Юнги оттягивают назад, такова, что кожа на висках натягивается. Чимин не сделает никакой поблажки, остаётся надеяться, размер члена омеги далёк от самомнения, с коим он воспитан. Неверно утверждать, будто Юнги не нравится сей факт. С внутренним согласием, он раскрывает рот так широко, как только позволяет анатомия. Член небольшой, но и не тонкий. Альфа идёт ва-банк, опуская руки обратно и парня, возвышающегося над ним, разом накаляет и остужает решение Юнги. Гарантии безопасности. Мин дал искомое с избытком и теперь проверяет, достоин ли их избранник. Юнги обнажился, отринул составляющую ядра – гендер, остался лишь сам он, мужчина, что впитает ровно то, чем наполнят. Доверенная важность – задать тон будущих взаимоотношений, однако, это не заставляет Чимина ослабить хват на чёрных локонах. Даже наоборот. Он так яростно тянет их вместе с головой назад, компенсируя несдержанность грубых рук намерением беречь горло альфы. Покрасневший член ложится головкой на губы, медленно проскальзывая набухшей плотью в горячий рот. Юнги прикрывает веки, в попытке расслабиться. Омега же не позволяет ускользнуть ни единому мановению, и тонкие, бледные, как и сама кожа альфы, губы чудятся самым прекрасным в мире зрелищем. Они растягиваются вокруг ствола, немного сухие и скорее всего с привкусом отвратительной сигаретной горечи, завлекая впиться в них поцелуем. Такое с Чимином впервые – давать отсасывать до пары свиданий. Чимин в принципе впервые столь близок с альфой, прежде обжимаясь только с бетами. Они не рвутся с интенсивными феромонами в постель и ни к чему не обязывают. Беты – оптимальный выбор для омеги, ценящего комфорт. Беты и, по всей видимости, Мин Юнги. Вопрос, от чего альфа, приобретающий с барского плеча в копилку описаний прилагательное – поразительный, ищет брак в формальной фиктивности, оседает на корне языка Пак Чимина, почти так же явно, как гладкая головка во рту Юнги. Его ноздри раздуваются, пока мозг фиксирует удушающую нехватку воздуха. Мутная пелена бросает в беспощадное веяние об очередном перерождении, и притихший омега беспокойство усиливает. Юнги делает отчаянный шаг: заглатывает, подавляя рвотные рефлексы до упора, кончиком носа вжимаясь в лобок. — Ох, чёрт, — Чимин поперхнулся воздухом. Он позволяет пересохшим глазам увлажниться: быстро моргает, нехотя жертвуя мигом любования, абсолютно бесподобному в своем совершенстве. — Не верю. Да и как тому поверить. Большими пальцами Чимин отодвигает короткие волоски отросших бакенбардов у ушей, присоединяя к остальным и удерживает затылок на месте, за одним: плавно двинуть бедрами вперед, будто Мин уже не принял во всю длину чужой член. Настойчивое пожелание приводит к тому, что подбородок альфы упирается в мошонку, и закрывшиеся крылья носа отделяют от жизненной нужды – дышать. Мин кашляет, отдавая последние силы, чтобы не сомкнуть зубы, преодолевая онемение в открытой продолжительное время челюсти. Он вынужденно убеждает себя, что укус омеги делает из него наслаждающегося мазохизмом альфу. Ни дать ни взять. — Так горячо, — омега не унимается, бессвязно комментирует, сводя брови у переносицы. Что именно горячо: грозный криминальный авторитет, позволяющий трахать в рот, или тепло, коим объят ствол до самого конца? Парень не уточняет, однако, не проходит пары минут, а он готов спустить пустое, вязкое, не насыщенное запахом, как у альф, семя. Будет ли против Юнги, если омега сделает это на лицо? Чимин запрещает сам себе приемлемый каприз, что станет фатальной ошибкой. Юнги позволит, несомненно, подставит острые скулы под струю покидающих уретру белесых жидкостей и поблагодарит по окончанию. Тогда в чем фатализм? Чимин отмораживается, боясь пропасть в симпатии больше, чем уже есть. Им обоим станет бесконечно хорошо, снеси они преграду недолгого знакомства ольфактором. Нельзя. Не дозволено приличным людям поддаваться распутству, лишь от того, что их параллели нежданно пересеклись. Юнги хотел омегу, которому станет угождать, Чимин негаданно оказался стремящимся к тому же, но ведь так по-прежнему – нельзя. Немыслимо вбиваться короткими толчками в глотку тому, кому шёл отказывать. Чимин отвергал навязанный брак, возражал, уже не помня почему, срывал голос в крике, и что теперь? Он не примитивен. Не настолько ведомый натурой вторичного пола, чтобы терять моральный облик, но вот, здесь и сейчас, Пак Чимин подобно снежному кому катится кубарем по наклонной, разрастаясь в размерах отчаянных помыслов. Если сопротивление имело бы малейший вес в условном начале, то мягкий язык Юнги, загораживающий ряд нижних зубов, растоптал и его. Чимин умоляет внутренним голосом не прогибаться под иррациональное наваждение и ловит, как птицу за хвост, мысль, что хочет того всеми фибрами души. Выгибается в спине, взмокшей от расползающегося жара. Дрожь от паха к животу над пупком пробирается выше, к грудной клетке, где сердце хаотично барабанит под стать начавшейся аритмии и приливает горячей волной к лицу. Оргазм на слоумо. Он взрывается перед глазами, ослепляя мощной вспышкой, и Чимин гнется дугой, сгорбившись как кошка. Ладони соскальзывают к плечам Мина, ища в них опору, пока ноги испытывают слабость после опустошающего удовольствия. Омега гулко дышит и стонет с каждым глотком кислорода, забивающего альвеолы. — О, Боже, — хнычет, возвращая кисть одной руки на макушку альфы, благодарно поглаживая черную копну. — Юнги, посмотри на меня. Реальность помалу возвращается к Чимину, но не к мужчине у его ног. Юнги с мокрым причмокиванием выпускает со рта красный от прилива крови член и лбом упирается о выступающую тазовую кость. Тихий, цепляющийся за физическую близость кожа к коже, совершенно не похожий на того, кем казался, восседая ранее на диване как господин. — Дай немного времени. — голос осипший. Чимин надеется, альфа не обижен односторонним удовлетворением и просит минуту на восстановление спокойствия и отчасти оказывается прав. — Для меня оргазм без стимуляции в новинку. Это выбивает дух. Чимин прикусывает нижнюю губу. Поправка сдерживать щемящий восторг терпит крах, впрочем, всем остальным ремаркам уготована схожая участь, и парень перестает изощряться в сизифовом труде. — Хочешь закурить? — предлагает омега. — Да, пожалуйста. — Мин невесомо целует в бедро, смаргивая с ресниц остатки неги. В неожиданном умиротворении альфа напрочь забывает новые правила, позволившие переиграть провальный дебют, полагая, будто цель достигнута. Цикл скоротечных временных петель прекращается, но не завершается. Вариативность стабильна в своей основе, и пусть изначально всё кажется таковым, ведь от перемены мест слагаемых сумма не изменяется, – система по прежнему требует соблюдения всех условий. Сброс ошибки обязателен, события развернутся в корректном векторе, а это значит лишь одно. Обнуление близится.