Вариативность

У любой истории есть тысячелетие, век или сезон, в котором задается тон событий. «Сотни лет тому назад», «В эпоху благородных рыцарей», «На пороге технического прогресса» и прочее-прочее, однако Чимин не помнит, когда это с ним началось. Но помнит как. В воспоминаниях затерялись десятки первых встреч с возлюбленным, помноженные на те же десять, а самая первая врезалась навсегда. Старт привычно одинаков: он сидит на крытой террасе кафе под каким-то причудливым названием в деловом районе Сеула и, промокший едва ли не до нитки, пьет айс-латте. Омега бы отдал последние трусы, лишь бы кофе в его стакане убрал приставку «айс», но в летнем меню горячих напитков не бывает вплоть до вечернего времени. Имело смысл попытаться пересесть за столик соседнего заведения, однако, Чимин не был уверен, что не нарвался бы там на ту же нелепость. Корея, – не Франция, река Хан – не Сена, а это значит, местонахождение всего можно смело придать таинству, окутанного вуалью спонтанности. Что же он тогда здесь делает? Ждет кандидата в мужья. Пробили часы полночь, и прекрасная карета молодости, в понимании отца превратилась в испорченную тыкву неликвидного товара. Старик, хранящий верность устою «хороший омега – молодой омега», отстал от реальности, где браки взрослеют вместе с возрастом брачующихся. Чимин отнекивался как мог, в особенности при виде мерзких альф, с потными ладонями и сальными, зачесанными набок редкими волосами. Истерики после ненужных знакомств заканчивались стонами отца о скорой кончине с попутными призывами к совести беспечного отпрыска. Парень претерпевал сложный путь от брезгливого отвращения к согласию на очередной фарс – свидания вслепую. Сдавался в угоду родителя, жалующегося на подорванное здоровье, чему несказанно не рад. Курица не стоила снесенного яйца, потому как его опрокинули. Или кинули. Вероятно, у ненаглядного, предпенсионного возраста альфы, суставы закрутило на погоду, и горничная, вместо полироли на кухонный гарнитур, втирает толстосуму мази куда тому заблагорасудится. Неудачная случайность стала бы отличным оправданием – просить не трогать его хотя бы до Нового года, но Чимин без зарядки на телефоне и кошелька в кармане, с абсолютным топографическим кретинизмом, не знает, как добраться до дома и устроить очередное шоу. Замерший, одинокий, обдумывающий, как улизнуть, не оплатив счет, омега не замечает незнакомца, присоединившегося к нему за столиком. — Добрый день, — помимо существующего шума – ударов капель дождя о крыльцо, альфа не создает никакого прочего. Тихо садится и перекидывает ногу на ногу. — Могу закурить? — Только если оплатишь мой кофе. — Чимин опускает использование формально-уважительного обращения. На то великое множество причин. Основополагающая – альфаненавистничество, как результат поступков надоевших, похотливых эгоистов. Разумеется, сильному гендеру подобная наглость – кость в горле, и надежда на уплату хотя бы стаканчика отвратительного напитка рассеивается подобно туче в небе. — Благодарю, — коротко говорит брюнет, привлекая к себе внимание. И теперь, когда ответом на явную грубость становится чужое снисхождение, Чимин может видеть детали: костюм идеального покроя и часы на запястье, поблескивающие ярче луны в темную ночь, несмотря на пасмурную погоду. — Ты опоздал, — недовольствует омега. — Будь у меня пара купюр в загашнике, не ждал бы и минуты. Мужчина смотрит в чужое лицо, медленно выдыхая сигаретный дым. Смотрит, будто пробует на вкус, скользя от линии подбородка к пухлым губам, задерживаясь на них пристальным взглядом. Сглатывает ком в горле, что очевидно по движению кадыка на шее, и наконец добирается до глаз, находя в них даже больше магнитного притяжения, нежели в остальных чертах. — Я не знаю, кого ты ждешь, но будь этим альфой, не посмел бы украсть и секунды из этой встречи. — пепельницы на столе нет. Незнакомец достает бумажник из черной кожи, тушит о него бычок и вынимает несколько хрустящих купюр, кладя на стол. — Позволь заказать такси, чтобы ты смог переодеться, и пригласить на свидание в подходящее место. — Не веди себя так, будто я уже согласился. — набивать цену не в духе Чимина, но именно этим он и занимается, внутренне крича «да». Нужно быть идиотом, чтобы упустить альфу с мягким внутренним содержанием при всей внешней строгости. — Это не отказ, просто есть загвоздка. Если ты не в составе ОПГ, мой papa не одобрит. В смысле, эм… Чимин подбирает слова. Есть ли четкая формулировка при сообщении весьма спецефичной ниши семейной профессии? Она бы не помешала, позволив выглядеть болваном лишь отчасти. Плечи мужчины беззвучно трясутся, пока он пытается унять неконтролируемо покидающие смешки. — Меня зовут Мин Юнги, — представляется. — И я понял, в каком смысле, омега дома Пак. Лицо Чимина меняется от перемены настроения, не критичной, поскольку Юнги успел сделать самое главное – расположить к себе, чтобы быть прощенным за задержку. А ведь из-за него Чимин мерз и пил разбавленную молоком кофейную бурду. — Начинать с обмана семейную жизнь не дальновидно. — Мы планируем семейную жизнь? — альфа вторгается в личное пространство, подаваясь корпусом вперед. — Потому что я совсем не против. И к слову, наше место встречи было в заведении напротив. Указательный палец брюнета показывает в направлении через дорогу, и Чимин любуется всей кистью. Бледной, с тонкой кожей, отчетливо проступающими синими венами и крупной ладонью, вопреки изящности запястья. — Упрекаешь? — Прошу принять как уважительную причину опоздания. — изворотливость Юнги поражает. — Тогда принимаю, — Чимин улыбается, спустя долгие годы вспоминая, каким должен быть флирт. Альфа умеет создать приятную атмосферу и не пытается прогнуть личным авторитетом. Омеге это по вкусу. — Может, Мин Юнги смог бы подвезти до дому заплутавшего омегу и немного подождать? Не хочу перепутать адрес вновь. — Сочту за честь, — фраза джентльмена, взгляд Дон Жуана. Обаяние Юнги перекрывает шрам, уродующий лицо, вместе с бескультурными повадками. Омега в худший день не соизволил бы почтить взаимной симпатией альфу «бандитского» типажа, но уступчивость и ласковость импонируют. Если пробовать сравнивать альф с моделями авто, Юнги ни разу не спорткар. Не rolls-royce задуманный как элитарная роскошь, доступная исключительным слоям, и тем более не комфортный универсал. Юнги сочетает в себе всё и сразу, как кастомная сборка под индивидуальный заказ. Окончательно в щедром подарке судьбы Чимина убеждает ужин. Не само свидание, на котором они тухло обмениваются сухими фактами предпочтений и перечнем привычек, а то, как Мин использует краткую выжимку из полученных знаний. Весьма умело. На заднем сиденье тонированного со всех сторон, в том числе лобового стекла автомобиля, он отсасывает омеге очень, очень хорошо. После минета всё идет по накатанной: Юнги предвещает стать лучшим мужчиной, шепчет между поцелуями, что брак с ним абсолютно точно омеге понравится, и Пак склоняется к верованию. Два месяца общения наделили волнующим трепетом, и как итог, – Чимин собирал чемодан, напевая под нос попсовую песню. Омега обдумывал свадебный торт. Желательно с ванильным кремом и фруктовой прослойкой манго-маракуйя. Избитое сочетание, но Чимину нравилось манго. Юнги нравилось, когда Чимин был доволен. Избегаемый договорной брак, по иронии становится самым ожидаемым событием, с грядущим подвохом. — Сынок, ты здесь? — неуверенно спрашивает пожилой мужчина. Глава Хенсу – альфа солидного возраста. И пускай, Чимин любит отца, он счастлив поскорее покинуть дом, поэтому не отрывается от складывания брюк в аккуратную стопку, когда Хенсу садится в кресло, с трудом вмещающее его габариты. — Подготовкой к свадьбе я буду заниматься из дома Мин, — голос парня необычайно весел, и он позволяет себе немного озорства, шутки ради. — Клянусь, я не сбегаю в европейские дали, с их равноправием полов и богохульными браками. Только консервативная Корея, только мой муж Мин Юнги. Муж, муж, муж, я выхожу замуж, papa, не помри раньше времени от счастья. Хенсу поджимает губы, смотря в пол. Пальцами он отстукивает неровный ритм по деревянному подлокотнику кресла и вздыхает два раза подряд. — Что не так? — Чимин раздражается с полуоборота. — Чем ты опять недоволен? — Ты никуда не поедешь, — Хенсу желает продолжить мысль, но хмурится пуще прежнего. Омега швыряет вещь в сторону отца со всей отдачей и она пролетает мимо стремительно быстро, приземляясь за несколько метров поодаль. — Поеду! — от капризного дитя, громко взвизгнувшего парня отличает только то, что он не топает ногой. — Ты годами твердишь мне остепениться, устраиваешь парад уродов из дряхлых извращенцев, и единственного достойного кандидата отметаешь!? — Сынок, всё не так. — Хенсу находит силы взглянуть на лицо взбеленившегося омеги, готового нападать и защищаться. — На господина Юнги было совершено покушение. Тэхен не разглашает подробностей, но с похоронами не затянут. Мне жаль. Стрелки очередных брюк примыкают друг к другу вплотную. Чимин складывает их вдвое, морща нос от лавандовой отдушки кондиционера, а затем еще раз. Получившийся прямоугольный сверток он вновь зажимает поперек, делая его вдвое меньше. Скатать как полотенце в трубу – последняя стадия, что могла бы претерпеть одежка, но её хозяин распрямляет ткань, недовольный результатом, и начинает по новой. — Чимин, — настоятельно зовет отец. — Нет. — к чему обращено отрицание, догадаться несложно. У Чимина земля под ногами проваливается, оставляя тело парить в невесомости, абсолютно дезориентированным. Сметая содержимое полок на пол, омега кричит. Классический приступ паники с неконтролируемым всплеском. — Вчера обещал деревянный заборчик у загородного коттеджа, лабрадора и двоих детишек, а сегодня сдох, так что ли получается? Признавать, что ты влюблен без остатка постфактум – тяжело. Ещё тяжелее оттаскивать разъяренного омегу от крышки гроба, когда он просит лежащего под ней «ублюдка» воскреснуть и начать выполнять обещания. Чехарду событий вслед за смертью альфы следовало бы вести под запись, иначе велика вероятность пропустить важные пункты: отец передает бразды правления брату – Джихену, Чон Чонгук в их доме становится гостем с завидной регулярностью, Тэхен борется за былое влияние дома Мин, и кажется, вся теневая структура Кореи стоит на ушах. Чимин носит черное изо дня в день, не веря в действительность, где марш Мендельсона заменяется маршем Шопена. И это только первая неделя. Могила Юнги представляет собой ячейку в колумбарии с урной для праха. Обычная глиняная посудина с самым ценным содержимым за стеклянной витриной. Никаких имен и фотографий, как у немногочисленных соседей: пожилой женщины и улыбающейся через плечо в объектив камеры девушки. Юнги между ними – недостающее звено средних лет. На таких рассуждениях себя ловит Чимин в седьмой день траура, простояв несколько часов кряду в единственной доступной близости к возлюбленному. Абсурднее только зарубка поинтересоваться у Тэхена, куда подевался гроб из светлого ореха с небольшой оливковой зеленцой, если исходом процессии оказалась кремация. Омеге он приглянулся, приятный оттенок. Возвращаясь к теме рассуждений, Чимин отмечает, что самые разрушающие мысли – гипотетические. Гипотетически, они обязаны были прожить долго и счастливо. Или же в вечных семейных драмах, с разбитой посудой на кухне и примирительным сексом спустя дни бесцельного игнорирования. Разберись теперь, какая из грез ложится на сердце без теплой печали, поскольку ни одной не суждено воплотиться в явь. Омега поставил бы на кон все оставшиеся годы жизни, чтобы очутиться в манящей иллюзии, сотканной из их первой встречи. Восьмой день – новый черный комплект. Омега застегивает запонки на рукавах блузки, когда стук в дверь, отчетливый и твердый, оповещает о вторжении. Отчего именно о вторжении? Оттого, что стучащий не дожидается ответа. Заходит в спальню без одобрения, вдобавок имеет наглость вести за собой двоих коренастых слуг. — Америка выбила из тебя чувство такта, — блондин не отрывается от зеркала в полный рост, поправляя отросшие волосы. — Хотя этикет – единственный, с кем ты всегда был на «вы», Джихен. — Ерничаешь, значит оправился, — альфа подходит со спины вплотную, вызывая у Чимина волну подкатывающей тошноты. Пора поспешить навсегда перебраться в Елисейские поля и забыть номер рейса, способного воссоединить парня с родственниками. — У меня хорошая новость. Чимин настораживается. Разнящееся мнение о хороших новостях не ново, но повторное потрясение в сжатые сроки – ключ к притаившемуся безумству. — Ты выходишь замуж. Где-то омега дома Пак это уже слышал. Точно, от предыдущего главы дома Пак. Проклятый дом Пак. — У меня другие планы, — невозмутимость Чимина – игра. — Это какие же? — грудь альфы прижимается к плечам парня. Разница в росте впечатляющая, и липкий страх начинает окутывать от затылка, растекаясь грязной лужей по всему телу. — До семи вечера постою в колумбарии, а как стемнеет, украду суженного в прах ряженного и скроюсь на крыльях ночи. Учитывая поведение омеги в последние дни, списать на саркастичность заявление о побеге не выйдет. Джихен вынимает руки из карманов, хватая омегу за плечи по обе стороны настолько быстро, что для реакции не остается и доли секунды. В отражении зеркала пухлые губы альфы растягиваются в ужасающей улыбке. — Занятно, — шепчет альфа в следующую секунду, насильно поволочив брата к выходу. — В кабинет на верхнем этаже его! Будет сопротивляться – не стесняйтесь использовать силу. Отец отговаривал Чимина от получения европейского гражданства, манипулируя деньгами, как представлялось, из заботы. Он искренне считал, что на чужбине, где у омеги нет защиты семьи, снующие безответственные альфы выстроятся штабелями в желании снять пробу с экзотической для их мест внешности, либо он вовсе окажется затянутым мигрантами в темный переулок. Опасения никогда не бывают беспочвенными: в мире силы логично побеждает обладающий ей, и им никогда и ни при каких обстоятельствах не становится омега. Вместо вида на жительство Чимин получает визу, обязывающую каждые несколько месяцев возвращаться на родину, а вместо защиты семьи – удар в спину от неё же. — Не трогайте меня! — глаза Чимина приобретают эмоции непередаваемого спектра, меняющегося с каждым словом, от приказа до мольбы. Неприкосновенность – законное право каждого, но Чимин всё больше убеждается, что прописанные государством и обществом гарантии принадлежат альфам безраздельно. Спрятаться от их безнаказанности получится только за спиной другого альфы и, вопреки здравым, разумным суждениям, Чимин кричит, взывая к единственному мужчине, кто был этим щитом: — Юнги! Где же ты, Юнги! Понять Джихена можно, он поступает ровно так, как его учили: меняет душу на тело, пускает все блага на дело. Имей возможность молодой глава сам создать искомые связи посредством брака, поступил бы таким образом не раздумывая и не вплетая, походящего в нынешний день на сумасшедшего, строптивого брата. Чимин опадает на пол всем весом, когда беты в четыре руки пытаются исполнять им веленное. Черная ткань блузки трещит по швам от натяжения; прозрачные слезы увлажняют щеки от скверности положения. — За что ты так со мной, брат? — последняя надежда затухает вместе с рвущимся гневом от несправедливости. — Прости, — Джихен отворачивается, предпочитая не наблюдать. Они не были близки, но кровь гуще воды, и тяга к сопереживанию в нем не умолкла. — Ты поймешь, когда увидишь: я поступаю лучше отца. Точно так же. Прикрывается сомнительными доводами, апеллируя в свою пользу тем, что не подсовывает трухлявый пень. Смерть Мин Юнги – выстрелившая сигнальная ракета о начавшемся поединке за опустевший трон. Поскорее найти соратника и ринуться в бой, занимая лучшую позицию – план всех в предстоящей войне. Непричастных нет, и Чимин не исключение. Не исключение, с отобранным выбором. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! В коридорах поместья стоит гомон. Тонкие красные ковры под ногами прытко извивающегося парня собираются гармошкой. Яркий кармин покрывает румянами щеки, поскольку Чимин сопротивляется так, словно на кону жизнь, не особо вожделенная от утраты несостоявшегося супруга. Побоище у дверей заканчивается быстро: порядком уставшие слуги находят в себе остатки сил в изматывающем сопровождении и запирают омегу их господ по другую сторону. Парня заталкивают резким толчком, и он, не сумев остановиться, врезается в декоративные подставки для винных бокалов. Они падают с легким звоном, а после повторно, оглушивающим. Подобно бейсбольному мячу, встретившему удар биты, летят по разным траекториям. Чимин пинает их, не обращая внимания на присутствующего. — Party, party, yeah, — альфа, на первый взгляд, младше Чимина отшучивается. Чон Чонгук – всплывает из размытых воспоминаний, но Чимин настолько зол, что привлекательную внешность и сильное, накачанное тело под оверсайз-спортивным костюмом счел клоунадой. И это он так пришел на смотрины? Кроссовки на крупной прорезиненной подошве и в обвесе из пирсинга на лице. — Ты с ума сошел? — истеричный, почти надорванный голос омеги заставляет Чонгука вжаться в диван и потерять раскованность. — Мало того что выглядишь как подросток, так еще и без мозгов! Альфа нервно закусывает нижнюю губу с небольшим кольцом из медицинского сплава, не понимая и не принимая поводов для оскорбительного выговора. Чонгук, во многом характеризуется окружающими как добросердечный, и для будущей пары ему хотелось предстать таким же – открытым, в естественной среде. Наслышанный о ненависти омеги к нюансам семейного бизнеса, Чон постарался отделиться хотя бы внешне от напоминаний смежной преемственности к преступным группировкам, но не был оценен за усилия. Быть грубым он умеет. Не анализирует сути раздрая омеги и добивает ухудшающуюся истерию утверждением значимости: разводит колени, занимая больше пространства и с издевкой отвечает: — Не всем быть богемными сучками, омега дома Пак. Чимин задет. — Не смей так со мной разговаривать, — фраза, сквозящая отчаянием. Юнги бы себе такое не позволил. Он, как и все альфы, мнящие себя хозяевами, грубил, однако не в столь невежественной, нахальной манере. В отличие от Чонгука, умершего возлюбленного, гордыня не тревожила, вероятно, это и стало источником беззлобности Юнги вместе с отсутствием комплекса власти. Мин Юнги не нуждался в доминировании над кем-то. Он нуждался в любви, оттого любил Чимина необъяснимо сильно, позволяя помыкать собой. Ему не было сложно уступать, поэтому найти взаимность к чувствам Юнги тоже было несложно. — Я хочу к тебе, — губы омеги поджимаются от глупой, безосновательной обиды. Его оставили не намеренно, но есть ли слог, способный объяснить отверженному сердцу, отчего так. Чимин поворачивается лицом к панорамным дверцам, ведущих на балкон, за которыми в зеленеющих кронах деревьев зреют фруктовые плоды. В Чимине же зреет решение всех проблем. — Так где же ты, Юнги? — Осознаю твою огорченность, времена не лучшие. — Чонгук встает с дивана, разминая спину в короткой паузе. Пуговицы огромного размера буквально впечатались круглым оттиском между лопаток, оставляя легкое онемение. Всего лишь секунда, другая, похрустеть позвонками и продолжить незадавшийся разговор, но их вполне хватает, чтобы промелькнувший силуэт отдалился подобно юркнувшей мыши к перилам. — Омега Пак, остановись! Альфа сметает столешницу на своем пути, ловко перепрыгивая через диван, однако срезанный путь не приносит успеха; парень наклоняется головой вниз через балюстраду, помогая носками в прыжке уйти окончательно в свободный полет. Чонгук не впервые видит труп. По его вине умирали и умирают другие. Жестокий мир, где отсутствие дыхания у одного означает продолжающееся твое, мир с самыми изощренными формами пыток и ведением дел – родная стезя. В криминальных хрониках Чон Чонгук – рок-стар. Забит татуировками, как полагается при высоком ранге, водит байк для души, выпитый алкоголь исчисляет не стопками – бутылками. Идеал мечтаний бы дополнил прекрасный, ангельской красоты супруг, ко всему – брат главы влиятельного дома, да что-то всё идет из-под палки. Например: кровь, растекающаяся темным пятном, и конечности, вывернутые в закрытых переломах. Чонгук не впервые видит и самоубийство, однако неожиданность случившегося ввергает в шок до потери сознания. Капли. Капли дождя отдаленным шумом сплетаются в восприятии с ослепляющим белым фоном. Чимин смаргивает, чувствуя легкое жжение на сетчатке. Расплывчатая картинка приобретает резкость в оттенках серого. — Добрый день, — альфа садится, отодвигая стул напротив. — Могу закурить? Чимин, не до конца пришедший в себя, кивает. Отказывается счесть знакомую обстановку нечто большим, нежели предсмертной шуткой мозга, но на нем мокрая одежда, липнущая к телу, и кофейная горечь во рту. — Я сидел в кафе напротив, когда заметил одинокого омегу. — брюнет выдыхает клубы дыма, улетающие в сторону вместе с промозглым ветерком. — Должно быть, я перепутал место, — стирая выступившую слезу, Чимин старается сохранять спокойствие. У него нет настроения притворяться сильным, особенно пройдя через горячую страсть и чувственность близости с мужчиной напротив, поэтому следом добавляет: — Я замерз, Юнги. Надломленный голос омеги пробуждает в Юнги шквал из инстинктов. — Позволь мне позаботиться о тебе. — альфа протягивает ладонь, не решаясь прикоснуться к чужим дрожащим пальцам, однако омега хватается за неё словно ждал именно этого. — Обещаю, выбор в мою пользу не принесет сожалений. — Знаю. Молчаливое понимание и обоюдная нужда ознаменовали данный временной отрезок самым трепетным из всех. Но даже здесь, погулять на свадьбе не выходит вновь. В целом, из сотен петель свадьбой заканчивались немногие. Зависело это от того, как быстро получалось организовать их торжественное мероприятие. У Чимина сжатые сроки и непомерный голод до близости с Юнги; на всё про всё всегда два месяца и неделя после похорон. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Выстрел. Яркая вспышка. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Выстрел. Яркая вспышка. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Выстрел. Повторяется. Яркая вспышка. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! Чёрт. Чимин назвал это вариативностью. Гуманитарное образование и отсутствие интереса углубляться в метафизические проявления круговой поруки создали такое незамысловатое сравнение. Оно не плохое. Хотя бы уместное. В различных ответвлениях их вселенной место встречи и печальное окончание повествования – база. Хрупкая стабильность в ряду переменных. Препятствовать смерти Юнги альтернативой не выходило. Очевидное стремление предотвратить поминальные хлопоты Тэхена потухло за безнадежностью потраченных на это драгоценных дней. Однократная попытка избегать альфу тоже была провальной. Тогда за каким дьяволом Чимину достался забег без финиша? Готовность променять годы ради мгновения с любимым обратилась в тысячи мгновений. Вечное счастье в контексте зацикленности нескольких недель – сущий ад; променять бы теперь и это на одну жизнь, только долгую. Эгоистично – прямо диаметрально переосмысливать позицию по ситуации, но Чимин был таким всегда: богатенький папенькин сыночек, получавший желаемое по прихоти. С поправкой на довольство главы семьи. Один день – одна забота. Омега не загадывал далеко на будущее. Покорился настояниям всенепременно видеть партнером альфу криминального калибра, и это один из аргументов, отданного предпочтения несерьезным романам с бетами во Франции. Чимин без увиливаний намеревался дать брачную клятву более или менее сносному из предложенных женихов, и Мин Юнги стал неожиданным идеалом. Второго такого не сыскать. Только это и подталкивало уставшего парня продолжать принимать изнурительный повтор каждой последующей петли, в которых к измотанности присоединилось однообразие. Чимин начинал путаться в местах, датах и сказанных прежде словах, поэтому составил тир-лист. Он четко прописал, где имел свободу действий, а где придерживался заданной им же каноничности. Способ распрощаться с жизнью – выборка высшего уровня. Омега готовился к новому началу, едва приходил в себя на террасе кафе, обдуваемого всеми ветрами, и всё равно противился замужеству с Чонгуком из раза в раз. Гарантия стопроцентная – оно, замужество, не состоится, но иррациональная верность, отданная альфе Мин, заставляла оберегать особую связь. — У меня хорошая новость, — спальня в отчем доме и привычно довольный Джихен. Ну а как же, новость ведь хорошая. — Ты выходишь замуж. — Мне дурно, — перебивает омега. Чимин пошатывается на месте. Роняет запонки, не успев прикрепить их к черному атласу рукава блузки. Он осматривает нетронутый поднос с завтраком около прикроватной тумбы, отметая отравление пищей. Скорее всего, сказывается стресс. Джихен подходит вплотную, пребывая в сомнениях, жалуется ли брат на самочувствие или оттягивает запланированную встречу. Однако Чимин рассеивает опасения: мертвым хватом цепляется за подставленный локоть и поднимает испуганные глаза вверх. Яркая вспышка. В реальность омега врывается, как рыба, выброшенная на берег. Хватает ртом воздух с застывшими зрачками под внезапно распахнутыми веками. Его тащат, не скрывая раздражения от сопротивления, и парень, давно не переживающий схожего сумбура, робеет. В нем нет понимания, почему цикл не замкнулся на привычном логическом завершении, и что приключилось, но понимает куда и зачем его тянут. — Я не выйду замуж! Уберите от меня свои руки! Я сказал нет! — слова вылетают сами по себе, запрограммированной репликой. Двери за ним закрываются с хлопком, латунные бокалы с вкраплениями драгоценных камней рассыпаются по полу разноцветным конфетти. Чимин продолжает смотреть на разбросанную утварь, поверхностно дыша. Щелчок зажигалки приводит в оцепенение. Чимин замечает коричневые носы лоферов на стопах и оголенные щиколотки. Он не отметает вероятность потери рассудка, но не настолько, чтобы стереть из памяти процесс переодевания. Джихен перед сватовством над подобным не заморачивался. Представлял партию Чонгуку в чем есть – носящим траур по другому мужчине и маловероятно внезапно стал озабочен сменой одежды. Едкий запах щиплет слизистую у крыльев носа. Чимин боится признаться, сколь необычайно сильно упование на чудо. Раньше изменений не случалось. — Юнги? — омега спрашивает, не поворачиваясь. С упрямством всматривается в искаженные отражения на стенках латунных чаш, ничего не различая. — Всё верно, крошка, — выдохнутая затяжка получается с легким свистом от обилия густого дыма. Всхлип от переполняющего облегчения сменяется восторгом. Уму не постижимо. Мин Юнги, целый и невредимый, вальяжно сидит на диване. — Поприветствуешь меня нормально или пройдемся по сценарию? — альфа тушит горящий окурок о подлокотник дивана, сминая фильтр. — Кажется, бандит без манер, а мебель итальянская? — Не знаю, милый, — Чимин подходит ближе, сдерживая улыбку. — В моей читке ты оплачивал дерьмовый кофе и заглатывал член до упора в авто. — Выходит, я везде сосу, — откидываясь назад, Мин толкает язык в щеку, предаваясь двусмысленным намекам. За расслабленной позой и харизматичностью он прячет сброшенный с плеч груз чужого беспамятства. Чимин смеется. Отводит смущенный взгляд, усилием воли не бросаясь в долгожданные объятья. — Кто бы мог подумать, мы снова здесь. Ты и я. — зачем-то говорит омега, бормоча под нос. — Всегда ты и я. — подтверждает альфа, — и еще одна маленькая деталь, которую мне не хочется менять. Менять и впрямь не хочется. Чимин медленно скользит пальцами к подолу блузки, оттягивая её вверх, а вдоль живота разливается приятное возбуждение. Время прочной закономерности – сухие губы, занятые влажными ласками, с самого первого дня. Ведь вариативность высока, но основа одна. И, быть может, это уже в последний раз.