Свет

Кажется, воздух сгустился. Возможно, будь ситуация совершенно иной, Иллуги бы даже охватил ужас – не то чтобы он мог бы стушеваться, однако кладбище – одно из последних мест, в которых можно пожелать оказаться в зимней ночи. Как бы то ни было, а приплыл сюда он вполне по своей воле – и не чувствовал по этому поводу ничего неправильного. В Пирамиде и Нашгороде, кажется, какие только слухи уже не ходили – от некоторых даже самого Иллуги то бросало в жар, то невольно доводило до искреннего смеха. Он мог разве что поблагодарить некоторых знакомых и друзей за проявленную тактичность – в конце концов, он и сам был убежден в том, что вовсе не обязательно влезать в чужую жизнь. Особенно в личные и порой даже пикантные подробности. Если бы его спросили, как все получилось, он вряд ли смог бы дать какой-то вразумительный ответ. Возможно, дело было в том, что у них и не было какой-то определенной точки отсчета, послужившей началом всему. А может, в том, что началось это слишком уж давно. Или вовсе и то и другое сразу. В любом случае – сколько лет прошло, а ничего так и не менялось. Возможно, они с самого начала просто позволяли себе больше. Иллуги помнил, как оказался ранен после патруля одной ночью – Флинс тогда помог добраться ему до лагеря у скалы, проведя рядом как-то больше времени, чем можно было от него ожидать. Болтать с Флинсом из раза в раз было чем-то особенным; ровно как и позволять ему проверить, нет ли жара; ровно как и разделять с ним редкие вечера за ужином в Пирамиде, и пусть Флинс ел без особого удовольствия, компания его была не менее приятной, и объяснить тогда это Иллуги просто не мог; ровно как и кричать порой на Флинса в возмущении, стоило узнать о том, как тот предпочел забыть о разумности и самостоятельно пойти сражаться с монстрами Дикой Охоты – или еще с кем похуже. Иллуги вспоминается, когда и без того размытая грань в их отношениях исчезла насовсем. Иллуги, кажется, был зол на него – серьезней, чем бывало обычно. Во многом зол на Флинса – и отчасти точно зол на себя за то, что ему слишком не все равно. Настолько уж не все равно, что в конце концов он просто хватает Флинса за воротник и совсем уж отчаянно целует. И думает, пожалуй, о том, что ему после этого проще всего будет просто броситься в море и там же утопиться – и никогда больше не всплывать, желательно. А чувствует Иллуги себя все же счастливым как никто другой и на протяжении следующих лет. И пусть очень глупо пытаться скрыть что-то от старика, который очевидно не слепой и конечно же все понимает – но чувствует себя очень правильно, когда утягивает Флинса к себе домой подальше от чужих глаз и позволяет себе целоваться до первых шагов за дверью. Иллуги чувствует себя, как никто другой, особенным, когда в темноте одного из ночных патрулей Флинс ему рассказывает небольшие подробности своей прошлой жизни; когда только спустя время Иллуги понял, что позволил себе слезы тогда от понимания того, как Флинс ему доверяет. Иллуги не знает, растапливает ли это его сердце или лишь сильнее морозит страхом. Скорее растапливает. Поцелуи спонтанные, в попытках скрыть ото всех; аккуратные и бережные, невозможно долгие, как перед разлукой навсегда – или на невыносимо долгий срок; порой страстные, несдержанные, смазанные и жадные. Иллуги любил каждый из них – особенно те, в которых не приходилось излишне беспокоиться. Он уверен, старик понимает, чего ради Иллуги уже какую ночь срывается с Пирамиды и плывет в любые погодные условия, ориентируясь лишь по свету маяка. Хочет быть уверенным в том, что и сам понимает, чего ради. Флинс из раза в раз ждет его – и доверяет. Иллуги тоже желает доверять. Он говорил о том, как это приятно – взять Флинса за воротник и притянуть к себе как можно резче, несдержанно расцеловать в губы, едва переводить дыхание и смотреть глазами, в которых отражалось сияние звезд и свет фонарей – и чувствовать себя, наверное, как никогда хорошо. Иллуги бы говорил и о том, что для него не будет ничего лучше сидеть в маяке за скромным ужином и взглядываться в окрашенное приглушенным светом бледноватое лицо, пробуя что-нибудь такое приторно-сладкое, отчего сводило бы зубы. Переживать за Флинса, обнимать Флинса – любить Флинса, в конце концов. Иллуги думал: если он до сих пор жив, и не благодаря этому, то благодаря чему вообще? Доверять Флинсу. Открывать самого себя было равнозначно тому, чтобы открывать свою душу. Иллуги должен сказать, что с трудом может подавить в себе дрожь, когда чужие руки в перчатках неспешно снимают с него пальто, проводят пальцами по оголенным плечам, обводя все розоватые шрамы и редкие родинки на коже, почти всегда сокрытой под слоями ткани. Иллуги подставляется под прикосновения и поцелуи, не в силах удержаться от искушения и все-таки коснуться волос Флинса, заправить выбившуюся прядку за ухо и бесконечно – бесконечно любоваться тем, как на него смотрят янтарные глаза. Тот из раза в раз будет смеяться едва слышно – его забавлял румянец, так неприкрыто проступающий на щеках и кончиках ушей молодого господина в самые разные и самые теплые мгновения, проведенные друг с другом. Флинс наблюдал за тем, как постоянно он краснеет, пока ругает его на чем свет стоит, пока согревается в немом молчании, пока почти в горячке что-то шепчет ему, пока робко целует на прощание и совсем уж смущается от безобиднейших слов любви – Иллуги постоянно носит на себе румянец, и Флинс соврет если вдруг скажет, что он его не красит. — Надеюсь, ты снимешь с себя это, — пыхтит он, глядя на стоявшего напротив светоносца. — Не переживай, я вряд ли стану упускать возможность дать тебе полюбоваться мною, — усмехнулся Кирилл в ответ. — О, ну, я… — непонятно, запыхался ли Иллуги от резкой волны смущения, накрывшей с головой, или поцелуев, считать которые было уже бессмысленно. — Да, конечно. В спальне маяка Иллуги с тихим стоном падает на матрас, едва прикрыв глаза и поглядывая из-под ресниц на Кирилла. Кровать как предмет мебели для него не несла великой пользы – Иллуги знал, почему тот не нуждался в регулярном человеческом сне. И все равно из раза в раз, когда он приплывал, постельное белье всегда было чистым и приятно хрустящим, пахнущим чем-то мыльным и вкусным. Иллуги помнил, как уснул после первого раза с Флинсом – вроде, ему впервые не снилось ничего дурного. Помнил даже разы, когда они пробовали некоторые эксперименты – или были просто так перевозбуждены, что через силу приходилось сдерживать стоны, чтобы, упаси Куутар, никто на Пирамиде не заподозрил их в чем-то настолько непристойном. У Флинса было как-то в разы спокойней. От воспоминаний отвлекает теплое прикосновение. Иллуги чуть вздрагивает, когда ощущает прикосновение кожи к коже – Флинс снял перчатки и вел оголенными подушечками пальцев по бедру, поднимаясь до самого живота и груди. Бесстыже наклоняется, захватывая его губы в еще один аккуратный поцелуй, и, несмотря на то, как цепко ухватился светоносец за его плечи, вновь спустился ниже. Бережно целуя каждый шрам, обводя языком соски и наблюдая за тем, как мурашки пробегают по коже Иллуги, Флинс ни на секунду не отстраняется; наблюдает за тем, как пульсирует чужая грудная клетка в такт сердцебиению, как нетерпеливо руки Иллуги тянутся к нему, заставляя расстегнуть форменку, стянуть ее наконец, дать показать тело, с которым себя можно было чувствовать в безопасности. Иллуги иногда кажется, что порой Флинс просто застывает, уходя в прострацию – и по несколько минут просто неподвижно нависает над ним, разглядывая что-то, изредка прерываясь на теплые поцелуи. Иллуги иногда кажется, что это, пожалуй – интимней любых поцелуев. Потому что Флинс постоянно смотрит на него. Иллуги едва переводит дыхание, раздвигая колени и наблюдая за тем, как тот выливает остатки пахнущей ягодами лакка смазки на руку, а затем пододвигается поближе. — Готов? — спрашивает он, уже касаясь влажными пальцами входа. — Ты испытываешь мое терпение? — Иллуги хмыкнул, очень плохо скрывая дрожь от предвкушения – и тут же издавая приглушенный стон. Его в целом очень смущал зрительный контакт – но если бы Флинс не настаивал видеть его лицо хотя бы на момент самой подготовки и растягивания ласок, то, наверное, Иллуги бы никогда и не заметил чего-то особенного в том, как тот на него смотрит. — Кирилл… Иллуги все-таки достаточно настойчив – поэтому позволяет брать себя только лицом в подушку – даже несмотря на то, как тяжело бывает отдышаться. Чувствовать, как Флинс размеренно толкается внутрь, как его член приятно скользит внутри, размазывая предэякулят и смазку и заставляя время от времени содрогаться от нарастающего экстаза. Иллуги, как бы то ни было, позволяет себе сдавленные стоны и тянется за смазанными поцелуями, посильнее сжимая ладонь Флинса и издавая стон прямо в чужие губы. — Ты очень красивый, молодой господин, — шепчет Кирилл ему на ухо, гладя спину и спускаясь к пояснице. Тело Иллуги испещрено шрамами. Флинс не знает, в чем дело – но отвести взгляда просто не может. Каждая полоска, каждый розоватый участок рваной формы. Сильные руки, искалеченные десятками сражений; спина, усеянная старыми и более свежими рубцами; плечи и часть шеи, обычно скрытые под одеждой и открывающиеся ему в такие сокровенные мгновения. Флинс опирается на локти, прижимаясь к чужой спине и утыкаясь носом в затылок Иллуги, вдыхает приятный терпкий запах. От Иллуги пахло маслом, фонарной грязью, янтарной смолой и, наверное, куувяки. А еще ягодами лакка. — Кирилл, — тот поднимает лицо от подушки и вновь содрогается. Флинс собирает на ладонь выступивший на чужой спине пот – в комнате правда стало очень жарко. — Я очень люблю твои шрамы, — касаясь губами шеи командира и оставляя на ней совсем небольшой засос, Флинсу хочется максимально прижаться к нему сзади, покрепче обхватить руками, ласкать грудь, целовать спину, водить по ней пальцами и спускаться ниже. Флинсу хотелось двигаться под другим углом, хотелось без рук доводить Иллуги до самого пика, а потом ловить его стоны в длинный поцелуй и снова ласкать. Иллуги под ним ерзает нетерпеливо – руки светоносца спускаются ниже и берут у основания члена, водя ладонью вверх-вниз пару раз и как можно больше играясь с чувствительной головкой. Флинс думает о том, как они могли бы попробовать больше – ему казалось, Иллуги мог бы сойти с ума от оральных ласок, в особенности от такого джентльмена, каким был его возлюбленный. Флинс, может, однажды поговорит с ним на тему того, как он красив и хорош собой – как ему хочется расцеловать каждый участок тела, как хочется чувствовать бешеный пульс, как хочется дразнить и делать ему лишь хорошо. — Ты думаешь, что можешь смутить меня еще сильнее? — губы Иллуги заалели вместе с щеками, а дыхание почти окончательно сбилось, пока голос больше напоминал отчаянный скулеж. — Мне нравится это делать, — сознался Кирилл, едва улыбнувшись. — Ты мне весь нравишься, ты знаешь. — Думаю, — Иллуги тихо рассмеялся вперемешку со стоном, — это весьма очевидно. И, чтобы ты тоже знал – взаимно. Флинс целует его в небольшой шрамик на плече и быстрее проводит рукой по чужому члену, слушая, как Иллуги едва успевает перевести дыхание. — Кирилл, — протяжно звучит в воздухе и Иллуги почти капризно хмурится, закатывая глаза от приближения оргазма. — Кирилл, я… Флинсу нравится видеть, как Иллуги поворачивает голову к нему, как в момент наибольшего удовольствия тянется за еще одним жадным поцелуем, как без слов просит замереть и побыть так подольше, пока ему не становится совсем жарко. Как позволяет потом перевернуть себя и обтереть, и снова коснуться своей кожи, снова дать поцеловать, ткнуться носом в макушку, обнять – и делать это без стеснения. Флинсу нравится думать о том, что шрамы Иллуги – это просто места, где из него пытается струиться самый яркий свет.