Одна кровь

Служанки выпорхнули из покоев Висеньи, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться прямо в коридоре. — Я вбежала, — зашептала служанка, косясь на дверь. — А он стоит над ванной, руки опущены, смотрит как заворожённый. Дышит — редко так, тяжело. А она… голая, мокрые волосы до пояса, вода по груди стекает. Красивая. И улыбается. — Чему? — Не знаю. Но у меня мурашки по коже побежали. А она ему: «Мы продолжим позже». Томно так, с хрипотцой. — И что он? — Ничего. Замер. Стоит, как каменный. Я сама засмущалась, выскочила — и только тогда он за мной. Девушки тихо захихикали. — Бедная леди Рейнис, — хихикнула третья, но в голосе её не было и тени сочувствия. Только ехидство. — Думала, заполучила мужа, а он всё к старшей тянется. — Тише вы, — шикнула старшая, но и сама не смогла удержать улыбку. — Разбежались по делам. Но языками зря не мелите. Конечно, они разбежались. И конечно, языками замололи. К обеду о визите Эйгона в покои Висеньи, о ванне, о маслах, о том, как лорд «вылетел оттуда красный как рак», знала уже половина замка. Кухарки перешёптывались у плит, конюхи — в стойлах, стража — в караулках. Слухи ползли по замку быстрее огня, обрастая деталями, превращаясь в легенды. Рейнис узнала от своей служанки, когда та причёсывала её перед ужином. — Говорят, миледи, — начала девушка осторожно, едва поднимая глаза, — что лорд Эйгон сегодня днём заходил к леди Висенье. Рейнис замерла. Гребень в её руке застыл. — Заходил? И что? — Ну… — служанка замялась, подбирая слова, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Говорят, она в ванне была. С маслами. И служанок он выгнал. Рейнис медленно повернулась. Глаза её, обычно мягкие, фиолетовые, превратились в ледяные, и в них полыхнуло такое, что девушка невольно отшатнулась. — Всех выгнал? — Да, миледи. И пробыл там довольно долго. А вышел… — служанка сглотнула, — вышел, говорят, сам не свой. Тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, стены содрогнулись. — Можешь идти, — ледяным тоном произнесла Рейнис. Когда дверь закрылась, она схватила со стола первое, что попалось под руку — гребень, тот самый, которым её только что причёсывали, — и швырнула его в стену. Гребень разлетелся на куски с сухим треском, и осколки разлетелись по полу. — Висенья! — прошипела она. — Чтоб ты провалилась! Рейнис металась по комнате, как зверь в клетке, не в силах успокоиться. Злость душила её, сменялась отчаянием, потом снова злостью. Она хватала вещи и бросала их на пол, рвала покрывала, опрокидывала стулья. Она стала опаснее, чем раньше. Раньше она была предсказуема — била в лоб, и можно было защищаться. А теперь? Теперь она играет. Тонко, хитро, безжалостно. И Эйгон… Эйгон ведётся. Он смотрит на неё так, будто забыл о моём существовании. Рейнис подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Красные глаза, опухшие веки, растрёпанные волосы. Она выглядела ужасно. И знать это было ещё больнее. — Я не сдамся, — сказала она вслух, сжимая кулаки. — Я не отдам его. Никогда. _____________________________________ Эйгон вернулся в покои поздно. Совет затянулся до полуночи — лорды никак не могли поделить спорные земли, и каждому нужно было личное внимание нового главы дома. Один из вассалов снова поднял вопрос о пошлинах, и Эйгону пришлось объяснять ему то, что он объяснял уже трижды. Он вымотался так, что едва держался на ногах. Рейнис ждала. Она сидела на кровати, неестественно прямая, с застывшим лицом, сжимая край одеяла так, что костяшки побелели. Свечи оплыли почти до основания — ждала долго. — Ты поздно, — сказала она тихо. — Эти старики из совета меня изживут, — устало выдохнул Эйгон, садясь на край кровати и растирая лицо руками. Она тут же подобралась к нему, начала разминать плечи, шею, помогая снять дублет — вчерашний, мятый. Пальцы её скользили по уставшим мышцам, спускаясь ниже, к груди, к животу, к поясу штанов. Эйгон перехватил её руку. — Я очень устал, — сказал он мягко, но твёрдо. Рейнис замерла. Пальцы её сжались в кулак. — А когда с Висеньей в ванне развлекался — не устал? — выпалила она, и голос её дрогнул, сломался на полуслове. — Я всё слышала, Эйгон. О вас говорит весь замок. Весь. Он закрыл глаза. Массировал переносицу пальцами, пытаясь унять головную боль. — Рейнис… ты же знаешь, как всё сложно. — Сложно? — она вскочила с кровати, заходила по комнате, жестикулируя, не находя себе места. — Что тут сложного? Ты мой муж! Ты выбрал меня! А она вернулась и пляшет перед тобой голой в ванне, а ты… ты… — Что я? — он поднял на неё усталый, потухший взгляд. — Ты смотришь на неё так, будто меня не существует! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Будто всего, что между нами было, не было вовсе! Эйгон тяжело вздохнул, потёр лицо руками. Встал. — Пойду в свои старые покои. Побуду один. Рейнис рванула к нему, схватила за руку — сильно, почти до боли. — Эйгон, нет! Не оставляй меня! — в голосе её зазвенело отчаяние, смешанное с истерикой. — Пожалуйста, не оставляй меня одну! — Рейнис, пожалуйста… — он попытался мягко высвободить руку, но она держала крепко. Они стояли так несколько секунд — он, избегающий её взгляда, она, с мольбой смотрящая на него. — Я не могу сейчас, — тихо сказал он. — Прости. Он мягко, но решительно освободил руку и вышел. Дверь закрылась. Рейнис стояла посреди комнаты, глядя на эту дверь, и чувствовала, как внутри всё рушится — как карточный домик, который она строила долгие месяцы, рассыпался в одно мгновение. — Нет! — закричала она. — Нет! Она заметалась по комнате, хватая вещи и швыряя их на пол. Подушки, покрывала, подсвечники, книги с прикроватной тумбочки — всё летело в стены, разбивалось, рвалось, ломалось. — Проклятая! — кричала она. — Ненавижу! Чтоб ты сгорела в своём дорнийском огне! Она упала на кровать, разметав остатки постели, и разрыдалась. Громко, навзрыд, как ребёнок, потерявший самое дорогое в мире. Слёзы текли по щекам, капали на подушку, и она не вытирала их. — Почему? — шептала она между всхлипами. — Почему она? Я же люблю тебя. Я всё для тебя делала. Всё. А ты… ты к ней… всегда к ней… _____________________________________ Эйгон лежал в своей старой кровати и смотрел в потолок. Здесь пахло пылью и запустением — он не ночевал в этих покоях с тех пор, как женился на Висенье. Тогда, в первую брачную ночь, которую они провели порознь. Как давно это было. И как недавно. Он чувствовал себя загнанным зверем. Две жены. Две женщины, каждая из которых имеет право называть его своим. И он, разрывающийся между ними, не знающий, как выбраться из этой ловушки. Что я наделал? — спрашивал он себя в сотый раз. — Как я мог так всё испортить? Мысли возвращались к одному и тому же. К ней. К Висенье. Как она приподнялась в воде. Как вода стекала по её груди. Как она смотрела на него — тем взглядом, от которого у него подкашивались колени. Я снова чувствую себя мальчишкой, — подумал он. — Тем, который подсматривал за ней на берегу и не мог дышать. Тогда, около четырех лет назад, он был просто братом, сходящим с ума от желания. Теперь он был лордом, мужем двух женщин, повелителем Драконьего Камня. Но перед ней он снова становился тем мальчишкой — растерянным, влюблённым, не знающим, что делать. — Что ты со мной делаешь, Висенья? — прошептал он в темноту. Ответа не было. Только шум моря за окном и тихий крик чаек где-то далеко в ночи. А Рейнис? — спросил он себя. — Ты любишь её? Он любил. Иначе не женился бы. Иначе не стал бы делить с ней постель, не стал бы обещать ей вечность. Но эта любовь была другой — спокойной, ровной, без пожаров. Как тёплое одеяло зимой. Как уютный дом, в котором всегда горит камин. А Висенья была огнём. И он горел в этом огне снова и снова. И не хотел тушить. Эйгон закрыл глаза и провалился в беспокойный сон, полный образов — вода, масло, губы, серебряные волосы, рассыпающиеся по плечам, и два женских лица, сменяющих друг друга, смотрящих на него с укором и надеждой. _____________________________________ Мать не пришла к завтраку — служанка сообщила, что леди Валейне нездоровится. Эйгон не удивился. Последние недели она едва держалась, и напряжение между его жёнами явно не добавляло ей здоровья. Он сидел во главе стола, Рейнис — справа от него. Глаза у неё были красные, опухшие, но она держалась прямо, сжав зубы, и не поднимала взгляда. Дверь открылась. Висенья вошла в зал, и у Эйгона перехватило дыхание. Она была в новом наряде — лёгкое платье с почти прозрачной юбкой, сквозь которую угадывались очертания длинных ног и крутых бёдер. Поверх — туго затянутый корсет, покрытый чешуёй дракона, подчёркивающий грудь и талию. Волосы, подкрученные и убранные от лица, открывали шею и ключицы — бледные, гладкие, манящие. Она была прекрасна. Опасно прекрасна. И она знала это. Висенья поздоровалась со всеми мягкой улыбкой и села по левую руку от Эйгона — напротив Рейнис. Теперь они обрамляли его с двух сторон — как два пламени, готовых сжечь его дотла. К еде приступили молча. Напряжение висело в воздухе, густое, как патока, как дым от сырых дров. Первая не выдержала Рейнис. — Ну что, сестра? — спросила она ядовито-дружелюбным тоном, и голос её сочился фальшивой сладостью. — Когда ты обратно сбежишь в Эссос? Висенья медленно подняла глаза от тарелки. В них мелькнуло что-то хищное — и тут же спряталось за маской доброжелательности. — Милая моя, — растягивая губы в улыбке и покачивая головой, произнесла она, — я больше не уйду. Я буду на своём законном месте. Рядом с мужем. — Ты, наверное, не заметила, яркое дорнийское солнце попортило твои глаза, — Рейнис дёрнула бровью, — но это место уже моё! Висенья легко рассмеялась — серебристым, звенящим смехом. Она поднялась, взяла кувшин с вином и подошла к молчащему Эйгону. Налила вина в его бокал, положила руку на спинку его стула, склонилась чуть ближе, чем требовалось — так, что он почувствовал запах её духов и тепло её тела. — Это место всегда было и будет моим, — тихо, почти прошипела она, глядя на Рейнис. — Висенья! — начала та, но Эйгон не выдержал. — Довольно! — рявкнул он, и обе замерли. — Вы обе мои жены. Обе близки мне. Не нужно устраивать грызню. Вы же сёстры. Девушки молчали. Висенья плавно опустилась на своё место, ничем не выдав раздражения. — И правда, Висенья, — Рейнис натянуто улыбнулась, беря себя в руки, — мы всегда были втроём. Ничего по сути не изменилось. Не будем ссориться. — Даже в мыслях не было, сестра, — так же натянуто улыбнулась Висенья. Их взгляды скрестились над столом, как клинки. Эйгон сжал переносицу. — Я собираюсь полетать, — вдруг сказала Висенья, и голос её мгновенно стал мягким, ласковым, почти мурлыкающим. — Эйгон, ты не хочешь составить мне компанию? Вхагар соскучилась по Балериону. Она говорила о драконах, но взгляд её говорил о другом. Эйгон поколебался секунду. Посмотрел на Рейнис — она сидела, вцепившись в край стола, готовая взорваться в любой момент. Посмотрел на Висенью — она улыбалась, спокойная, уверенная, ожидающая. — Можно, — ответил он. — У меня до совета ещё есть время. — Прекрасно, — Висенья хитро сощурилась. — Тогда пойдём. Мне уже не терпится вспомнить былые времена. От её взгляда не укрылась мимолётная вспышка ярости в глазах Рейнис. Они поднялись. Эйгон, проходя мимо Рейнис, вскользь поцеловал её в лоб — скорее машинально, чем нежно. Рейнис замерла, но ничего не сказала, только сжала зубы. Висенья сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Но улыбка не дрогнула. _____________________________________ Они вышли из замка, и утреннее солнце осветило их фигуры. Висенья шла чуть впереди, покачивая бёдрами чуть сильнее, чем требовала походка — так, чтобы Эйгон смотрел. Юбка колыхалась, открывая то одну, то другую ногу, и он ловил себя на том, что не может отвести взгляд. — Ты изменила походку, — заметил он, чтобы хоть что-то сказать. — В Эссосе учат многому, — обернулась она через плечо. Улыбка её была дразнящей, загадочной. — Хочешь, научу? — Я, кажется, и так неплохо хожу. — Я не о походке. Она улыбнулась и пошла дальше, а он остался стоять, провожая её взглядом. Вхагар и Балерион ждали у скал. Драконы, завидев своих всадников, оживились — Балерион издал низкий урчащий звук, похожий на приветствие, Вхагар расправила крылья и ударила хвостом по скале. — Соскучились, — улыбнулась Висенья, подходя к своей драконице и кладя руку на тёплую чешую. — Я по тебе тоже скучала, девочка. Эйгон подошёл к Балериону, похлопал его по шее. — Ну что, полетаем? — спросила Висенья, уже взбираясь на спину Вхагар. — Полетаем. _____________________________________ Они взмыли в небо одновременно. Ветер ударил в лицо, и Эйгон на мгновение закрыл глаза, позволяя себе забыть обо всём — о совете, о Рейнис, о проблемах. Только небо, только ветер, только дракон под ним, только свобода. Висенья летела рядом. Её волосы развевались на ветру, платье облепило фигуру, и она смеялась — по-настоящему, свободно, как в детстве, когда они не знали ни боли, ни обид, ни разлуки. — Помнишь, как мы гонялись друг за другом? — крикнула она, перекрывая шум ветра. — Помню! — крикнул он в ответ. — Ты всегда выигрывала! — Потому что Вхагар быстрее! — Потому что я давал тебе фору! Она рассмеялась и рванула вперёд. Эйгон пришпорил Балериона, бросаясь в погоню. Они летали над морем, над скалами, над замком. Висенья дразнила его — то уходила в крутое пике, то взмывала свечой, то проносилась так близко, что он мог бы коснуться её руки, если бы протянул свою. В какой-то момент она поравнялась с ним и, глядя прямо в глаза, крикнула: — Догоняй! И ушла в сторону, за скалы. Эйгон рванул за ней. _____________________________________ Он нашёл её на небольшой пологой скале, выступающей из воды — той самой, где они прятались в детстве. Вхагар лежала рядом, опустив голову на камни и прикрыв глаза от солнца. Висенья сидела на краю, свесив ноги, и смотрела на море, на бесконечную синеву, на горизонт, где небо сливалось с водой. Эйгон приземлился рядом, спрыгнул с Балериона и подошёл. Море шумело внизу, чайки кричали где-то вдалеке. — Место наших игр, — сказал он, садясь рядом. — Помнишь? Мы в детстве сюда прилетали, когда хотели спрятаться от всех. — Висенья не оборачивалась, но в голосе её слышалась улыбка. — Помню. Ты тогда упала в воду и промокла до нитки. Боялась возвращаться, чтобы мать не ругала. — А ты отдал мне свою сухую рубашку и сам летел домой голый по пояс, — улыбнулась она, наконец поворачиваясь к нему. — Мать всё равно узнала. Спросила, куда делась твоя рубашка. — И что я сказал? — Сказал, что потерял. Они рассмеялись. Впервые за долгое время — просто, легко, как в детстве, когда не было ни войны, ни потерь, ни выбора между двумя женщинами. Тишина повисла между ними — не тяжёлая, а тёплая, уютная, почти родная. — Висенья, — начал он. — М? — она повернула голову. — Зачем ты вернулась? Правда. Она смотрела на него долго, изучающе, будто видела впервые. — Я уже говорила. Ты - причина моего возвращения. — Но ты знаешь, что я женат на Рейнис. — Знаю, — спокойно ответила она. — И знаю, что любишь меня тоже. Не отпирайся. Эйгон отвернулся к морю. Помолчал. Ветер трепал его волосы, и она видела, как он напряжён — как сжаты его челюсти, как побелели костяшки пальцев. — Когда я женился на ней, я думал, что ты не вернёшься, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Месяцы без вестей, твоё молчание, твоя боль… Я думал, ты хочешь забыть меня. Начать новую жизнь. — А теперь? — Теперь ты здесь. И я не знаю, что делать. Она положила голову ему на плечо, и он не отстранился. Её волосы пахли морем и чем-то ещё — эссосскими маслами, свободой, новой жизнью. — Ты любишь её? — спросила она. — Да, — ответил он честно. — Люблю. Иначе не решился бы на этот шаг. — А меня? — Ты знаешь ответ. Она подняла голову, заглянула в глаза. — Тогда в чём проблема? — В том, что я не могу выбрать, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, что у неё сжалось сердце. — Не могу предать её. Не могу отпустить тебя. Я разрываюсь, Висенья. И эта боль съедает меня изнутри. Она взяла его лицо в ладони — осторожно, нежно, как когда-то в детстве, когда он учил её держать меч. — Я больше не прошу тебя выбирать — тихо сказала она. — Я не прошу тебя предавать её. Я прошу только одного — не отталкивай меня. Не делай вид, что между нами ничего не было. Не смотри сквозь меня. — Висенья… — Я знаю, что ты любишь её. Я вижу это. И знаю, что любишь меня. Этого достаточно. — Она провела большим пальцем по его скуле. — Сейчас. Здесь. На этой скале, где мы были счастливы в детстве. Просто будь со мной. Дай мне этот миг. Эйгон смотрел на неё. На её глаза, в которых плескалось море. На губы, которые звали. На лицо, которое любил всю жизнь, с тех пор, как себя помнил. — Ты невозможна, — выдохнул он. — Я дракон, — улыбнулась она. — Мы все невозможны. Она потянулась к нему. Их губы встретились. Это был не тот жадный, голодный поцелуй, что был у них когда-то. Не тот робкий, первый, на церемонии, когда они оба дрожали от страха и неловкости. Это было нечто иное — поцелуй-обещание, поцелуй-возвращение, поцелуй-прощение. Эйгон чувствовал её губы — мягкие, тёплые, родные. Чувствовал, как её пальцы зарываются в его волосы, как она прижимается к нему всем телом, будто пытается заполнить пустоту, что образовалась между ними за месяцы разлуки. Вкус её был тем же — и другим. Солёным от морского ветра, сладким от вина, которым запивала завтрак, и ещё чем-то неуловимым, эссосским, новым. Она целовала его медленно, глубоко, будто смакуя каждое мгновение. Будто хотела запомнить его губы навсегда — на случай, если больше никогда не представится возможности. Эйгон отвечал ей. Не думая о Рейнис, не думая о последствиях. Руки его сами легли на её талию, притягивая ближе, и она выдохнула ему в губы что-то неразборчивое — то ли его имя, то ли молитву. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Щёки горели, сердца колотились. — Я скучала, — прошептала она, касаясь губами его щеки. — Боги, как я скучала. — Я тоже, — ответил он хрипло. — Я знаю. Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него останавливалось сердце. Эйгон поднял глаза на замок, темнеющий на фоне неба. Где-то там, за этими стенами, его ждала Рейнис. Женщина, которую он тоже любил. Женщина, которой он обещал быть мужем. Женщина, которая сейчас, наверное, плакала в их покоях. Счастье тут же отозвалось болью. — Что я творю? — прошептал он. Висенья проследила его взгляд. Улыбка её стала чуть грустнее, чуть мудрее. — Ты ничего не творишь, — тихо сказала она. — Ты просто живёшь. А жизнь такая — она рвёт на части. Никого не щадит. Она взяла его за руку, переплела пальцы. — Но иногда, — добавила она, — жизнь дарит и такие моменты. Не отказывайся от них. Даже если потом будет больно. Потому что боль — это тоже жизнь. Эйгон сжал её пальцы в ответ. — Ты научилась мудрости в Эссосе? — Я научилась принимать то, что нельзя изменить. И бороться за то, что можно спасти.