Ubi tu Gaius, ego Gaia

Неделя, последовавшая за возвращением Сатору, превратилась для Утахиме в изматывающее испытание на выносливость. Вопреки своим обычным привычкам, глава дома Годжо не уехал ни на виллу в Кампанию, ни в военный лагерь. Он остался на Палатине, и его бурлящая, хищная энергия заполнила собой каждый угол огромного домуса. Для Утахиме дни слились в бесконечную череду управления поместьем, а ночи (и нередко часы сиесты) — в исполнение супружеского долга. Сатору был ненасытен. Казалось, политические баталии в Курии лишь разжигали в нем первобытный голод, который он безжалостно утолял дома. Он брал ее везде, где его настигало желание, не заботясь о долгих прелюдиях. В прохладном полумраке кубикулума на рассвете, когда она еще не до конца проснулась; на лектусе в триклинии, едва за последним гостем закрывались двери; даже в библиотеке, небрежно смахнув на пол бесценные свитки. Его ласки всегда начинались с обманчивой, дразнящей нежности, но неизбежно заканчивались стремительной, эгоистичной грубостью. Утахиме терпела, сжимая зубы и закрывая глаза. Она была его законной женой, его Гайей, его собственностью. Кульминация этой безумной недели произошла душным днем в перистиле. Утахиме шла по крытой колоннаде, неся в руках деревянные таблички с расчетами для покупки новых ткацких станков. Внутренний сад дышал ароматами нагретого розмарина и мирта. Внезапно из-за угла вынырнул Сатору. Он только что вернулся со встречи с трибунами, и его лицо было искажено смесью гнева и адреналина. Увидев жену, он остановился. Темный огонь вспыхнул в его прозрачных глазах. — Вон отсюда! Все вон! — рявкнул он, не оборачиваясь. Рабы, поливавшие цветы у мраморного бассейна, испарились в мгновение ока, словно стайка вспугнутых воробьев. Сатору шагнул к Утахиме, выбил диптихи из ее рук — дерево с грохотом ударилось о мозаичный пол — и одним слитным, мощным движением впечатал ее спиной в холодную мраморную колонну. — Сатору, средь бела дня... — успела выдохнуть она, но его губы уже накрыли ее рот в жестком, собственническом поцелуе. Его руки нетерпеливо рванули вверх тяжелый шелк ее столы, сминая ткань на талии. Он не стал тратить время на то, чтобы отнести ее в спальню. Холодный камень обжег ее обнаженные лопатки и бедра, а горячее, тяжелое тело мужа вдавило ее в колонну так, что из легких выбило воздух. Сатору вошел в нее с размаху, грубо и бескомпромиссно, используя мрамор как опору. Утахиме рефлекторно вскрикнула — резкая боль пронзила низ живота. Она до крови закусила костяшки собственных пальцев, пытаясь подавить стоны. Сатору двигался быстро, тяжело дыша ей в ключицу, его пальцы безжалостно впивались в ее бедра, оставляя синяки. Это был акт чистого доминирования, яростный сброс напряжения, в котором для нее не было предусмотрено ни капли удовольствия. Она не знала, что буквально в двадцати шагах от них, за густыми кустами олеандра в соседней галерее, замер Сугуру. Бывший рудиарий обходил периметр дома, как и требовали его обязанности стража. Он услышал грохот падающих табличек, рык Сатору и звук поспешно удаляющихся рабов. А затем до него донеслись другие звуки. Влажные шлепки плоти, глухое, ритмичное дыхание патриция и сдавленные, полные боли всхлипы Утахиме. Сугуру остановился как вкопанный. Его лицо превратилось в маску из темного камня, но мышцы челюсти напряглись так, что скрипнули зубы. Руки, привыкшие сжимать рукоять меча, сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в мозолистые ладони до крови. Он стоял в тени, невидимый и неподвижный, и каждое сдавленное дыхание Утахиме, каждый ее болезненный вздох ударяли по нему сильнее, чем удар цестуса на арене. «Грубые лемехи, терзающие сухую землю», — пронеслось в его сознании. Сатору ломал ее, даже не замечая этого. И Сугуру, связанный клятвой верности и статусом, мог лишь слушать эту пытку, чувствуя, как внутри разгорается темное, опасное пламя ненависти к тому, как его друг обращается со своим самым ценным сокровищем. Вскоре всё закончилось. Сатору издал хриплый, протяжный стон, замерев на несколько секунд, прижав Утахиме к колонне своим весом. Затем он отстранился. Тяжело дыша, он поправил сбившуюся тунику, провел рукой по растрепанным белым волосам и оставил на потной, пылающей щеке жены небрежный, влажный поцелуй. — Прикажи подать мне вина в таблинум, Гайя, — бросил он на ходу, уже возвращаясь мыслями к своим политическим играм. — Мне нужно написать письма в Сиракузы. Сатору скрылся за поворотом коридора. Утахиме осталась одна. Она медленно сползла по гладкому мрамору колонны, едва держась на дрожащих ногах. Внизу живота пульсировала горячая боль. Она судорожно сделала несколько глубоких вдохов, борясь с подступающими слезами унижения. Соберись. Ты римская матрона. Ты дочь дома Иори, — приказала она себе. Дрожащими руками она оправила складки столы, одернула тунику, тщательно разглаживая заломы на ткани. Она подобрала с пола разлетевшиеся деревянные таблички, стерла тыльной стороной ладони испарину со лба и поправила выбившиеся из строгой прически пряди. За несколько мгновений она заставила себя вновь принять вид безупречной, неприступной хозяйки дома. Лишь слегка припухшие, искусанные губы и лихорадочный блеск в глазах выдавали то, что произошло здесь минуту назад. Она сделала шаг прочь от колонны, собираясь вернуться в свои покои, и тут из-за кустов олеандра плавно, как огромный кот, вышел Сугуру. Утахиме замерла. Внутри всё оборвалось. Они оказались лицом к лицу. Дистанция в десять шагов казалась непреодолимой пропастью. Сугуру не проронил ни слова. Он не отводил взгляда. В его темных, бездонных глазах не было ни жалости, которая оскорбила бы ее, ни насмешки. Там было лишь глубокое, мрачное понимание. Он всё слышал. Он знал, какую боль она только что испытала. Воздух между ними заискрил от невысказанных слов. Утахиме вспомнила его метафору о земле, нуждающейся во влаге и нежных руках. Сейчас, стоя перед ним с ноющими бедрами и колотящимся сердцем, она вдруг осознала всю чудовищную правоту его слов. И от этого понимания ей стало нестерпимо стыдно, но одновременно... она почувствовала дикую, пугающую тягу к тому, что он предлагал. Она вздернула подбородок, не позволяя себе отвести взгляд первой. Сугуру лишь едва заметно, почтительно склонил голову, отступая на шаг в тень колоннады, освобождая ей путь. Утахиме прошла мимо него с прямой спиной, чувствуя на своей коже его тяжелый взгляд, провожающий ее до самых дверей кубикулума. Сумасшедшая неделя закончилась так же внезапно, как и началась. На рассвете восьмого дня во дворе домуса снова ржали лошади. Назревал бунт в одной из северных провинций, и Сенат наделил Сатору Годжо полномочиями легата, отправив его разбираться с варварами. Утахиме стояла в атриуме, провожая мужа. На Сатору был надет тяжелый кожаный панцирь с серебряной чеканкой и кроваво-красный полководческий плащ-палудаментум. Он выглядел как бог войны, сошедший с пьедестала. Сатору притянул ее к себе, несмотря на жесткость доспехов, и крепко поцеловал. — Я уезжаю на север, Гайя. Это может занять месяц, а может и два, — сказал он, сжимая ее плечи. Его глаза лучились предвкушением грядущей битвы. — Рим остается на тебе. Он обернулся к Сугуру, который стоял поодаль, как всегда безмолвный и монументальный. — Сугуру! Мой приказ остается в силе. Охраняй ее. Заботься о ней. Я не хочу, чтобы по возвращении моя жена жаловалась на боли от переутомления. Если нужно — используй все свои таланты, чтобы снять ее напряжение. Сатору подмигнул Утахиме, всё еще играя в свою садистскую игру, уверенный, что она продолжит шарахаться от гладиатора как от огня. — Не скучай без меня, моя идеальная жена. С этими словами легат Сатору Годжо вышел из дома, сопровождаемый звоном оружия и топотом кованых сапог. Массивные двери закрылись. Тишина, рухнувшая на атриум, была оглушительной. Пыль, поднятая сандалиями солдат, медленно оседала в лучах утреннего солнца. Утахиме осталась одна. Одна наедине со своим разрушенным покоем, ноющим телом и гладиатором, который стоял всего в трех шагах позади нее, точно зная, как именно нужно возделывать иссохшую землю. Эхо от поступи кованых сапог и лязга легионерского оружия давно растаяло в кривых улочках Рима, но Утахиме всё ещё стояла посреди атриума, глядя на закрытые бронзовые двери. Тишина, опустившаяся на дом Годжо, была не просто отсутствием звука. Она была осязаемой. Словно из домуса разом выкачали всю ту яростную, удушающую энергию, которую Сатору излучал каждую секунду своего пребывания здесь. Утахиме медленно выдохнула. Ее плечи, до этого напряженные, как тетива лука, безвольно опустились. На мгновение маска безупречной, ледяной хозяйки дала трещину, обнажив бесконечную, выматывающую усталость. Всё ее тело — от стертых о мраморную колонну лопаток до пульсирующей боли внизу живота — представляло собой один сплошной, ноющий комок растерзанных мышц. Сатору уехал, но его грубость осталась на ее коже в виде багровых отпечатков его пальцев. Она повернула голову. Сугуру стоял ровно там, где Сатору оставил его. В трех шагах. Неподвижный, как статуя Марса, темный и нечитаемый. — Растопите гипокауст, — нарушила тишину Утахиме, обращаясь к старшей рабыне, застывшей у входа в коридор. Голос домины звучал сухо и надтреснуто. — Я иду в бани. Приготовьте горячую воду, розовое масло и чистые туники. Быстро. Рабыня с поклоном умчалась исполнять приказ. Домашние бани — бальней — были гордостью дома Годжо, с их подогреваемыми полами и мраморными бассейнами, но Утахиме до этого момента почти не находила времени для долгих омовений, ограничиваясь быстрыми умываниями. Сегодня же ей было жизненно необходимо смыть с себя этот месяц. Смыть запах Сатору, его жесткость, его издевательские приказы. Она развернулась и пошла в сторону внутреннего двора, где располагался банный комплекс. Сугуру, как и было велено, бесшумно двинулся следом. Его тяжелые, уверенные шаги за спиной больше не раздражали ее так сильно, как в первые дни, но сейчас, когда ее тело горело от боли, это присутствие нервировало. Подойдя к резным деревянным дверям аподитерия — раздевалки перед горячими залами, — Утахиме резко остановилась и развернулась к гладиатору. — Дальше ты не пойдешь, Сугуру, — ее тон был непререкаемым. Взгляд светлых глаз встретился с его темным омутом. — Твоя обязанность — охранять меня. Здесь, за глухими стенами моего собственного дома, среди моих личных рабынь, мне ничего не угрожает. Останешься в перистиле. Сугуру не стал спорить. Он не сделал ни единого жеста, который можно было бы истолковать как неповиновение или даже разочарование. — Как прикажете, домина. Я буду у дверей. Он отступил на шаг, скрестив руки на широкой груди, и оперся плечом о мраморный пилястр. Идеальный страж. Утахиме плотно закрыла за собой дверь, отсекая его от своего личного пространства. Только оказавшись внутри, где воздух уже начал наполняться теплым паром, она позволила себе тихо, болезненно застонать. Рабыни-банщицы, обученные не задавать вопросов, быстро и бесшумно сняли с нее тяжелую столу, распустили узлы нижней туники. Когда ткань упала на пол, старшая рабыня тихо ахнула, но тут же прикусила губу, опустив глаза. Утахиме бросила взгляд на большое бронзовое зеркало, прислоненное к стене. Зрелище было жалким. На ее бледной, фарфоровой коже отчетливо проступали следы жестокой страсти Сатору. На бедрах и талии цвели темные, наливающиеся синевой синяки от его жесткой хватки. На ключицах алели укусы, а на лопатках виднелись длинные красные ссадины — память о вчерашней мраморной колонне. Ее тело выглядело так, словно она побывала не на супружеском ложе, а на арене амфитеатра. И всё же она не плакала. Она была дочерью патриция, и ее гордость стоила дороже ее боли. Она прошла через теплый тепидарий и ступила в кальдарий — самую жаркую комнату бань. Пол здесь, подогреваемый скрытыми внизу печами, обжигал ступни. В центре комнаты находился неглубокий бассейн с горячей водой, над которым поднимались клубы густого белого пара. Воздух пах лавандой и влажным камнем. Утахиме медленно опустилась в воду. Жар мгновенно окутал ее, проникая под кожу, достигая самых костей. Вода приняла на себя вес ее уставшего тела. Утахиме откинула голову на гладкий мраморный бортик и закрыла глаза. С губ сорвался долгий, дрожащий выдох облегчения. Горячая вода делала свое дело, заставляя забитые, спазмированные мышцы медленно расслабляться. Боль, терзавшая ее низ живота и бедра, начала притупляться, превращаясь в тупую, терпимую пульсацию. Пока рабыни мягкими губками, пропитанными оливковым маслом, омывали ее плечи и руки, разум Утахиме, наконец освобожденный от постоянного контроля Сатору, начал анализировать ситуацию. Она вспомнила слова Сатору перед отъездом: «Если нужно — используй все свои таланты, чтобы снять ее напряжение». Ее щеки вспыхнули — и дело было вовсе не в жаре кальдария. Сатору бросил этот приказ прямо в лицо Сугуру, наслаждаясь ее унижением. Он снова дергал за ниточки. Он хотел, чтобы она сдалась. Хотел вернуться из похода и поймать свою идеальную жену в объятиях гладиатора, чтобы потом растоптать ее в суде, забрать приданое и опозорить род Иори. «Я не доставлю тебе такого удовольствия, Сатору», — с горечью подумала Утахиме, зачерпывая горячую воду и плеская ее на лицо. Но предательская память тут же подсунула ей другое воспоминание. Глубокий, бархатный голос Сугуру в тишине таблинума: «Если проявить нежность и внимание к каждому участку... она отдаст самый сладкий сок... И тогда урожай станет наслаждением для обоих». Внизу живота, там, где только что была лишь боль, вдруг шевельнулось странное, тягучее тепло. Ее тело, измученное грубостью, отчаянно хотело поверить в эту метафору. Оно жаждало тех умелых, сильных рук, которые так осторожно разминали ее шею. Сугуру мог бы... он действительно мог бы стереть эту боль. Превратить пытку в негу. Утахиме резко открыла глаза и ударила ладонью по воде, расплескав ее на рабынь. Те испуганно отшатнулись. — Подайте стригиль! — резко скомандовала она, прогоняя наваждение. — И принесите чистую воду. «Нет. Я не сломаюсь. Я не продам свою честь и свою безопасность за несколько минут плотского утешения. Сугуру — инструмент Сатору. Даже если он говорит красиво, даже если он смотрит с пониманием — он часть капкана». Рабыня принялась осторожно соскребать изогнутым бронзовым стригилем излишки масла и пота с ее кожи, стараясь не задевать синяки. Боль отрезвляла. Она напоминала ей о том, кто она есть. Она — законная жена. Pudicitia — женская добродетель и верность — была ее единственным щитом в этом жестоком мужском мире. Если она потеряет ее, она потеряет всё. Проведя в горячей воде еще полчаса, Утахиме перешла во фригидарий, чтобы окунуться в холодный бассейн. Ледяная вода окончательно привела мысли в порядок, закрыв поры и вернув ей ясность ума. Когда она вышла из бань, облаченная в свежую, невероятно мягкую домашнюю тунику из египетского льна, от нее пахло чистотой и розовым маслом. Влажные темные волосы струились по спине. Тело всё еще ныло, но это была усталость выздоравливающего, а не раненого. Ее шаг снова стал твердым. Сугуру стоял на том же самом месте. Казалось, за этот час он даже не поменял позу. Услышав скрип двери, он повернул голову. Его взгляд скользнул по ее влажным волосам, по расслабленным, но упрямо расправленным плечам, по свежему цвету лица. В его темных глазах на долю секунды мелькнуло одобрение — он видел, что вода вернула ей силы, видел, что она не сломлена. Но он также видел ее холодный, закрытый взгляд. — Баланс по зерну всё еще не сведен, — сухо произнесла Утахиме, проходя мимо него, даже не удостоив его кивком. — Жду тебя в таблинуме, Сугуру. И не забудь захватить отчеты префекта анноны. У нас много работы. — Как прикажете, Гайя, — эхом отозвался гладиатор. Он отклеился от мраморной колонны и бесшумно последовал за ней. Игра Сатору продолжалась, но Утахиме была непреклонна: она скорее сотрет пальцы о восковые таблички, чем позволит себе оступиться. И Сугуру, шагая в трех метрах позади, понимал: чтобы растопить этот лед, одних красивых слов о земле будет недостаточно. Ему придется доказать ей, что он — не ловушка ее мужа, а ее единственный союзник в этом доме.