Ubi tu Gaius, ego Gaia

Дни тянулись, как густая, перегретая на полуденном солнце смола. На Рим обрушился Секстилий — самый безжалостный, удушающий месяц года. Раскаленный воздух над Палатинским холмом дрожал маревом, каменные плиты дворов обжигали ступни даже сквозь толстую кожу сандалий, а вода в фонтанах перистиля казалась теплой, как парное молоко. Для Утахиме этот зной стал физическим воплощением того напряжения, что сковало ее жизнь после отъезда Сатору. Поначалу ее решимость была тверда, как кампанский мрамор. Она выстроила вокруг себя ледяную крепость из цифр, отчетов и суровой дисциплины, надеясь, что работа заглушит всё остальное. Но Сугуру не собирался штурмовать эту крепость силой. Он начал ее плавить. Его провокации были настолько тонкими, настолько выверенными, что Утахиме не могла обвинить его в открытой дерзости, не рискуя показаться безумной. Бывший гладиатор вел игру с мастерством, достойным лучших римских стратегов. Он больше не упоминал о «вспаханной земле». Вместо этого он использовал свое тело и свой интеллект как идеально заточенное оружие. Началось всё с мелочей. В тесном пространстве таблинума, когда они склонялись над одними и теми же свитками, Сугуру стал нарушать невидимую границу личного пространства. Ровно на один дюйм больше, чем дозволено. Когда он передавал ей восковую табличку, его смуглые, испещренные шрамами пальцы словно бы случайно скользили по ее тонким, бледным запястьям. Каждое такое мимолетное касание обжигало сильнее, чем раскаленный стилос, оставляя на коже фантомный след. Утахиме вздрагивала, вскидывала на него гневный взгляд, но видела лишь абсолютно спокойное, непроницаемое лицо стража, поглощенного работой. Затем в ход пошел голос. В самые жаркие часы сиесты, когда дом погружался в сонную одурь и даже рабы прятались по темным углам, они продолжали работать. Сугуру читал ей вслух отчеты управляющих. Но как он это читал. Его низкий, бархатный баритон вибрировал в тишине кабинета, обволакивая ее, проникая под кожу. Он делал паузы там, где их не должно было быть, снижал тон почти до интимного шепота, зачитывая сухие цифры так, словно это были строки из любовной лирики Овидия. Утахиме ловила себя на том, что перестает понимать смысл слов. Она смотрела на то, как двигаются его губы, как перекатывается кадык на сильной шее, как капля пота медленно стекает по его ключице, исчезая под вырезом темной туники. Она начала плохо спать. Физическая боль от грубости Сатору давно прошла, уступив место другой, куда более мучительной пытке. Ее тело, разбуженное жестокими ласками мужа, а затем брошенное на произвол судьбы, теперь требовало разрядки. И источник этого желания находился от нее на расстоянии вытянутой руки. По ночам, ворочаясь на огромном, пустом ложе, Утахиме кусала губы, представляя, каково это — если бы эти сильные, осторожные руки гладиатора коснулись не только ее затекшей шеи. К концу третьей недели Утахиме чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Наступила ночь, не принесшая ни капли прохлады. Воздух в кубикулуме был тяжелым и неподвижным. Утахиме, измученная бессонницей, сбросила влажную от пота простыню. На ней была лишь тончайшая туника из косского шелка — почти прозрачная ткань, которая скорее подчеркивала изгибы тела, чем скрывала их. Не в силах больше терпеть духоту спальни, она тихо вышла в перистиль, надеясь поймать хотя бы легкое дуновение ветра у фонтана. Лунный свет заливал внутренний двор серебристым сиянием. И там, на краю мраморного бассейна, сидел он. Сугуру не спал. Из-за невыносимой жары он снял тунику, оставшись лишь в набедренной повязке-сублигакулуме. Утахиме замерла в тени колоннады, не в силах отвести взгляд. Луна безжалостно высвечивала каждый рельеф его мускулатуры, каждую впадину и каждый шрам на его широкой груди и спине. Он был пугающе красив — живое воплощение первобытной, дикой мужской силы, не скованной патрицианскими условностями. Он обернулся, почувствовав ее присутствие. — Вам не спится, домина? — его голос в ночной тишине прозвучал хрипло, как удар по оголенному нерву. Он не стал прикрываться, не проявил суетливой покорности раба. Он просто смотрел на нее. Утахиме хотела развернуться и уйти. Ее разум кричал об опасности: Это ловушка Сатору. Это проверка. Если ты шагнешь к нему, ты всё потеряешь. Но ее ноги, словно обладая собственной волей, сделали шаг вперед, вынося ее из тени на лунный свет. — В доме слишком душно, — ее голос предательски дрогнул. Она подошла к фонтану, остановившись всего в шаге от него. Тонкий шелк ее туники прилип к влажной коже, обрисовывая очертания груди и бедер. Взгляд Сугуру медленно, как патока, скользнул по ее фигуре сверху вниз, и в этих темных глазах вспыхнул такой откровенный, жгучий голод, что у Утахиме перехватило дыхание. Он больше не прятал свои намерения за учтивостью стража. Сугуру поднялся. Теперь он возвышался над ней, источая жар, как раскаленная печь. Запах его тела — смесь чистого пота, сандала и ночного воздуха — ударил ей в голову, лишая последних остатков рациональности. — Жара сводит с ума, Гайя, — тихо произнес он, делая полшага навстречу. Граница личного пространства была окончательно смята. — Она заставляет людей сбрасывать маски. И забывать о правилах. — Я не забываю о правилах, Сугуру, — прошептала она, вскидывая подбородок, но не отступая ни на миллиметр. — Я жена Годжо. — Вы его пленница, — мягко, но безжалостно парировал гладиатор. Он поднял руку. Его движения были завораживающе медленными. Утахиме смотрела, как его мозолистые пальцы приближаются к ее лицу, и не могла заставить себя отстраниться. Сугуру невесомо коснулся ее щеки. От этого легкого прикосновения по всему телу Утахиме пробежал электрический разряд. Колени предательски задрожали. — Вы заперли себя в клетку из страха, — его большой палец медленно очертил линию ее скулы, спустился к подбородку, заставляя ее смотреть прямо в его темные, как ночное небо, глаза. — Вы думаете, что я — клинок в руках Сатору, приставленный к вашему горлу. Вы ждете предательства. Его рука скользнула ниже, пальцы легли на ее обнаженную шею, нащупывая бешено бьющийся пульс. — Но ваш пульс выдает вас, домина. Ваше тело знает правду, даже если разум сопротивляется. Вы измучены. И вы хотите, чтобы я это прекратил. — Ты... ты доложишь ему, — слова давались с трудом, губы пересохли. Она смотрела на его губы, находящиеся в опасной близости от ее собственных. Сугуру горько, почти незаметно усмехнулся. — Я никому не принадлежу настолько, чтобы предавать того, кого уважаю. Сатору оставил меня здесь, потому что знал: только я смогу разглядеть за вашей железной маской живую, истекающую кровью женщину. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая Утахиме ближе. Жар его обнаженной груди обжег ее сквозь тонкий шелк. Это было так неправильно, так преступно и так невыносимо хорошо. Впервые за долгое время кто-то держал ее не для того, чтобы причинить боль или утвердить власть. Он держал ее так, словно она была величайшей драгоценностью Рима. — Вы боретесь в войне, которая уже закончена, Гайя, — прошептал Сугуру, наклоняясь так близко, что его губы почти касались ее губ. Его дыхание смешивалось с ее дыханием. — Сдайтесь. Сбросьте доспехи. Позвольте мне показать вам, как должна звучать настоящая страсть, а не жестокость вашего мужа. Его пальцы на ее талии слегка сжались, прижимая ее бедра к своим, давая ей в полной мере почувствовать его тяжелое, твердое возбуждение. Разум Утахиме кричал в предсмертной агонии, взывая к богам, к законам, к гордости. Но тело одержало верх. Волна одуряющего, горячего желания затопила ее с головой, смывая все барьеры. Она больше не могла бороться. Не хотела бороться. Утахиме закрыла глаза. С ее губ сорвался тихий, прерывистый выдох, похожий на капитуляцию. Она подалась вперед, запрокидывая голову, приоткрывая губы в безмолвном согласии, ожидая поцелуя, который перечеркнет всю ее прошлую жизнь и бросит ее в бездну сладкого, разрушительного порока. Утахиме зажмурилась, приоткрыв губы, ее тело напряглось в ожидании властного, сминающего поцелуя. Она приготовилась к тому, что сейчас ее грубо прижмут к жесткому краю мраморного бассейна, как это сделал бы Сатору. Она ждала боли, напора, животной жадности, которая не терпит промедлений. Но секунды текли, а удара не последовало. Вместо этого губы Сугуру коснулись ее лица с такой мучительной, дразнящей осторожностью, что Утахиме тихо, прерывисто всхлипнула. Он не стал вторгаться. Он мягко, словно пробуя на вкус нежнейшее вино, поцеловал уголок ее губ. Затем его губы медленно скользнули по ее щеке, оставляя обжигающую, влажную дорожку к виску. Его большие, мозолистые ладони не сжимали ее талию до синяков; они лишь бережно поддерживали ее, даря опору ее дрожащему телу. Этот контраст был ошеломляющим. Он был абсолютной, немыслимой противоположностью ее мужа. Там, где Сатору брал штурмом, Сугуру брал осадой, заставляя ее саму умолять о том, чтобы он перешел границу. Он отстранился ровно на дюйм. Его тяжелое, горячее дыхание всё еще овеяло ее лицо. Утахиме с трудом разлепила веки. В серебристом свете луны глаза гладиатора казались черными омутами, в которых можно было утонуть навсегда. В них полыхала страсть, способная сжечь Рим дотла, но она была закована в стальные цепи его чудовищного самоконтроля. — Вы дрожите, Гайя, — его низкий шепот скользнул по ее коже. Большой палец Сугуру ласково, успокаивающе погладил ее скулу. — Чего вы боитесь больше? Того, чего хотите вы сами, или гнева вашего мужа? Это был идеальный ход. Сугуру знал правила игры, которую начал Сатору, и вынужден был подыгрывать, поддерживая иллюзию опасности. Но в то же время он действительно хотел услышать ее ответ. Ему не нужна была жертва, сломленная жарой и отчаянием. Ему нужна была женщина, которая сделает этот шаг по собственной воле, осознавая все риски. Утахиме смотрела на него, и в ее голове билась лишь одна мысль: Сатору никогда не спрашивал. Сатору просто брал. Сатору оставлял синяки и уходил. А этот мужчина, способный голыми руками свернуть шею быку, стоит перед ней и ждет ее разрешения, сдерживая свой собственный голод ради ее комфорта. Иллюзия ловушки, страх перед позором, римские законы о добродетели матроны — всё это внезапно показалось таким мелким и незначительным по сравнению с тем, как бережно он ее держал. Даже если это проверка. Даже если завтра Сатору вернется и бросит ее в Тибр за измену. Она больше не могла отказаться от этого тепла. Она слишком долго замерзала в ледяном одиночестве своего брака. Утахиме подняла руки. Ее бледные, тонкие пальцы неуверенно легли на его широкую, обнаженную грудь, чувствуя под ладонями сумасшедший, мощный стук его сердца и рубцы старых шрамов. Кожа Сугуру была горячей, влажной от ночного зноя. От этого робкого прикосновения мышцы гладиатора напряглись, словно каменные, а его дыхание на мгновение сбилось. — Если Сатору узнает, он убьет нас обоих, — прошептала Утахиме. В ее голосе больше не было ледяной брони — лишь голая, беззащитная правда. — Пусть попробует, — губы Сугуру дрогнули в мрачной, уверенной полуулыбке. Он чуть наклонил голову, снова соприкасаясь с ней лбами. — Я уже умирал на песке амфитеатра. Меня сложно напугать. Но я не сделаю ничего, что заставит вас сожалеть, домина. Выбор за вами. Я отступлю в тень прямо сейчас, если вы прикажете. Он действительно был готов отпустить ее. Она чувствовала это в том, как его руки на ее талии не стали смыкаться жестче. Он давал ей абсолютную свободу воли. Утахиме закрыла глаза, вбирая в себя запах сандала и мужского пота, смешанный с ароматом цветущего мирта в перистиле. Волна жидкого огня прокатилась по ее венам, концентрируясь внизу живота. Она сделала свой выбор. Ее пальцы на его груди сжались, впиваясь в упругие мышцы. Она открыла глаза, и в них больше не было ни растерянности, ни страха. Там горела решимость истинной патрицианки, которая наконец-то берет то, что принадлежит ей. — Не здесь, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. Она посмотрела на аркаду, ведущую к спальным покоям. — Если кто-то из ночных дозорных рабов выйдет во двор... Идем в кубикулум, Сугуру. Сугуру замер. Взгляд его потемнел еще сильнее, впитывая смысл ее слов. Она не просто сдалась — она приглашала его в святая святых. В супружескую спальню Сатору Годжо. Туда, где ее терзали, и туда, где он собирался стереть каждую каплю этой боли. Он медленно, с глубоким почтением кивнул. — Как прикажете... Гайя. Он не стал подхватывать ее на руки, как добычу. Вместо этого он осторожно переплел свои длинные, смуглые пальцы с ее пальцами. Этот простой жест, лишенный пошлости, но полный невероятной интимности, заставил сердце Утахиме пропустить удар. Рука об руку, они покинули залитый лунным светом перистиль и растворились в густой, обволакивающей темноте коридоров, ведущих к ее покоям. И с каждым шагом, приближавшим их к тяжелым деревянным дверям, Утахиме всё яснее понимала: эта ночь изменит в ее жизни абсолютно всё. Тяжелые дубовые двери кубикулума закрылись за ними с глухим, окончательным стуком, отрезая их от всего остального мира, от Римских законов и от тени Сатору Годжо. В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, льющимся сквозь узкое окно. Утахиме рефлекторно напряглась, ожидая, что сейчас ее грубо толкнут на пурпурные покрывала супружеского ложа. Ее тело, приученное к боли и стремительности мужа, инстинктивно приготовилось к обороне. Но Сугуру не сделал ни единого резкого движения. Он остановился в шаге от нее. В его глазах не было животной жадности, лишь глубокое, почти религиозное поклонение. Он поднял свои большие, испещренные шрамами руки и медленно, кончиками пальцев коснулся плеч Утахиме. — Позвольте мне, Гайя, — его голос звучал как бархат, скользящий по обнаженной коже. Утахиме затаила дыхание и кивнула. Сугуру осторожно потянул за тонкую ткань косского шелка. Туника с тихим шорохом соскользнула к ее ногам, оставляя ее абсолютно обнаженной в серебристом свете луны. Гладиатор не набросился на нее. Он позволил себе несколько долгих мгновений просто смотреть, впитывая каждую линию ее тела, каждую бледную тень на ее коже, каждый синяк, оставленный чужой грубостью, словно читая карту ее боли, которую ему предстояло стереть. Затем он сделал шаг вперед. Его губы коснулись ее шеи. Это было так нежно, что у Утахиме подкосились ноги. Сугуру целовал именно те места, где Сатору обычно оставлял жесткие укусы. Горячий, влажный рот гладиатора двигался неспешно, методично, исцеляя ее кожу. Его дыхание обжигало, а руки, обхватившие ее талию, были невероятно надежной опорой. Он не брал ее силой — он растворял ее напряжение в жидком огне. Спускаясь ниже, он покрывал поцелуями ее ключицы, плечи, пока его губы не достигли ее груди. Утахиме тихо, судорожно выдохнула, запрокидывая голову, когда его горячий язык поддразнивающе обвел затвердевший сосок, а затем мягко втянул его, в то время как мозолистые пальцы второй руки ласково оглаживали другой. В этом не было ни спешки, ни боли — только тягучая, одуряющая нега, которая тяжелыми волнами расходилась по ее венам, заставляя колени дрожать. Он буквально плавил ее, превращая холодную, гордую патрицианку в женщину, изнемогающую от желания. Сугуру легко подхватил ее на руки — не как трофей, а как драгоценность — и бережно опустил на край кровати. Утахиме откинулась на подушки, ожидая, что сейчас он нависнет над ней своим тяжелым телом, раздвинет колени и войдет, как это всегда делал Сатору. Она мысленно приготовилась к неизбежному дискомфорту проникновения. Но Сугуру не стал подниматься на ложе. Он опустился перед ней на колени, оказавшись между ее разведенных ног. Его мозолистые ладони ласково скользнули по внутренней стороне ее бедер, успокаивая легкую дрожь. Он поднял голову, глядя ей прямо в глаза снизу вверх. В этом взгляде воина, стоящего на коленях перед женщиной, было столько силы и уязвимости одновременно, что у Утахиме перехватило дыхание. — Вы готовы пойти дальше, Гайя? — тихо, но абсолютно серьезно спросил он. — Одно ваше слово, и я остановлюсь. Ее сердце колотилось где-то в горле. Она никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Ее никогда не спрашивали там, на самом пороге близости. — Да, — прошептала она, и ее голос сорвался. В ее глазах блестели слезы облегчения и сжигающей страсти. — Да, Сугуру. Пожалуйста. Утахиме сжала пальцами шелк покрывала, готовясь принять его плоть. Но следующие действия гладиатора повергли ее в абсолютный, парализующий шок. Вместо того чтобы податься вперед и войти в нее, Сугуру наклонился ниже. Его горячее дыхание коснулось самого сокровенного, самого чувствительного места, заставив ее судорожно вздрогнуть. А затем его губы и влажный, обжигающий язык прикоснулись к ней. — Ах! — Утахиме вскрикнула, резко выгнувшись дугой. Она не знала. Она даже не подозревала, что мужчина может делать это. В римских браках подобное считалось неслыханным, чем-то из области тайных восточных практик или услуг элитных куртизанок. Сатору никогда не опускался до такого, считая это ниже своего достоинства. Для него секс ограничивался механическим проникновением. Но для Сугуру не существовало запретов, когда дело касалось ее удовольствия. Он использовал те самые навыки, о которых говорил днем в таблинуме — навыки внимательного, терпеливого возделывателя, знающего, как напоить иссохшую землю. Его язык двигался с пугающей, выверенной точностью: то медленно и дразняще, то ускоряясь, заставляя ее балансировать на грани безумия. Его мозолистые пальцы одновременно с этим начали ласкать ее вход, скользя по влажной плоти, медленно, по одному, проникая внутрь и двигаясь в такт его губам. Это было слишком много. Слишком хорошо. Утахиме не могла контролировать свое тело — она металась по подушкам, ее бедра непроизвольно подавались навстречу его лицу, требуя еще. Сугуру поднял глаза, не прерывая своих сладостных пыток. Он наблюдал за ней. Как гладиатор, привыкший читать каждое движение противника на арене, он сейчас читал язык ее тела. Он видел, как расширены ее зрачки, как румянец заливает ее шею и грудь, слышал каждый ее сдавленный, полный наслаждения стон. Он менял давление пальцев и ритм поцелуев в ту самую секунду, когда ее тело этого просило. Он полностью подчинил себя ее удовольствию. — Сугуру... боги... Сугуру! — ее голос превратился в непрерывный, жалобный скулеж. Пальцы Утахиме запутались в его густых темных волосах, то ли пытаясь оттолкнуть его от переизбытка чувств, то ли, наоборот, прижимая еще ближе. Она никогда не испытывала ничего подобного. Разрядка накатывала на нее не тупой, тяжелой волной, а тысячами сверкающих искр, которые взрывались под кожей. — Отдай мне это, Гайя. Всё до капли, — хрипло прорычал он прямо в ее плоть, усиливая напор. Утахиме закричала, запрокинув голову. Ее тело свело судорогой ослепительного, сокрушительного оргазма — первого настоящего оргазма в ее жизни. Мышцы сокращались, обхватывая его пальцы, из глаз брызнули слезы чистой, незамутненной эйфории. Она словно рассыпалась на части и собиралась вновь, перерожденная в этих умелых, поклоняющихся руках. Когда дрожь начала медленно отпускать ее, Утахиме безвольно обмякла на подушках, тяжело дыша. Ее грудь высоко вздымалась, а по щекам текли слезы, которые она даже не пыталась вытирать. Сугуру медленно отстранился. Он поднялся с колен, нависая над ложем. Его грудь тяжело вздымалась, губы влажно блестели в лунном свете, а в глазах горел темный, первобытный пожар его собственного, всё еще не утоленного голода. Но он смотрел на нее с такой нежностью и триумфом, словно только что выиграл не свободу, а целый мир. И Утахиме, глядя на него сквозь пелену слез, вдруг с пугающей ясностью поняла: в эту ночь она изменила не только своему мужу и римским законам. Она изменила самой себе, позволив этому дикому, невероятному мужчине занять в ее сердце то место, которое Сатору оставил пустым. Дрожь, пронзавшая тело Утахиме, начала медленно стихать, оставляя после себя лишь сладкую, тяжелую истому. Она лежала на смятом пурпурном шелке, раскинув руки, не в силах даже пошевелиться. Сердце всё еще гулко билось о ребра, а дыхание срывалось. Сквозь полуприкрытые веки она смотрела на Сугуру. Бывший гладиатор возвышался над ложем, залитый серебристым светом луны. Его широкая грудь тяжело, прерывисто вздымалась, на смуглой коже блестели капли пота. Тонкая льняная ткань его сублигакулума не скрывала того факта, что он был возбужден до предела — его плоть была твердой, болезненно напряженной, требующей немедленной разрядки. Разум Утахиме, всё еще затуманенный пережитым экстазом, медленно возвращался к реальности. Она знала, что должно произойти дальше. Это был непреложный закон природы и мужчин: после того, как женщина подготовлена, мужчина берет свое. На долю секунды в ее сознании вспыхнула ледяная игла страха и вины. Измена. Если он сейчас войдет в нее, пути назад не будет. Это уже не просто ласки, это абсолютное, физическое предательство Сатору, нарушение всех священных клятв, принесенных у алтаря. Но, к собственному ужасу, Утахиме поняла, что больше не хочет сопротивляться. Ее тело всё еще пело под фантомными прикосновениями губ и пальцев гладиатора. Она хотела почувствовать его вес, хотела узнать, каков он внутри, хотела отплатить ему тем же немыслимым наслаждением, которое он только что подарил ей. Она судорожно сглотнула и, повинуясь первобытному инстинкту, чуть шире раздвинула расслабленные колени, молчаливо принимая свою судьбу. Она ждала, когда он шагнет вперед и накроет ее своим горячим телом. Но Сугуру не сдвинулся с места. Вместо того чтобы подняться на ложе, он медленно, с видимым усилием выдохнул, словно усмиряя дикого зверя внутри себя. Он поднял руку и тыльной стороной ладони вытер блестящие влажные губы. Его темные глаза, еще мгновение назад полыхавшие первобытным огнем, внезапно подернулись пеленой невероятного, нечеловеческого самоконтроля. Сугуру отступил на шаг от кровати. Потеря его тепла ощутилась кожей как внезапный порыв холодного ветра. Он наклонился, поднял с пола тонкое покрывало из египетского хлопка и, подойдя обратно, бережно укрыл обнаженную, всё еще мелко дрожащую Утахиме до самых плеч. Утахиме ошеломленно распахнула глаза. Иллюзия тумана мгновенно рассеялась, уступив место абсолютному непониманию. — Что... что ты делаешь? — ее голос прозвучал хрипло, надломленно. Она инстинктивно приподнялась на локтях, прижимая к груди край покрывала. Ее взгляд метнулся к его бедрам, где пульсировало нескрываемое, мучительное напряжение, а затем снова к его непроницаемому лицу. — Ты не будешь..? — Моя задача выполнена, Гайя, — ответил Сугуру. Его голос был низким, густым, вибрирующим от подавленной страсти, но абсолютно твердым. — Ваше тело больше не кричит от боли. Вы расслаблены. Он попятился еще на шаг, скрываясь в тени у подножия кровати. — Но... ты же... — Утахиме запнулась, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы так, словно патрицианка умоляет раба взять ее. — Ты сам сгораешь, Сугуру. Я вижу это. Почему ты останавливаешься? Гладиатор замер в темноте. Когда он заговорил, в его тоне прозвучала суровая, почти пугающая гордость воина, знающего себе цену. — Сатору приказал мне снять ваше напряжение. Я выполнил приказ своего патрона, — ровно произнес Сугуру. — А вам я обещал, что не сделаю ничего, что заставит вас сожалеть, и остановлюсь, как только вы получите желаемое. Вы позволили мне коснуться вас, чтобы унять боль. Но вы не просили меня о большем. Утахиме смотрела на него так, словно впервые видела. В ее мире, где правили такие мужчины, как Сатору Годжо — берущие всё, на что падал их взгляд, не считаясь с чужими желаниями, — поведение Сугуру было просто немыслимым сбоем системы. Этот мужчина извивался в тисках собственной нереализованной похоти, он был в одном шаге от того, чтобы овладеть женой своего друга, она сама раскрылась перед ним... а он отступил. Потому что она не попросила. Он провел четкую, безжалостную границу между исцелением ее тела по приказу Сатору и актом истинной близости, который мог состояться лишь по ее собственной, явно выраженной воле. — Я не возьму вас, пользуясь вашей уязвимостью или благодарностью, домина, — тихо добавил он, и в этом шепоте было больше уважения, чем во всех клятвах, произнесенных в Курии. — Спите. Сегодня ваши сны будут спокойными. Сугуру коротко поклонился и, развернувшись, бесшумно направился к дубовым дверям кубикулума. Утахиме открыла рот, чтобы окликнуть его, чтобы сказать эти слова, чтобы попросить его остаться и завершить начатое. Но слова застряли в горле. Ее римская гордость, годами вбиваемая отцом, и остатки страха сплелись в тугой узел. Тихий щелчок дверного засова прозвучал в ночной тишине слишком громко. Гладиатор ушел, оставив ее наедине с хаосом в голове и невероятной, звенящей легкостью в теле. Она снова откинулась на подушки. Ее мозг лихорадочно пытался проанализировать произошедшее. Сугуру не был шпионом. Он не был животным. Он был мужчиной с таким чудовищным кодексом чести, который превосходил мораль любого сенатора на Палатине. Он оставил ее неудовлетворенным, страдающим от боли, лишь бы не нарушить ее границы. Это недоумение, этот шок должны были лишить ее сна. Она должна была метаться до самого утра, анализируя каждый его взгляд и жест. Но тело, из которого только что мастерски, до последней капли выкачали всё копившееся неделями напряжение и боль, диктовало свои условия. Нега, разлитая по мышцам, оказалась сильнее мыслей. Тяжелые веки Утахиме начали неумолимо смыкаться. Вдыхая остаточный запах сандала и пота, всё еще витавший над супружеским ложем, она провалилась в глубокий, темный и исцеляющий сон — первый по-настоящему спокойный сон с того самого дня, как Сатору Годжо перенес ее через порог этого дома.