Ubi tu Gaius, ego Gaia

Лязг тяжелого засова прозвучал в тишине спальни как удар погребального колокола. Сугуру, убедившись, что коридор надежно заперт, повернулся к Утахиме. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в темных глазах горел холодный огонь расчетливого воина. — Одевайтесь, Гайя, — глухо, но твердо произнес он, убирая гладиус обратно в ножны, но оставляя ладонь на рукояти. — Наденьте темную, неприметную столу и самый теплый дорожный плащ. Соберите в небольшую шкатулку только золото и легкие драгоценности. Мы должны быть готовы покинуть домус в любую секунду. Утахиме упрямо вздернула подбородок. Она всё еще сидела на краю роскошной постели, сильнее кутаясь в смятую шелковую простыню, но дрожь в ее теле уже унялась. — Нет, — ее голос прозвучал тихо, но затем окреп, наливаясь истинно римской гордостью. — Я никуда не стану собираться. Я не сбегу из собственного дома как воровка под покровом ночи. — Это прямой приказ вашего мужа, домина, — жестко напомнил Сугуру, делая шаг к ней. — Если преторианцы Дзенина прорвут ворота и ворвутся в атриум, времени на сборы у нас не будет. Они не посмотрят на ваш статус. — Они не прорвут! — перебила она, сверкнув на него светлыми глазами. — Сатору раздавит его. Дзенин хитер, как старый змей, но мой муж — чудовище, когда дело касается власти. Он не для того выстраивал свою империю, чтобы отдать ее кучке трусливых сенаторов. Я знаю его, Сугуру. Он не проиграет. Гладиатор на мгновение замер, вглядываясь в ее пылающее лицо. Удивительно, но после всего, что Сатору с ней сделал, после всех извращенных игр и сломанных правил, в час истинной смертельной опасности она стала его самым преданным союзником. В ее словах звучала абсолютная, непоколебимая вера в силу мужа. Сугуру позволил себе едва заметную, мрачную полуулыбку. — Я тоже в него верю, Гайя. На политической арене Сатору Годжо нет равных, — мягче ответил он, склонив голову в знак уважения к ее стойкости. — Но я солдат. И я не привык полагаться только на удачу или чужой гений. Он подошел к узкому окну кубикулума, выходящему во внутренний хозяйственный двор, и, приоткрыв тяжелую деревянную ставню, отдал короткий, резкий приказ дежурному конюшему, стоявшему внизу: — Запрягайте легкую крытую повозку у задних ворот! Оседлайте двух самых быстрых андалузских жеребцов и держите их в поводу. И пусть охрана на стенах удвоит бдительность! Закрыв ставню, Сугуру вновь повернулся к Утахиме, всем своим видом показывая, что готов стоять насмерть у этих дверей. Тем временем Сатору Годжо стремительно продвигался по темным, извилистым улицам Рима. Ночная прохлада приятно холодила разгоряченную кожу, а адреналин выжигал остатки любовной истомы, наполняя вены кипящим свинцом. Его окружал плотный, ощетинившийся железом строй: двенадцать ликторов с фасциями на плечах шли впереди, расталкивая редких ночных прохожих, а десяток вооруженных преданных рабов прикрывали тылы. Сатору не был глупцом, чтобы идти в Курию без защиты в такую ночь. Когда из узкого переулка возле Бычьего форума на них из мрака бросилась шайка наемников Дзенина с обнаженными кинжалами, Сатору даже не замедлил шаг. Его люди мгновенно сомкнули щиты. Завязалась короткая, жестокая рубка. За считанные минуты ликторы втоптали нападавших в грязную мостовую. Патриций лишь брезгливо перешагнул через стонущего в луже крови убийцу, заботясь лишь о том, чтобы не запачкать край своей белоснежной тоги. Храм Конкордии, где заседал экстренно созванный Сенат, был ярко освещен. У подножия мраморных ступеней уже толпились клиенты Дзенина и подкупленная городская когорта. — Дорогу легату! — рявкнул старший ликтор, с силой опуская древко фасции на ногу одному из стражников, преградивших путь. Тяжелые бронзовые двери со скрипом распахнулись. Внутри, в мерцающем свете сотен масляных ламп, на возвышении стоял сенатор Дзенин — седой, иссушенный амбициями старик. Он как раз брызгал слюной, гневно вещая о том, что амбары Остии ломятся от утаенного Годжо зерна, пока плебс голодает. Появление Сатору заставило Курию мгновенно замолчать. Он вошел в зал так, словно это был не суд над ним, а его собственный триумф. — Я слышал свое имя, Дзенин? — громко, с издевательской насмешкой произнес Сатору. Его бархатный голос легко заполнил огромное пространство храма. Он небрежным жестом поправил складки тоги, словно смахивал пыль. — Или мне показалось, и ты просто подавился собственной желчью, вскочив с постели посреди ночи? — Как ты смеешь, Годжо! — взвизгнул Дзенин, указывая на него дрожащим пальцем. Его лицо пошло красными пятнами. — У нас есть свидетели! Начальник порта Остии подтвердит перед Сенатом, что ты перенаправил галеры на свои склады! Ты враг Республики! Сатору вальяжно спустился по ступеням к центру зала, прямо к алтарю Виктории. Он хищно, обнажая зубы, улыбнулся, глядя на побледневшего старика. — Начальник порта Остии? О, ты имеешь в виду того самого Флавия, который внезапно скончался от "желудочных колик" буквально час назад? — Сатору театрально вздохнул, наслаждаясь коллективным, испуганным ропотом сенаторов. — Какая ужасная трагедия. Рим потерял хорошего человека. А что касается зерна... Сатору сунул руку в складки тоги и достал тяжелый кожаный тубус. Вытащив оттуда свиток, скрепленный императорской печатью, он с силой швырнул его на мраморный пол прямо к ногам Дзенина. — Это прямой отчет префекта анноны, подписанный сегодня вечером. Зерно было задержано из-за штормов у берегов Сиракуз, а не из-за моих складов, — Сатору обвел ледяным, пронизывающим взглядом притихших патрициев, половина из которых была по уши у него в долгах. — Более того. Я только что распорядился выделить триста тысяч сестерциев из личных средств моего рода, чтобы закупить зерно у частных торговцев и завтра же утром бесплатно раздать его плебсу. Он сделал шаг вперед, нависая над съежившимся Дзенином. В прозрачных глазах Годжо не было ни капли пощады — лишь холодный расчет палача. — Я кормлю этот город, пока вы спите, — ледяным тоном отрезал Сатору. — А вот ты, Дзенин, созвав незаконное ночное заседание по сфабрикованным обвинениям, попытался посеять смуту и поднять бунт. В Риме это называется государственной изменой. Сатору Годжо не просто отбил удар. Он виртуозно, с жестокостью истинного римлянина, перехватил оружие врага и прямо сейчас сжимал его на горле своего главного политического противника. Капкан захлопнулся. И не Сатору оказался внутри. Воздух в храме Конкордии стал густым и тяжелым, как перед грозой. Слова Сатору, подкрепленные свитком с императорской печатью и его собственным чудовищным богатством, упали на чаши весов римского правосудия, намертво перевесив их в его сторону. Дзенин попятился. Его лицо, еще минуту назад налитое кровью и триумфом, теперь стало землисто-серым. Он затравленно оглянулся на свои ряды. Сенаторы, которые только что выкрикивали проклятия в адрес Годжо, теперь отводили глаза, прячась за складками своих тог. Никто не хотел оказаться на стороне проигравшего, когда победитель славился тем, что выжигал своих врагов дотла. Но загнанная в угол крыса кусается больнее всего. — Ты лжешь! — взвизгнул Дзенин, и его голос сорвался на истеричный фальцет. Слюна брызнула с его губ. — Ты сам убил Флавия! Это яд! Ты подделал этот свиток! Он резко обернулся к трибунам, где в тени колонн стояли его «клиенты» — крепкие мужчины в темных плащах, чьи лица скрывали капюшоны. Это были не политики. Это были сикарии — наемные убийцы с кривых улиц Субуры. — Враг Республики перед вами! — заорал Дзенин, вскидывая иссохшую руку. — Именем Сената... убейте его! Это было вопиющее нарушение всех законов Рима. Проливать кровь в священных стенах храма Конкордии считалось тягчайшим святотатством. Но Дзенину было уже нечего терять: политическая смерть для него означала смерть физическую. Из-под темных плащей блеснула сталь коротких изогнутых кинжалов. Около двадцати наемников сорвались с места, бросаясь по мраморным ступеням вниз, прямо на возвышающегося в центре зала Сатору. Сенаторы с криками ужаса бросились врассыпную, давя друг друга, пытаясь спастись от надвигающейся резни. Сатору Годжо даже не дрогнул. Его льдистые глаза вспыхнули инфернальным, первобытным восторгом. — Наконец-то, — прорычал он. Политика ему наскучила; настало время того, что он умел лучше всего. Он скинул сковывающую движения тяжелую тогу, оставшись в одной тунике. — Сомкнуть строй! — рявкнул старший ликтор Сатору. Двенадцать охранников Годжо, тренированных ветеранов легионов, мгновенно образовали вокруг своего патрона полукруг, выставив вперед тяжелые дубовые фасции. Первый наемник прыгнул на Сатору с занесенным кинжалом, метя в шею. Годжо ушел от удара с текучей, пугающей грацией хищника. Он перехватил запястье убийцы, с хрустом вывернул его и, вырвав кинжал, вогнал лезвие под ключицу нападавшего. Кровь горячим фонтаном брызнула на древний мрамор. Храм наполнился криками, звоном стали, хрипом умирающих и тошнотворным запахом распоротых внутренностей. Сатору двигался в самом центре этой мясорубки, смеясь. Это был страшный, безумный смех бога войны, дорвавшегося до алтаря. Он не прятался за спинами ликторов — он убивал сам, превратив священное заседание Курии в кровавую бойню. В это же самое время на Палатинском холме тишина была разорвана на куски. Утахиме вздрогнула, когда с улицы донесся глухой, ритмичный удар. За ним последовал второй. Третий. Дерево и бронза главных ворот домуса Годжо застонали. Сугуру, стоявший у дверей спальни, мгновенно вытащил меч из ножен. — Они здесь, — его голос прозвучал как лязг металла. Люди Дзенина не стали дожидаться решения Сената. Они пришли за страховкой. Вооруженная толпа наемников, разгоряченная вином и обещанием золота, штурмовала дом легата. — Домина, отойдите от окна! — рявкнул гладиатор, переходя на командный тон. Утахиме отпрянула от ставней. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Снизу, из атриума, уже доносились крики домашних рабов и звон скрещивающихся мечей. Личная гвардия Годжо приняла бой, но нападавших было слишком много. Раздался страшный треск — главные ворота не выдержали напора тарана. Толпа ворвалась во внутренний двор. Сугуру распахнул дверь кубикулума и вытащил Утахиме в коридор. — К черной лестнице! — приказал он, закрывая ее собой. Его широкая спина в кожаной лорике была единственным щитом между ней и смертью. — В повозку! Они успели добежать лишь до верхней площадки мраморной лестницы, ведущей в перистиль, когда из-за угла вынырнули пятеро головорезов с факелами и окровавленными мечами. Заметив женщину в светлой тунике, они радостно взревели. — Вот она! Жена Годжо! Брать живой, остальных резать! Сугуру остановился на самом краю верхней ступени, оттеснив Утахиме себе за спину. Узкий пролет лестницы не позволял нападавшим навалиться всем разом. Это была идеальная позиция для обороны — Фермопилы в миниатюре. И защищал их Чемпион Капуи. Гладиатор не стал ждать. Он прыгнул на ступеньку ниже, встречая первого врага. Его гладиус сверкнул в свете факелов коротким, смертоносным полукругом. Наемник даже не успел поднять щит — клинок Сугуру с хирургической точностью вошел ему в незащищенное горло. — Следующий! — низко, угрожающе прорычал Сугуру, стряхивая кровь с клинка. Его темные глаза превратились в черные бездны. Зверь арены, которого он так долго держал на цепи, вырвался на свободу ради защиты единственной женщины, которая заставила его сердце биться вновь. Двое наемников бросились на него одновременно. Сугуру принял удар первого на предплечье, закованное в бронзовый наруч, одновременно вонзая свой меч в живот второго, а затем резким ударом ноги сбросил первого вниз по мраморным ступеням. Хруст ломающихся костей смешался с воплями. Утахиме стояла наверху, вцепившись побелевшими пальцами в мраморные перила. Она смотрела на Сугуру и не узнавала его. Это был не тот нежный любовник, чьи губы дарили ей рай. Это была машина смерти, идеальная и беспощадная. Кровь брызгала на его лицо, на его доспехи, но он не отступал ни на дюйм, перемалывая нападавших в фарш. Но снизу по лестнице уже бежали новые враги. Их было слишком много. Один из наемников, изловчившись, метнул короткое копье. Сугуру успел уклониться, но лезвие глубоко распороло ему левое плечо. Гладиатор глухо рыкнул от боли, но даже не пошатнулся. Однако строй был нарушен на долю секунды, и один из наемников прорвался мимо него, бросившись прямо к Утахиме. Время замедлилось. Утахиме увидела перед собой перекошенное от ярости лицо с гнилыми зубами и занесенный для удара кулак... Время замедлилось, превратившись в густую, звенящую патоку. Утахиме увидела перекошенное от ярости лицо наемника, прорвавшегося сквозь защиту Сугуру. Мужчина тяжело дышал, из его рта пахло гнилью и дешевым вином, а в занесенной руке тускло блестел кривой нож. Всю свою жизнь она была защищена стенами отцовского дома, а затем — именем мужа. Но сейчас ни статус, ни богатство не могли остановить это лезвие. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоями римского воспитания, внезапно взорвался в ее крови. Утахиме не закричала и не закрыла лицо руками. Она отшатнулась вбок, уходя с линии удара, и ее руки судорожно нащупали тяжелый бронзовый канделябр, стоявший в нише коридора. Наемник промахнулся, его нож с лязгом царапнул мраморную стену там, где секунду назад была ее грудь. Убийца с рычанием развернулся к ней, готовый нанести второй, уже смертельный удар. — Тварь! — выплюнул он. Утахиме, издав глухой, отчаянный крик, перехватила бронзовую ножку канделябра обеими руками. Она вложила в этот удар весь свой страх, всю свою злость на этот жестокий город и всю ту силу, которую в ней пробудили за последние недели. Удар был неумелым, размашистым, но невероятно тяжелым. Фигурный бронзовый подсвечник с хрустом врезался наемнику прямо в висок и скулу. Горячее масло из ламп брызнуло убийце в лицо. Мужчина истошно взвыл, выронил кинжал и схватился за ошпаренное, разбитое лицо, пошатнувшись на самом краю лестницы. Этой заминки Сугуру хватило с лихвой. Гладиатор, чье плечо кровоточило, развернулся с грацией смертоносной пантеры. Его гладиус сверкнул в полумраке и безжалостно вонзился в спину ослепленного наемника, пробивая сердце насквозь. Сугуру выдернул клинок и пинком отправил бездыханное тело вниз по ступеням, прямо на головы оставшихся врагов. Он тяжело дышал, грудь в кожаной лорике ходила ходуном. Сугуру резко обернулся к Утахиме. Его глаза, всё еще полные боевого безумия, расширились, когда он увидел, как она стоит, судорожно сжимая окровавленный канделябр. Ее белая туника была забрызгана чужой кровью и маслом, но в светлых глазах горел дикий, неукротимый огонь. Она не была слабой. В ней текла кровь истинной римлянки. Уголок губ гладиатора дрогнул в хищной, гордой усмешке. — Идеальный удар, Гайя, — хрипло выдохнул он. — А теперь — назад! Сугуру вновь развернулся к лестнице, готовый встретить следующую волну нападавших, но их боевой пыл уже иссяк. Видя, как их товарищи один за другим превращаются в кровавое месиво под клинком этого демона, а сама хозяйка дома проламывает черепа бронзой, оставшиеся наемники дрогнули. Они попятились вниз, в атриум, где гвардия Годжо уже начала брать верх, тесня врагов к выбитым воротам. В это же время в храме Конкордии бойня близилась к своему логическому и кровавому завершению. Священный мраморный пол был усеян телами сикариев. Сатору Годжо был подобен разбушевавшемуся божеству. Белая туника патриция насквозь пропиталась чужой кровью, прилипнув к его мощному телу. Он не просто защищался — он танцевал танец смерти, вырезая наемников Дзенина с такой пугающей, издевательской легкостью, что сенаторы, вжавшиеся в стены и колонны, тряслись от первобытного ужаса. Последний наемник бросился на него с отчаянием обреченного. Сатору играючи отбил его руку с кинжалом своим предплечьем, обмотанным плотной тканью, перехватил врага за горло и с тошнотворным хрустом свернул ему шею. Тело мешком рухнуло к подножию алтаря. Тишина, опустившаяся на Курию, прерывалась лишь тяжелым дыханием Сатору, стонами раненых и звоном оружия, которое его ликторы убирали в ножны. Сатору медленно, хищно повел плечами, разминая мышцы. Он вытер окровавленное лицо тыльной стороной ладони, размазав алые полосы по бледной коже, и его прозрачные, безумные глаза устремились на Дзенина. Старый сенатор забился в самый угол за креслом консула. Он трясся так крупно, что слышался стук его зубов. Его гениальный план обернулся прахом. Наемники мертвы. Подлог раскрыт. А человек, которого он хотел уничтожить, стоит перед ним, воплощая собой саму смерть. Сатору медленно, шаг за шагом, стал подниматься по ступеням к Дзенину. Звук его шагов по мокрой от крови мозаике отдавался эхом под сводами храма. — Ну что? — ласково, почти нежно протянул Годжо, останавливаясь над съежившимся стариком. С лезвия зажатого в его руке кинжала медленно капала кровь. — Как тебе мое правосудие? Сенаторы, до этого хранившие трусливое молчание, начали подавать голоса. Поняв, за кем осталась абсолютная, разгромная победа, политические флюгеры Рима мгновенно развернулись по ветру. — Изменник! — крикнул кто-то из толпы патрициев, указывая на Дзенина. — Он осквернил храм кровью! — В Мамертинскую тюрьму его! Годжо прав, это заговор против Республики! Толпа, еще недавно готовая растерзать Сатору, теперь жаждала крови проигравшего. Сатору довольно рассмеялся, отбрасывая кинжал. Звон стали об мрамор заставил Дзенина жалко вскрикнуть. — Вы слышите, Дзенин? Сенат сделал свой выбор, — Сатору брезгливо пнул ногой край тоги старика. Он повернулся к своим ликторам. — Взять его. Закуйте его в цепи и бросьте в подземелье. Завтра на рассвете он предстанет перед судом за измену и святотатство. А его имущество пойдет на закупку зерна для плебса, раз уж он так о нем беспокоился. Ликторы грубо схватили воющего старика под руки и потащили к выходу. Сатору Годжо обвел взглядом побледневший, перепуганный Сенат. Он стоял среди трупов, покрытый кровью, но в этот момент его власть над Римом была абсолютной и безграничной. Никто больше не посмеет бросить ему вызов. Его губы изогнулись в торжествующей улыбке, но внезапно в светлых глазах мелькнула тревога. Он посмотрел на распахнутые бронзовые двери храма, за которыми занимался рассвет. Утахиме. Он оставил ее под защитой Сугуру, но Дзенин мог бросить на домус слишком большие силы. — Коня мне! — рявкнул Сатору так, что колонны храма содрогнулись, стряхивая с себя остатки своего политического триумфа. — Живо! Копыта черного андалузского жеребца высекали снопы искр из базальтовых плит Аппиевой дороги. Рассвет только начинал окрашивать небо над Римом в бледно-серые тона, когда Сатору Годжо гнал коня к Палатинскому холму так, словно за ним гнались все фурии подземного мира. Политический триумф, только что одержанный в храме Конкордии, превратился в пепел. Впервые в жизни этот гениальный, безжалостный манипулятор испытывал всепоглощающий, парализующий животный страх. Он оставил свою единственную уязвимую точку в осажденной крепости. Если он опоздает... Если Дзенин послал туда лучших убийц... — Быстрее! — проревел он, вонзая шпоры в бока хрипящего коня. Его преторианцы едва поспевали за ним бегом. Взлетев на холм, Сатору осадил коня так резко, что тот едва не упал на круп. То, что он увидел, заставило кровь застыть в его венах. Массивные дубовые ворота домуса Годжо, окованные бронзой, были сорваны с петель и валялись во внутреннем дворе. Атриум, еще вчера сиявший чистотой и роскошью, превратился в бойню. Всюду лежали искореженные тела наемников и его собственной домашней гвардии. Мраморный пол скользил от крови. Сатору спрыгнул с коня, даже не дождавшись его полной остановки. Он ворвался в дом, сжимая в руке окровавленный гладиус, готовый разорвать голыми руками любого, кто попадется на пути. Внезапно его взгляд зацепился за фигуру у края имплювия (бассейна). Тонкая белая туника. Распущенные темные волосы. И огромное, расплывающееся пятно крови на спине. Женщина лежала неподвижно, наполовину свесившись в воду. Мир вокруг Сатору рухнул. Звуки битвы, стоны раненых, крики забегающих во двор ликторов — всё исчезло, оглушенное абсолютной, звенящей пустотой. Его легкие сжались. Меч со звоном выпал из ослабевших пальцев. Он опоздал. Его гениальный план, его извращенная игра, его новообретенная любовь — всё было уничтожено его собственной самонадеянностью. Сатору издал глухой, страшный вой, больше похожий на рык раненого зверя, и бросился к телу, падая на колени прямо в кровавую лужу. Он дрожащими руками перевернул женщину на спину. Это была Ливия. Старшая рабыня-служанка Утахиме. На секунду Сатору оцепенел, а затем его захлестнула такая волна ярости и безумной надежды, что он едва не потерял сознание. Не она. Это не она. — Утахиме! — заорал он не своим голосом, вскакивая на ноги. Этот крик потряс стены домуса. — Сугуру!! — Мы здесь, Сатору! Хриплый, сдавленный голос Сугуру донесся сверху, со стороны черной лестницы, ведущей к спальням. Годжо взлетел по мраморным ступеням, перепрыгивая через трупы наемников, которыми был буквально усеян весь пролет. Кровь стекала по ступеням, как водопад. На верхней площадке он увидел их. Сугуру тяжело опирался спиной о стену. Его левое плечо представляло собой жуткое зрелище — кожаная лорика была пробита насквозь, кровь густо заливала левую руку, но в правой он всё еще мертво сжимал свой меч, готовый к бою. А за его спиной стояла Утахиме. Ее белая туника была безнадежно испорчена брызгами чужой крови и ламповым маслом. Грудь тяжело вздымалась. Пальцы побелели от напряжения. Но она была жива. Ни единой царапины. Сатору остановился на последней ступеньке. Его колени подогнулись. Самый могущественный человек в Риме, только что играючи уничтоживший половину Сената, тяжело осел на ступени, закрывая лицо дрожащими, окровавленными руками. — Хвала Юпитеру... — выдохнул он, и его голос сорвался. — Хвала Марсу, Минерве и всем богам Пантеона... Утахиме, увидев, в каком состоянии находится ее обычно невозмутимый, высокомерный муж, отбросила в сторону канделябр, который всё еще сжимала как дубинку. Звон бронзы о мрамор вывел Сатору из оцепенения. Она бросилась к нему, падая на колени рядом на залитые кровью ступени, и обхватила его за шею. — Сатору... — прошептала она, зарываясь лицом в его плечо. — Ты жив... Сенат... — К черту Сенат! К черту Рим! — Сатору вцепился в нее так сильно, словно хотел спрятать внутри себя. Он целовал ее перепачканное кровью лицо, ее волосы, шею, задыхаясь от облегчения. — Я думал, я потерял тебя. Я увидел там, внизу, белую тунику... Боги, Гайя, я чуть не сошел с ума. Он оторвался от нее и перевел безумный, пылающий благодарностью взгляд на гладиатора. Сугуру медленно сполз по стене, прижимая здоровую руку к ране, но на его губах играла уставшая полуулыбка. — Ты сдержал клятву, мой друг, — голос Сатору дрожал от искренней, глубокой признательности, которой он почти никогда не удостаивал смертных. Он протянул руку и крепко сжал здоровое предплечье Сугуру. — Ты удержал эту лестницу. Я перед тобой в неоплатном долгу до конца своих дней. Требуй всё, что хочешь. Мое золото, земли, статус... Сугуру тихо, с хрипотцой рассмеялся, закашлявшись. — Я сделал то, что должен был, Сатору. Но благодари не только меня, — гладиатор кивнул в сторону тяжелого бронзового подсвечника, валяющегося в луже крови. Рядом с ним лежал наемник с проломленным черепом. — Они прорвали мой строй. Один из этих ублюдков прошел мимо моего клинка и бросился на домину с ножом. Я не успевал. Сатору непонимающе нахмурился, его взгляд метнулся от окровавленного канделябра к жене. — Ваша идеальная, прагматичная Гайя, — с неприкрытой гордостью произнес Сугуру, глядя на Утахиме, — схватила эту бронзу и проломила ему череп. Она сама спасла свою жизнь. И мою тоже. Глаза Сатору расширились до предела. Он посмотрел на Утахиме. На ее тонкие, аристократичные руки, которые еще вчера держали только стилос и свитки. На кровь, запекшуюся на ее пальцах. Осознание того, что она сделала, ударило его не слабее, чем страх потери. Его ледяная статуя не просто растаяла в постели. В ней проснулась истинная, дикая волчица Рима. Жена, достойная легата. Внезапно Сатору запрокинул голову и рассмеялся — не безумным смехом убийцы, как в Курии, а оглушительным, торжествующим хохотом человека, который выиграл величайший приз в своей жизни. — Клянусь кровью богов! — он притянул Утахиме к себе, зарываясь пальцами в ее волосы, его глаза сияли восхищением, граничащим с обожествлением. — Ты убила человека?! Моя Гайя убила наемника Дзенина?! Да я должен воздвигнуть тебе храм прямо на Форуме! Ты — лучшее, что когда-либо случалось с родом Годжо! Он целовал ее так неистово, словно они были одни во вселенной, полностью игнорируя горы трупов вокруг. Рабы трудились всю ночь до самого рассвета. Изувеченные тела наемников были вывезены за пределы городских стен и сброшены в зловонные ямы Эсквилина, мозаичные полы атриума оттерты горячей водой с уксусом до первозданного блеска, а выбитые дубовые ворота временно заменены тяжелыми деревянными щитами. В воздухе домуса Годжо больше не пахло железом и смертью — их сменили густые, терпкие ароматы курящейся мирры, сосновой смолы и кипяченого вина. В просторном, залитом утренним светом таблинуме царила непривычная, почти домашняя тишина, прерываемая лишь негромким звоном бронзовых медицинских инструментов. Утахиме сидела на краю низкого мраморного стола, превращенного в импровизированную кушетку. Перед ней, обнаженный по пояс, сидел Сугуру. Рана гладиатора оказалась глубокой: копье наемника пробило лорику и распороло дельтовидную мышцу, едва не задев кость. Утахиме, облаченная в простую льняную тунику без украшений, с тщательно заколотыми наверх волосами, действовала с сосредоточенностью истинной римской матроны, заботящейся о своих людях. Ее тонкие, бледные пальцы, еще вчера сжимавшие окровавленный канделябр, теперь осторожно и методично промывали края рваной раны губкой, смоченной в смеси крепкого вина и яблочного уксуса. Сугуру сидел неподвижно, как высеченная из темного базальта статуя. Ни один мускул на его лице не дрогнул от обжигающей боли, когда едкая жидкость касалась обнаженного мяса. Единственным признаком того, что он вообще чувствует ее прикосновения, было то, как тяжело и мерно вздымалась его широкая, покрытая старыми шрамами грудь, когда пальцы Утахиме случайно скользили по его здоровой коже. В нескольких шагах от них, вальяжно раскинувшись на широком лектусе с резными спинками, возлежал Сатору. На легате был легкий домашний синтезис из белоснежного шелка, резко контрастирующий с той кровавой бойней, которую он устроил в храме Конкордии менее суток назад. В одной руке он держал надкушенное яблоко, в другой — серебряный кубок с неразбавленным фалернским. Он не отрывал взгляда от жены и своего телохранителя. Эта картина — Утахиме, склонившаяся над обнаженным Сугуру, ее нежная забота о мужчине, с которым она делила ложе по его же, Сатору, приказу — не вызывала в патриции ни капли ревности. Напротив, она питала его чудовищное эго. Он смотрел на них как на два своих величайших сокровища, как на идеально выкованные клинки, которые доказали свою остроту в бою. — Курия парализована, — задумчиво произнес Сатору, нарушая тишину. Он откусил яблоко с громким хрустом, прожевал и запил вином. — Они все еще дрожат, как мокрые псы. Сегодня утром на рассвете городская префектура конфисковала всё имущество рода Дзенинов до последнего сестерция. Старик сейчас гниет на нижнем ярусе Мамертинской тюрьмы, умоляя охранников о глотке воды, и ждет, когда за ним придет палач с удавкой. Утахиме взяла из небольшой бронзовой чаши густую мазь из меда, тысячелистника и толченой мирры. — Будет немного жечь, — тихо предупредила она Сугуру. Гладиатор лишь едва заметно кивнул, не сводя взгляда с ее сосредоточенного лица. Она начала мягко втирать целебный бальзам в рану. Сатору, наблюдая за тем, как ее пальцы скользят по смуглой коже, удовлетворенно усмехнулся и продолжил свои рассуждения, словно они находились на заседании военного совета: — Большинство тех, кто вчера кричал о моей измене, сегодня с раннего утра оборвали пороги моего дома, присылая дары и умоляя о прощении. Жалкое зрелище. Рим нуждается в твердой руке, Гайя. Этот город расслабился, пока легионы проливали кровь за его пределами. Сатору сел на лектусе, отставляя кубок в сторону, и подался вперед, сцепив длинные пальцы в замок. В его прозрачных, нечеловечески светлых глазах мелькнула холодная, расчетливая искра. — Я никуда не уеду в ближайшее время, — безапелляционно заявил он. — Никаких северных кампаний, никакого подавления бунтов в Галлии. Пусть этим занимаются младшие трибуны. Я остаюсь в Риме. Утахиме на секунду замерла, ее руки с куском чистой льняной ткани зависли в воздухе над плечом Сугуру. Она медленно повернула голову к мужу. — Надолго? — ее голос прозвучал ровно, но внутри всё натянулось струной. Жизнь с Сатору под одной крышей каждый день, без передышек на его военные походы, означала совершенно новый уровень политических и личных игр. — Настолько, насколько потребуется, чтобы выжечь здесь всю гниль, — жестко ответил Сатору. Затем его лицо смягчилось, ледяная маска легата спала, уступив место тому самому мужчине, который прошлой ночью смеялся от восторга, узнав, что его жена проломила череп убийце. Он поднялся с лектуса, подошел к ним вплотную и положил руку на неповрежденное плечо Сугуру, слегка сжав его в знак признательности, но взгляд его был прикован только к Утахиме. — К тому же, — Сатору наклонился ближе, его голос понизился до бархатного, интимного шепота, от которого у Утахиме по спине пробежали мурашки, — мой дом наконец-то перестал быть для меня просто хранилищем золота и скучных отчетов. Зачем мне ехать на край света в поисках острых ощущений, когда самое интересное теперь происходит в моем собственном кубикулуме? Он протянул руку и большим пальцем стер крошечную каплю мази, случайно попавшую на щеку Утахиме. — Нам нужно привести этот дом в порядок, Гайя, — продолжил он, глядя, как она мастерски накладывает тугую льняную повязку на плечо гладиатора. — Укрепить стены, удвоить охрану. И... закрепить наши новые правила. Мы пережили эту ночь. Вы вдвоем защитили то, что принадлежит мне, а я защитил вас. Теперь всё будет иначе. Утахиме завязала аккуратный узел на повязке. Ее руки чуть дрожали — не от усталости, а от осознания того, что этот невозможный, пугающий человек только что заявил свои права не только на ее верность, но и на всю ее сущность, включая ее связь с Сугуру. — Рана чистая. Воспаления быть не должно, если ты не будешь тренироваться с мечом хотя бы десять дней, — строго сказала она гладиатору, пытаясь вернуть разговор в прагматичное русло и спрятать свое смущение под маской лекаря. Сугуру медленно поднялся. Он возвышался над ней, могучий и спокойный, как скала, пережившая шторм. — Как прикажете, домина, — его голос звучал покорно, но в глазах горело то самое темное пламя, которое принадлежало только ей. Он перевел взгляд на Сатору. — Враги всё еще могут попытаться нанять убийц из числа плебса, господин. Я расставлю доверенных людей из лудуса по периметру холма. — Сделай это, — кивнул Сатору, обхватывая Утахиме за талию и властно притягивая ее спиной к своей груди, прямо на глазах у Сугуру. — И отдохни, старый друг. Ты заслужил. Потому что когда твое плечо заживет... у нас всех будет очень много работы. Как в Сенате, так и за закрытыми дверями. Утахиме прикрыла глаза, чувствуя тяжесть рук мужа на своей талии и тяжелый, обжигающий взгляд любовника, стоящего напротив. Римский триллер, начавшийся с жестокой политической интриги и страха, перековался в нечто монолитное, кровавое и неразрывно связанное. Они выжили, чтобы стать самой опасной силой на Палатинском холме. И Сатору Годжо явно не собирался останавливаться на достигнутом.