Ubi tu Gaius, ego Gaia

Две недели, последовавшие за кровавой ночью и разгромом заговора Дзенина, превратили Рим в город, затаивший дыхание, замерший в животном, оцепенелом ужасе. Сатору Годжо развернул беспрецедентную по своим масштабам политическую чистку, которая по своей жестокости и расчетливости превзошла даже проскрипции прежних диктаторов. Каждый день легат проводил в Курии или в судебных базиликах на Форуме, безжалостно выкорчевывая любые, даже самые слабые ростки недовольства. Имущество предателей, огромные латифундии, рабы и золото конфисковывались в пользу Республики. Имена патрициев, чьи предки строили этот город, безжалостно вычеркивались из списков, их статуи сбрасывались с пьедесталов, а сами они отправлялись в холодное изгнание или на залитую кровью плаху. Сатору плел виртуозные интриги, угрожал, подкупал и уничтожал, железной, несгибаемой хваткой удерживая абсолютную власть над величайшей империей мира. Но эта колоссальная власть, требующая постоянного напряжения ума и воли, брала свою цену. В этот вечер в просторном, затененном кубикулуме на Палатине горели лишь несколько масляных ламп, отбрасывая на расписанные фресками стены длинные, дрожащие тени. В комнате царила плотная, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь легким шелестом пергамента. Утахиме сидела у туалетного столика. Ванна с благовониями смыла с нее дневную усталость, и теперь она, облаченная в тончайшую льняную тунику, медленно расчесывала влажные темные волосы. На мраморной столешнице перед ней лежал полуразвернутый свиток со стихами Катулла. Она уже привыкла к этому новому, пугающему ритму их жизни. Сугуру, чья рана на плече почти полностью затянулась, оставив лишь багровый рубец, неподвижно стоял у окна. Он вновь обрел свою пугающую, монументальную неподвижность, охраняя покой своей госпожи. Утахиме отложила гребень из слоновой кости, ее пальцы скользнули по краям папируса. — Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior, — тихо, с идеальным римским произношением прочитала она вслух. Ее голос дрогнул в тишине спальни, отражаясь от стен. Сугуру медленно повернул голову. В его темных глазах отразилось пламя масляных светильников. Он не был просто бездумной машиной для убийств, долгие годы в доме Годжо научили его многому. — «Я ненавижу и люблю», — глубоким, ровным голосом повторил гладиатор. — «Зачем я это делаю, возможно, спросишь ты. Не знаю, но чувствую, что это совершается, и я в мучениях». Строки Катулла. Не самое легкое чтение для завершения дня, Гайя. Утахиме горько, едва заметно усмехнулась, опустив взгляд на свои сцепленные на коленях руки. — Потому что эти строки пугающе точно описывают то, во что превратилась моя жизнь, Сугуру. Ненавижу жестокость Сатору, его жажду крови, то, как он ломает людей и перекраивает законы богов под свои прихоти. Ненавижу то, в какую извращенную игру он нас втянул... — Она замолчала на секунду, тяжело сглотнув. — Но я люблю то, кем я становлюсь рядом с ним. И рядом с тобой. Эта свобода, эта власть... она опьяняет. Я ненавижу себя за то, что мне нравится эта золотая клетка. Я действительно в мучениях. Гладиатор сделал бесшумный шаг вперед, покидая свою тень. — Мучения — удел тех, кто сопротивляется своей природе, домина, — мягко произнес он, и в его голосе зазвучала та самая гипнотическая, обволакивающая нежность. — Вы были созданы не для того, чтобы быть бледной тенью в пустом домусе. Вы волчица. Сатору лишь открыл клетку, а стихи... стихи оставьте слабым поэтам. Ваша реальность теперь осязаема и полна крови. Он не успел сказать больше. Тяжелая дубовая дверь кубикулума скрипнула, и пространство комнаты мгновенно сжалось, заполненное подавляющей аурой вошедшего. Сатору Годжо вернулся. Легат был выжат досуха. Его глаза, обычно искрящиеся насмешливой, дьявольской энергией, казались потухшими, а под ними залегли резкие, темные тени, подчеркивающие резкие черты лица. Он пах сургучом, пылью, дешевыми благовониями кулуаров и глубоко въевшимся запахом чужого, животного страха. Не проронив ни слова, Сатору сорвал с плеч тяжелую сенаторскую тогу с широкой пурпурной каймой — символ его абсолютной власти над половиной мира — и небрежно швырнул ее на мозаичный пол, словно грязную тряпку. — Боги, как же я от них устал, — глухо, с хрипотцой выдохнул он, тяжело опускаясь на край огромного супружеского ложа. Он с силой потер виски длинными, тонкими пальцами, откидывая голову назад. — Они скулят, как побитые псы. Ни капли достоинства. Старые дураки падают мне в ноги, целуют край моей туники, умоляя сохранить им их никчемные жизни, предлагая взамен своих дочерей, виноградники и галеры. Меня физически тошнит от этого проклятого города и его лицемерия. Утахиме молча отложила свиток Катулла. Она подошла к мраморному столику, налила в серебряный кубок густого вина, щедро разбавив его прохладной водой, и протянула мужу. Сатору принял кубок, его пальцы вскользь, почти бессознательно, коснулись ее руки, ища якорь в этой буре. Он сделал долгий, жадный глоток и со стуком поставил тяжелое серебро на тумбу. Его взгляд, тяжелый и затуманенный усталостью, скользнул по ее тонкой льняной тунике, под которой угадывались мягкие, манящие изгибы тела. Затем эти пугающе ясные глаза медленно, не моргая, перешли на гладиатора. — В моей голове словно без остановки бьет кузнечный молот, — Сатору откинулся на груду подушек, даже не пытаясь снять нижнюю тунику. Он раскинул руки в стороны, всем своим видом демонстрируя абсолютное физическое истощение человека, который весь день держал на своих плечах небесный свод. — Мое тело гудит от напряжения. Мне нужна разрядка, Гайя. Мне нужно выжечь из памяти эти ублюдочные, искаженные страхом лица сенаторов хотя бы до рассвета. Но, клянусь всеми молниями Юпитера, у меня сегодня нет сил даже на то, чтобы развязать шнуровку на твоей одежде. Его глаза в полумраке блеснули темным, до боли знакомым огнем. Это была не просьба о покое. Он повернул голову к Сугуру. — Подойди, — лениво, но тоном, не терпящим даже секундного промедления, приказал Сатору. Сугуру бесшумно приблизился к ложу. Его движения снова стали плавными и хищными, как у огромного степного кота. — Подготовь ее, — голос патриция стал тише, глубже, приобретая те самые низкие, вибрирующие ноты, от которых у Утахиме всегда замирало сердце, а по позвоночнику бежала горячая дрожь. — Разогрей мою жену. Разожги в ней пламя, чтобы, когда я в нее войду, мне не пришлось тратить ни единой капли энергии на прелюдию. И Сугуру... — Сатору чуть прищурился, его губы тронула слабая, извращенная полуулыбка, полная садистского предвкушения. — В этот раз только руки. Используй масло. Я хочу видеть, как твои пальцы делают то, на что у меня сегодня нет сил. Утахиме тихо сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту. Ее щеки мгновенно вспыхнули жаром. Несмотря на то, что подобное происходило уже не в первый раз, присутствие Сатору, его откровенные, властные приказы и его открытый, жадный взгляд всегда заставляли ее кровь кипеть от гремучей, разрушительной смеси стыда, римской гордости и невероятного, подавляющего волю возбуждения. Она послушно легла на матрас, вытягиваясь вдоль края ложа, оказавшись в эпицентре этого безумия. Между мужем, распластавшимся на подушках с глазами голодного божества, и могучим гладиатором, который с благоговением опустился перед ней на колени. Сугуру взял с подноса стеклянный флакон с маслом сладкого миндаля. Его лицо оставалось маской стоического спокойствия, но глаза потемнели, став почти черными, впитывая каждую деталь ее дрожащего тела в тусклом свете масляных ламп. Он вылил немного густого масла на свои широкие, мозолистые ладони и растер его, согревая, прежде чем прикоснуться к ее коже. Его руки легли на ее бедра, одним плавным движением задрав край льняной туники до самой талии, обнажая бледную, чувствительную кожу. Утахиме судорожно выдохнула, вцепившись пальцами в простыни, когда горячие, невероятно сильные пальцы начали медленно, методично разминать ее мышцы. Сугуру не торопился. Он выполнял приказ патрона с ювелирной точностью и абсолютной преданностью, но в каждом его движении, в каждом нажиме сквозило собственное, глубокое, граничащее с религией восхищение этой женщиной. Его большие масляные ладони скользили по ее ногам, оставляя блестящий след. Контраст между его шрамами от мечей руками и ее аристократичной хрупкостью был гипнотически завораживающим. Сатору наблюдал за этим зрелищем, не отрываясь. Он не сводил с них своих глаз. Легат приподнялся на локтях, тяжело дыша, его грудь под тонким льном мерно и глубоко вздымалась. Визуальная картина того, как другой мужчина, смертоносный воин, убивавший по его приказу, с таким священным трепетом ласкает его собственную жену, действовала на патриция как сильнейший, неразбавленный афродизиак. Это зрелище начало стремительно вымывать из его сознания грязь сенатских интриг, кровь предателей и политическую паранойю. Напряжение внизу живота Сатору нарастало, становясь почти болезненным. Он лениво, словно нехотя, опустил правую руку на свои бедра. Прямо поверх тонкой ткани своей туники он начал медленно, рассеянно поглаживать собственную, уже заметно затвердевшую и пульсирующую плоть. В его движениях не было спешки лишь тяжелая, тягучая потребность в стимуляции, в то время как основную, кропотливую работу с телом его жены за него выполнял покорный гладиатор. — Выше, — хрипло, с придыханием скомандовал Сатору, не прекращая своих ленивых, манящих движений рукой. Его зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. — Я хочу видеть, как она дрожит от тебя. Пальцы Сугуру повиновались незамедлительно. Масляные ладони гладиатора заскользили по внутренней стороне бедер Утахиме, подбираясь всё ближе к самому сокровенному, обжигающему центру. Он дразнил ее, очерчивая контуры ее естества, скользя по самому краю, но намеренно не вторгаясь внутрь, заставляя ее тело изнывать, плавиться от невыносимого нетерпения. Утахиме выгнулась дугой, ее поясница оторвалась от кровати. Она перевела затуманенный, молящий о пощаде взгляд на мужа. Сатору лежал в нескольких футах от нее. Он смотрел прямо на нее, ловя каждую эмоцию на ее искаженном страстью лице, пока его рука ритмично, с сильным, уверенным нажимом двигалась на его паху, успокаивая его собственного внутреннего зверя, которого он безжалостно сдерживал до нужного, идеального момента. — Да, Гайя... смотри на меня, — прошептал Сатору, заметив ее взгляд. Он чуть ускорил движение руки, его челюсти сжались до скрежета зубов. — Смотри на своего мужа, пока он... Слова Сатору прервались тяжелым, прерывистым выдохом, потому что именно в этот момент Сугуру нашел ту самую скрытую, пульсирующую точку. Гладиатор щедро смазал два пальца маслом и, невероятно мягко раздвинув ее влажные, набухшие складки, большим пальцем начал медленно, уверенными круговыми движениями массировать ее жемчужину. Утахиме пронзительно вскрикнула, запрокидывая голову назад. Ее бедра непроизвольно подались навстречу его руке, ища большего давления, требуя разрядки. Сугуру действовал только пальцами, как и было приказано Сатору. В этом искусственном ограничении крылась особая, жестокая и утонченная сладость. Не имея возможности использовать губы или влажный язык, он вложил всё свое колоссальное мастерство в чувствительность своих подушечек. Средний и указательный пальцы плавно, миллиметр за миллиметром, с дразнящей медлительностью скользили внутри ее узкого лона. Она была уже невероятно горячей, пульсирующей и истекающей влагой. Сугуру начал медленно двигать пальцами внутри, растягивая ее, изучая каждый изгиб ее стенок, пока его большой палец продолжал безжалостно, ритмично ласкать ее снаружи, доводя нервные окончания до состояния абсолютного исступления. — Боги... Сугуру... — сдавленно заскулила Утахиме, полностью теряя связь с реальностью. Ее дыхание стало рваным, прерывистым. Она металась на пурпурных подушках, не в силах выносить это тягучее, медленное наслаждение, которое балансировало на грани пытки. Влажные, непристойные хлюпающие звуки от глубоких движений пальцев гладиатора заполняли густую тишину комнаты, эхом отдаваясь в напряженном, пылающем сознании Сатору. Легат наблюдал за тем, как ее аристократичное лицо искажается от экстаза, как яркий, лихорадочный румянец заливает ее грудь и шею. Его собственная рука под туникой двигалась всё быстрее, жестче. Лень постепенно уступала место первобытному, хищному инстинкту, но он всё еще заставлял себя лежать на месте, упиваясь этим спектаклем власти и подчинения. Он впитывал чужую страсть, позволяя Сугуру делать за него самую кропотливую, требующую безграничного терпения и нежности работу. Сугуру не смотрел на Сатору. Его внимание было полностью, безраздельно приковано к лицу Утахиме. Он читал ее физиологические реакции как раскрытую книгу, ускоряя темп пальцев ровно в те моменты, когда ее стоны становились выше, когда ее ногти впивались в простыни. Он нажал подушечками на переднюю стенку внутри нее, умело массируя и растягивая, готовя ее узкое лоно к агрессивному, беспощадному напору Сатору. — Она почти готова, доминус, — низким, хриплым от собственного сдерживаемого возбуждения голосом произнес гладиатор, не прекращая своих влажных, глубоких и уверенных толчков пальцами. Вены на его шее вздулись. — Она плавится в моих руках. Сатору издал глухой, звериный рык, разорвавший тишину спальни. Он резко убрал руку со своего паха, одним слитным, мощным рывком садясь на кровати. Усталость, сковывавшая его тело еще полчаса назад, была полностью выжжена этим грандиозным зрелищем. В его жилах снова кипела раскаленная магма, требующая выхода. — Хватит, — приказал Сатору, и его голос лязгнул непререкаемой сталью. — Достаточно. Отойди, Сугуру. Он начал стягивать с себя тунику, не сводя пылающего взгляда с жены, чье тело всё еще содрогалось в преддверии оргазма, до которого гладиатор намеренно не дал ей дойти, оставляя финальный аккорд своему господину. Сугуру повиновался мгновенно. Его пальцы, блестящие от масла и ее собственных соков, медленно, с мучительной неохотой покинули горячее, пульсирующее лоно Утахиме. Потеря этого глубокого, выверенного давления отозвалась в ее теле пронзительной, почти болезненной пустотой. Она судорожно всхлипнула, инстинктивно сжав бедра, словно пытаясь удержать ускользающее наслаждение, и вслепую потянулась вперед, нуждаясь хоть в какой-то опоре. Этой опорой стал Сатору. Он избавился от туники одним резким рывком, отбросив тонкий лен куда-то в темноту спальни. В следующее мгновение его сильные, жесткие руки обхватили Утахиме за талию. Он с силой, не терпящей сопротивления, рванул ее на себя, втаскивая на середину скомканных пурпурных покрывал, прямо к своей широкой, пышущей жаром груди. Его рот обрушился на ее губы. Это не было нежным поцелуем, это было абсолютное, собственническое поглощение. Сатору сминал ее губы, властно проникая языком вглубь, слизывая с нее стоны и делясь собственным рваным, тяжелым дыханием. Утахиме, доведенная гладиатором до грани безумия, ответила с отчаянной, почти животной жадностью. Ее пальцы впились в его плечи. Сатору оторвался от ее губ лишь на дюйм, тяжело дыша. Его глаза, потемневшие от желания, гипнотически смотрели в ее затуманенное лицо. Не прерывая зрительного контакта, он перехватил ее маленькую, дрожащую ладонь. Его хватка на ее запястье была стальной. Сатору потянул ее руку вниз, скользя по своему плоскому, твердому животу, покрытому испариной, и с силой прижал ее раскрытую ладонь к собственному, болезненно пульсирующему возбуждению. Плоть легата была раскаленной, твердой как камень и подрагивала от малейшего прикосновения. Утахиме судорожно выдохнула, когда он заставил ее пальцы сомкнуться вокруг него. — Почувствуй, Гайя, — прорычал Сатору низко, вибрирующе, прямо ей в приоткрытые губы. Его большая рука накрыла ее кисть, направляя, заставляя ее двигаться вверх и вниз в жестком, нетерпеливом ритме. — Почувствуй, до чего вы оба меня довели. Я сгорал, глядя на то, как ты извиваешься под его руками. Утахиме пыталась сосредоточиться, чтобы угодить мужу, ее тонкие пальцы скользили по его напряженной плоти, но ее собственное тело, оставленное на самом краю пропасти, сводило ее с ума. Она скулила, выгибая спину, неосознанно потираясь бедрами о шелк простыней в поисках хоть какого-то трения. Ей было мало просто касаться его, ее нутро горело, требуя, чтобы он заполнил пустоту, которую так мастерски открыл в ней Сугуру. Сатору это прекрасно видел. И, как всегда, долгое ожидание не было в его правилах. Ему быстро наскучила эта игра с руками. Его терпение, и без того истонченное долгим днем в Сенате и наблюдением за ласками гладиатора, лопнуло. Он отпустил ее руку. Сатору перекатился на спину, увлекая ее за собой. Одним мощным, невероятно легким для него движением он подхватил Утахиме за бедра и усадил прямо на себя, заставив ее оседлать его живот. Она охнула от неожиданности, оказавшись сверху. Ее растрепанные волосы упали на лицо, скрывая растерянность. Сатору лежал под ней, раскинув руки по подушкам, как языческий бог, принимающий подношение. На его губах играла та самая порочная, дьявольская улыбка, от которой у всего Рима стыла кровь в жилах, но сейчас она была полна темного, извращенного обожания. Его сильные ладони легли на ее обнаженные бедра, большие пальцы мазнули по влажным, блестящим от масла складкам, заставляя Утахиме снова судорожно вздрогнуть. — Я сегодня слишком устал, чтобы завоевывать тебя, моя идеальная жена, — промурлыкал он, чуть приподнимая бедра навстречу ей. Твердая головка его плоти скользнула по ее влажному входу, дразня, но не проникая внутрь. — Ты горишь. Он отлично тебя подготовил. Так возьми то, чего ты так отчаянно хочешь. Двигайся, Гайя. Сама. Покажи мне, как сильно ты во мне нуждаешься. Слова мужа ударили по нервам, как разряд молнии. Он отдавал ей контроль, заставляя саму насаживать себя на его плоть. Утахиме оперлась дрожащими ладонями о его горячую грудь. Она чуть приподнялась на коленях, выравнивая дыхание, и медленно, с замиранием сердца, начала опускаться. Подготовленная Сугуру, она была невероятно раскрытой и податливой. Сатору входил в нее плавно, дюйм за дюймом, и это ощущение полноты заставило ее запрокинуть голову и издать долгий, протяжный стон наслаждения. Она забрала его целиком, до самого основания, чувствуя, как он заполняет ее до краев. Где-то на краю ее затуманенного похотью сознания раздался тихий, почти неразличимый шорох. Сугуру, поняв, что предварительные ласки окончены и хозяин перешел к самому акту, начал бесшумно подниматься с колен. Как истинный тень-телохранитель, он знал свое место. Свою задачу он выполнил, разжег в госпоже пламя и теперь должен был раствориться в темноте коридора, оставив патрициев наедине с их страстью. Он же развернулся к массивным дубовым дверям, опуская голову, чтобы не смотреть на сплетенные на кровати тела. — Куда ты собрался, Сугуру? Голос Сатору хриплый, напряженный, но разрезающий тишину как лезвие гладиуса остановил гладиатора в двух шагах от выхода. Утахиме замерла, так и не начав двигаться. Она испуганно распахнула глаза, глядя на мужа сверху вниз. Сатору, не отрывая рук от бедер жены, чуть повернул голову в сторону застывшего воина. Его глаза в полумраке блестели опасным, сумасшедшим азартом. — Я не давал тебе приказа уходить, — протянул Сатору, и в его тоне сплелись властность легата и садистское удовольствие манипулятора. — Ты разжег этот костер. Ты довел ее до этой грани. Неужели ты не хочешь посмотреть, как она сгорит? Сугуру медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулся обратно к супружескому ложу. Его темные глаза встретились с широко распахнутыми, испуганными глазами Утахиме. — Останься, — приказал Сатору, его пальцы жестко впились в бедра жены, понуждая ее начать движение. — Стой там и смотри, Сугуру. Смотри, как моя жена забирает меня в себя. Утахиме задохнулась. Осознание того, что Сатору заставляет ее любовника, мужчину, который только что с таким благоговением доводил ее до исступления, стоять и смотреть, как она скачет на собственном муже, обрушилось на нее чудовищной, парализующей волной стыда. Но вместе с этим стыдом внизу живота вспыхнул такой яркий, грязный и запретный пожар, что у нее потемнело в глазах. — Ну же, Гайя, — прорычал Сатору, с силой направляя ее бедра вниз, заставляя сделать первый глубокий толчок. — Не разочаровывай нас... Утахиме сдавленно выдохнула, когда Сатору, придерживая ее за бедра, заставил ее опуститься до самого конца. Ощущение его абсолютной, пульсирующей полноты внутри, помноженное на тяжелый, немигающий взгляд гладиатора, стоявшего всего в нескольких шагах, ударило ей в голову крепче неразбавленного вина. Сатору убрал руки с ее талии. Он вальяжно откинулся на подушки, заложив обе ладони за голову, и медленно, с наслаждением закрыл глаза. На его лице застыла маска абсолютного, порочного блаженства. Он больше не держал ее, не направлял, отдавая инициативу в ее неопытные руки, но при этом его власть в комнате ощущалась острее, чем когда-либо. — Двигайся, Гайя, — его голос звучал низко, вибрируя в тишине спальни. Он не открывал глаз, полностью отдавшись физическим ощущениям. — Поднимайся медленно... до самого края. А теперь вниз. Утахиме послушно приподнялась, опираясь дрожащими руками о его твердую грудь. Мышцы ее лона плотно обхватывали его плоть, и это скольжение вызывало у нее самой судорожный, сладкий стон. Она снова опустилась, принимая его в себя. — Глубже, — тут же скомандовал Сатору, его челюсти напряглись. — Не халтурь. Выгни спину. Я хочу чувствовать каждый дюйм. Она выгнулась, послушно подчиняясь его голосу. Краска жгучего стыда заливала ее лицо и шею. Она, гордая дочь патриция, скакала на собственном муже, извиваясь по его указке, пока ее любовник стоял рядом и смотрел. Это было немыслимо, грязно и... невыносимо возбуждающе. Мысль о том, что Сугуру видит ее такой обнаженной, покорной, истекающей соками и полностью отданной во власть Сатору, разжигала внутри нее настоящий пожар. — Да... вот так. Чуть быстрее, — хрипло выдохнул Сатору, всё еще не открывая глаз. Его грудная клетка ходила ходуном под ее ладонями. Утахиме старалась изо всех сил. Она ускорила темп, пытаясь поймать ритм, который удовлетворил бы мужа и ее. Но тело, не привыкшее к подобным физическим нагрузкам и уже измотанное предыдущими ласками, начало быстро сдавать. Мышцы бедер задрожали, наливаясь свинцовой тяжестью и огнем. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые всхлипы. Она попыталась сделать еще один глубокий толчок, но силы покинули ее, и она бессильно осела на него, тяжело дыша, не в состоянии продолжать заданный темп. Сатору недовольно цокнул языком. Его светлые, пугающе ясные глаза резко открылись. Он убрал руки из-под головы и в одно мгновение перехватил инициативу. Его широкие, жесткие ладони мертвой хваткой легли на ее бедра, пальцы собственнически впились в нежную кожу, оставляя багровые следы. — Слишком быстро выдыхаешься, любовь моя, — усмехнулся он. — Позволь мне помочь. Не давая ей опомниться, Сатору начал сам задавать ритм. Он с силой тянул ее бедра вниз, одновременно мощно толкаясь тазом ей навстречу. Темп мгновенно стал диким, агрессивным и требовательным. Утахиме вскрикнула, но в этом звуке потонуло не только удовольствие. Она судорожно зашипела сквозь стиснутые зубы от резкого напора и мелкой, режущей боли, когда его жесткое трение стало слишком грубым для ее чувствительного тела. Ее запрокинутая голова моталась из стороны в сторону, а руки судорожно цеплялись за его плечи. Это была уже не ее игра, Сатору снова взял всё под свой абсолютный контроль, вбиваясь в нее с безжалостной яростью. За пределами этого безумного сплетения тел, у изножья кровати, застыл Сугуру. Бывший рудиарий, человек, который на арене принимал решения за доли секунды и никогда не знал сомнений, сейчас был парализован. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты до побелевших костяшек. Гладиатор просто не знал, что ему делать, отвернуться было бы нарушением приказа, а смотреть было изощренной пыткой. Сатору, даже находясь на пике животной страсти, не терял контроля над происходящим вокруг. Его хищный взгляд метнулся поверх плеча Утахиме и остановился на напряженной фигуре телохранителя. Губы легата изогнулись в порочной, дьявольской усмешке. — Что ты стоишь там, как изваяние, Сугуру? — прорычал Сатору, не сбавляя бешеного темпа. — Подойди сюда. Трогай мою жену. Мы оба прекрасно знаем, как сильно ей нравятся твои прикосновения. Сугуру шагнул вперед, оказавшись вплотную к краю ложа. Его большие, блестящие от масла руки потянулись к Утахиме, мягко ложась на ее напряженную талию и спину. Контраст был поистине дьявольским, снизу Сатору безжалостно, в рваном ритме вбивался в нее, а сверху руки Сугуру дарили ей мучительную, обволакивающую нежность, поглаживая каждый изгиб. Но, находясь так близко, гладиатор физически почувствовал, как Утахиме вздрагивает и тихо шипит от каждого удара мужа. Ее тело пока не успевало за этой животной агрессией. Пальцы Сугуру замерли на ее лопатках. Вбитая в подкорку дисциплина раба дала трещину перед лицом инстинкта защитника. — Доминус... — низкий, ровный голос гладиатора неожиданно разрезал густую от похоти тишину спальни. — Тебе нужно быть нежнее. Ты берешь ее не как свою законную жену, а как галльский варвар, который грабит захваченную деревню и насилует женщин. Эти слова упали на Сатору как ушат ледяной воды. Патриций, находившийся в секунде от абсолютной эйфории, резко остановился. Весь его любовный пыл мгновенно трансформировался в ледяную, пронизывающую опасность. Он замер внутри Утахиме и поднял на Сугуру взгляд, в котором не было ничего, кроме холодного бешенства. Он смотрел на гладиатора не как на друга или любовника своей жены, а как на врага, посмевшего прервать его триумф. — Подойди ближе, — обманчиво тихим, ядовитым шепотом приказал Сатору. Сугуру, не дрогнув ни единым мускулом, склонился над ложем. Сатору молниеносным движением вскинул руку и железной хваткой вцепился в подбородок телохранителя, притягивая его лицо к себе. — Ты вздумал учить меня, как нужно трахаться? — прошипел Сатору, его голубые глаза метали молнии. — Да я тебя самого сейчас здесь выебу, чтобы ты смог лично оценить мои навыки. Сугуру даже не моргнул. Он смотрел в глаза своему взбешенному патрону со стоическим спокойствием смертника. Он знал, на что идет, Сатору мог прямо сейчас вышвырнуть его за дверь, избить плетьми за такую дерзость. И гладиатор был готов принять любое наказание. Но Сатору, глядя в это абсолютно бесстрашное лицо, внезапно опешил. Гнев в его глазах мигнул, столкнувшись с непоколебимой правотой Сугуру. Спустя мучительно долгую минуту, легат медленно, словно нехотя, разжал пальцы, отпуская подбородок воина. Продолжать двигаться в Утахиме он так и не начал. — Зачем мне что-то менять? — уже спокойнее, но с явным раздражением бросил Сатору, глядя то на Сугуру, то на жену. — Если мне и так нравится? Утахиме никогда не жаловалась. Он перевел пронзительный взгляд на женщину, сидящую на его бедрах. — Неужели ты втайне от меня плачешься своему стражу о том, какой я плохой в постели? Не дав ей ответить, Сатору властным рывком перевернул Утахиме. Не выходя из нее, он оказался сверху, подмяв ее под себя на пурпурные подушки. Он сделал это уже не со злостью, а скорее игриво, но его безмерное эго было явно задето. Утахиме, оказавшись прижатой к ложу, отвернула лицо в сторону, избегая смотреть на обоих мужчин. Ее щеки пылали. — Я ничего ему не рассказывала, Сатору, — тихо, но твердо произнесла она. Сатору перехватил ее лицо двумя пальцами, властно поворачивая обратно и заставляя смотреть себе прямо в глаза, пытаясь найти там подтверждение слов Сугуру. — Тебе не нравится, как я тебя беру? — напрямик спросил он. Утахиме упрямо поджала губы, сохраняя молчание. — Гайя. Я жду ответа, — его голос стал настойчивее, требовательнее. Она судорожно выдохнула, понимая, что пути назад нет. — Это иногда больно… — мягко, почти шепотом призналась она. В глазах Сатору промелькнула тень разочарования и уязвленной гордости, но он мгновенно спрятал ее за маской самоуверенной усмешки. — Вот как? — он прищурился. — А твои крики и звуки, которые ты издавала под моим телом, говорили мне немного обратное. Утахиме на этот раз она не отвела взгляд. Сатору смотрел на нее долгие несколько секунд, переваривая эту горькую правду. Затем он плавно, нехотя покинул ее лоно, лишая ее своей горячей тяжести. Легат приподнялся и по-хозяйски уселся у ног Утахиме, скрестив ноги. Он даже не взглянул на Сугуру, когда бросил следующий приказ. — Показывай. Показывай, что ты там с ней делаешь, пока меня нет. Сугуру, остававшийся всё это время у края кровати, перевел тяжелый взгляд на Утахиме. Несмотря на прямой приказ патрона, он не двигался. — Вы позволите, домина? — негромко, с глубочайшим уважением спросил гладиатор. Сатору раздраженно, недовольно цыкнул языком, закатив глаза. — Ты еще и разрешение у нее спросил. Будто, если бы она отказала, я бы не заставил вас сделать это всё равно. Приступай. Сугуру больше не колебался. Вбитая в подкорку преданность патрону и сжигающая его изнутри страсть наконец-то слились воедино. Он молча шагнул к Утахиме, и его ладони легли на ее тонкую талию с такой невероятной бережностью, словно она была сделана из тончайшего египетского стекла. Его руки скользнули по ее бедрам, мягко, но непреклонно раздвигая их шире. Сугуру устроился между ее колен, намеренно выбирая такой угол, чтобы Сатору, сидящему у изножья, открывался идеальный, ничем не скрытый вид на каждое их будущее движение. Это было унизительно откровенно, но в темных глазах гладиатора, устремленных на Утахиме, читалась лишь глубокая, почти благоговейная преданность. Его плоть, раскаленная и невероятно тяжелая от долгого, мучительного ожидания, коснулась влажного входа Утахиме. Сугуру не стал врываться в нее с разбегу, как это привык делать ее муж. Он навис над ней, опираясь на сильные предплечья, и начал входить. Плавно. Бесконечно долго. Он растягивал этот момент, миллиметр за миллиметром заполняя ее пульсирующее, всё еще саднящее от прежней грубости лоно. Его техника была мучительно медленной, тягучей, пропитанной невероятной, почти религиозной нежностью. Он не бил, не доминировал грубой силой, он обволакивал ее собой, гипнотизировал каждым выверенным микродвижением, инстинктивно находя внутри нее такие скрытые, сладкие глубины, о существовании которых Сатору даже не подозревал. От этого глубокого, идеального скольжения Утахиме судорожно выдохнула. Она выгнулась дугой, отрывая поясницу от пурпурных покрывал, ее побелевшие пальцы мертвой хваткой впились в шелк простыней. Из ее приоткрытых, искусанных губ вырвался долгий, глубокий, переливающийся стон абсолютного, чистого наслаждения. Никакого сдавленного шипения сквозь зубы. Никакой резкой боли или дискомфорта, только тягучая, ослепляющая эйфория. Сатору сидел расслабленно, подперев щеку кулаком. Этот звук истинного, нескрываемого экстаза его собственной жены, который прямо сейчас извлекал из нее другой мужчина, остро резанул ему слух. Это невероятно заводило его извращенный, пресыщенный ум. Он не моргая смотрел, как мощные мышцы на широкой спине Сугуру перекатываются под кожей при каждом медленном, ювелирно точном толчке. Он переводил взгляд на лицо Утахиме, искаженное от сладостной муки, на ее разметавшиеся волосы и пылающие щеки. В этом зрелище был идеальный симбиоз силы и нежности, которого самому Сатору всегда не хватало. Но терпение никогда не было добродетелью Годжо. Сатору смог оставаться лишь пассивным зрителем не более пяти минут. Власть, которую гладиатор сейчас имел над телом его жены, будоражила кровь, и легату стало физически невтерпеж самому попробовать эту новую, неожиданно открывшуюся ему грань доминирования. — Достаточно, — хрипло, с проскользнувшей властной ноткой бросил Сатору. Он протянул руку и жестким, безапелляционным жестом отодвинул Сугуру в сторону за плечо. — Моя очередь. Учитель свободен. Гладиатор, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, с мучительной неохотой покинул влажное лоно женщины. Вены на его шее вздулись от напряжения, но он покорно отстранился, уступая законное место хозяину, оставляя Утахиме с болезненным чувством внезапной пустоты. Сатору мгновенно занял его позицию между ее бедер. На удивление для самого себя, он с головой втянулся в этот процесс. Войдя в нее до самого основания, он замер, а затем попытался в точности повторить тот самый медленный, дразнящий ритм Сугуру. И в исполнении Сатору это моментально превратилось в совершенно новую, изощренную садистскую игру. Из-за этого тягучего, мучительно медленного темпа Утахиме, уже разогретая до предела и жаждущая сильной разрядки, начала извиваться под ним еще сильнее. Она тихо скулила, мотая головой по подушкам, ее бедра непроизвольно дергались навстречу каждому его неспешному движению, умоляя, требуя ускорения. Но Сатору, нависая над ней с потемневшими глазами, непреклонно держал этот издевательски медленный ритм. Он упивался своей абсолютной властью, откровенно наслаждаясь видом ее отчаянной, сводящей с ума нужды. Сатору Годжо, привыкший брать города штурмом, внезапно открыл для себя пьянящую прелесть долгой, изматывающей осады. Он двигался внутри жены с садистской, расчетливой медлительностью, превращая каждый свой выверенный толчок в сладкую пытку. Если раньше его власть заключалась в грубой силе и скорости, подавляющей любое сопротивление, то теперь он держал Утахиме на самом краю пропасти исключительно силой своего терпения. Он чувствовал, как ее лоно, раскаленное и пульсирующее, жадно сжимается вокруг него, умоляя о большем, требуя жесткого трения, к которому она привыкла от него получать. Но Сатору лишь насмешливо оттягивал этот момент. Он навис над ней, опираясь на выпрямленные руки. Светлые волосы растрепались, а на губах играла та самая дьявольская, порочная улыбка человека, который понял, что нашел идеальное оружие против чужой гордости. — Что такое, Гайя? — низко, с вибрирующей издевкой промурлыкал Сатору, плавно и мучительно долго скользя внутри нее. Он намеренно остановился на полпути, задев самую чувствительную точку, и замер, наслаждаясь тем, как ее спина выгнулась от неудовлетворенного желания. — Почему ты так мечешься? Ты же сама дала понять, что я беру тебя как варвар. Вот он я, твой цивилизованный, нежный муж. Я делаю всё в точности так, как показал твой страж. Тебе разве не нравится? Утахиме издала сдавленный, отчаянный всхлип, мотая головой по скомканным пурпурным подушкам. Ее аристократическая выдержка была стерта в пыль. Тело, разогретое ласками Сугуру до температуры плавления, требовало немедленной, грубой разрядки. Каждый этот медленный, дразнящий дюйм сводил ее с ума, перегружая нервные окончания. Она впилась ногтями в жесткие плечи Сатору, пытаясь притянуть его к себе, пытаясь силой насадить себя глубже, но легат был непреклонен. Он играючи удерживал ее бедра на месте своими большими ладонями. — Сатору... пожалуйста... — сорванным, умоляющим шепотом выдохнула она, теряя последние крохи римского достоинства. Ее глаза, блестящие от слез невыносимого возбуждения, лихорадочно смотрели на него. — Быстрее... умоляю тебя, Сатору... Эти слова были для него слаще любого триумфа на Форуме. Идеальная, ледяная дочь рода Иори, которая всегда смотрела на него с покорным презрением, теперь скулила под ним, извивалась, как храмовая блудница, и умоляла его взять ее жестче. — Умоляешь? Какая прелесть, — Сатору издал тихий, хриплый смешок, от которого вибрация прошла по всему его телу и передалась ей. Он чуть подался вперед, так, чтобы его губы почти касались ее уха. — А еще пять минут назад ты кричала под другим мужчиной. Скажи мне, Гайя, чей член ты сейчас хочешь больше? Кого ты просишь ускориться легата или гладиатора? Это была жестокая, грязная словесная игра, направленная на то, чтобы окончательно сломать ее психологические барьеры. Утахиме всхлипнула, ее бедра судорожно, неконтролируемо дернулись навстречу ему. — Тебя... только тебя... — задыхаясь от переизбытка чувств и стыда, простонала она, цепляясь за него, как утопающий за обломок мачты. — Возьми меня... не мучай... Сатору шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Ее отчаянная, откровенная нужда, ее признание своего поражения ударили ему в голову. Он смотрел в ее потемневшие глаза и упивался этой новой, абсолютной властью. Он владел не только ее телом. Он владел ее разумом, ее желаниями, ее стыдом. — Как прикажет моя покорная жена, — хищно оскалился легат. Его глаза вспыхнули инфернальным огнем. Игры в медлительность закончились. Первобытный инстинкт римского завоевателя окончательно взял верх над садистским любопытством. С глухим, гортанным рыком Сатору отпустил ее бедра, перехватил Утахиме за талию, с силой вжимая в матрас, и сорвался в свой привычный, разрушительный темп. Он начал вбиваться в нее с яростной, бескомпромиссной силой, обрушивая на нее всю ту дикую энергию, которую так долго сдерживал. И в этот раз Утахиме ответила ему не болезненным шипением, а пронзительным, срывающимся криком абсолютного, животного наслаждения, полностью растворяясь в его грубой, всепоглощающей власти. Сугуру попытался отступить, его роль в этом уроке была окончена, а наблюдать за страстью супругов стало физически невыносимо, измученный собственным возбуждением гладиатор находился на абсолютном пределе. — Снова хочешь сбежать, Сугуру? — голос Сатору — хриплый, напряженный, разрезающий тишину как лезвие, остановил его на полпути. — Я не давал тебе приказа уходить. Сатору, не сбавляя бешеного темпа, чуть ослабил хватку на теле жены. — Останься, — приказал патриций. — Подойди сюда. Трогай ее. Доставляй ей удовольствие, пока я ее беру. Сугуру вернулся к ложу. Его руки, дрожащие от невыносимого напряжения, легли на грудь Утахиме, сминая и лаская ее в такт жестким ударам мужа. Сатору многозначительно скользнул взглядом от лица гладиатора вниз, к его пульсирующему, обнаженному возбуждению. — Твой страж страдает, Гайя, — прохрипел легат, толкаясь в нее особенно глубоко. — Он так старается для тебя. Разве справедливо заставлять его терпеть эту агонию? В глазах Сатору читался безмолвный, но абсолютно ясный приказ. Он не просто разрешал он, требовал, чтобы она вмешалась. Это был следующий уровень его извращенного спектакля, он хотел чувствовать, как его жена отдается ему, пока ее собственные руки дарят разрядку другому мужчине прямо на его глазах. Разум Утахиме, расплавленный в этом горниле порока, больше не сопротивлялся. Дрожа, тяжело дыша, она медленно оторвала одну руку от простыней. Не сводя затуманенного взгляда с измученного лица гладиатора, она потянулась вбок и обхватила его обнаженную, пульсирующую плоть. Когда ее маленькая, мягкая ладонь обхватила его, Сугуру издал глухой, звериный рык. Его голова запрокинулась назад, а могучие плечи содрогнулись. Это прикосновение было подобно удару молнии. Для него ощутить тепло ее руки в такой момент было невыносимо, мучительно сладко. Этого было ничтожно мало, его изголодавшееся тело кричало о том, чтобы поменяться местами с патрицием, чтобы самому снова заполнить ее, слиться с ней воедино, утонуть в ее податливом жаре. Но даже эти неумелые, сбивчивые движения ее пальцев, скользящих вверх и вниз, стали для него абсолютным, ослепляющим откровением. Он будто стоял на коленях перед алтарем чужого порока, принимая эти крохи наслаждения как высшую награду Сатору, увидев, как рука его жены ласкает другого мужчину, пока она сама кричит под ним, окончательно потерял связь с реальностью. — Да... — прорычал легат. — Возьми его. Заставь его дрожать. Сатору задал совершенно дикий темп. Каждый его толчок сотрясал тяжелое деревянное ложе, заставляя Утахиме с криком выгибаться дугой. Ее разум окончательно померк. Она оказалась в эпицентре разрушительного урагана. Снизу ее прошивало насквозь жестокое, безжалостное трение плоти мужа. Сверху свободная рука Сугуру, не в силах оторваться от нее, отчаянно ласкала ее грудь, сминая соски, пока ее собственная рука судорожно, в такт движениям Сатору, сжимала пульсирующий орган гладиатора. Этот тройной, невыносимый сенсорный перегруз сломал последние барьеры. Мышцы внутри Утахиме сжались в тугой узел. Она пронзительно закричала, запрокидывая голову, и сокрушительный оргазм обрушился на нее. Ее рука, сжимавшая Сугуру, дернулась, доводя гладиатора до самой грани безумия. Пульсация ее лона стала для Сатору последней каплей. Издав торжествующий рык, патриций тяжело излился в самое ее нутро. Он рухнул на подушки, тяжело дыша. Но для Сугуру всё только достигало апогея. Вид кончающей Утахиме сорвал с него последние печати. Гладиатор открыл безумные, потемневшие глаза. — Доминус... — выдохнул он, сжимая кулаки. — Куда мне можно? Сатору лениво приоткрыл один глаз, на его губах блуждала сытая улыбка. — На нее, Сугуру. Если хочешь, можешь излиться прямо на нее. Эти слова разрубили последнюю цепь. Сугуру навис над Утахиме, его тело содрогнулось от мощного спазма, и он излился на нее, оставляя на бледной коже горячие капли своего семени. Когда всё закончилось, в спальне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием троих обессиленных людей. Сугуру медленно опустился на колени у края кровати, тяжело опираясь лбом о скомканные шелковые простыни, не в силах даже поднять глаз. Сатору лежал с закрытыми глазами, погруженный в абсолютную нирвану, обнимая жену, чье тело всё еще мелко дрожало в его руках, покрытое потом и семенем двух таких разных мужчин. Ночь на Палатинском холме окончательно стерла все границы между правильным и порочным, превратив их в единый, неразрывный механизм.