Our "but"

Первые мгновения кругом — беспросветная темнота. Закрой глаза и открой — всё одна и та же картина. Куда ни брось взгляд — мрак и чернь. Слышно лишь собственное нервное дыхание, изредка затихающее в надежде Ильи услышать что-то кроме — удаётся уловить лишь ритм биения собственного сердца. Чертыхающегося. Панически ускоряющегося в клетке рёбер, в вакууме тьмы. Можно приложить палец к пульсу и ощутить кожей силу сердечных сокращений — настолько оно интенсивно. В шею впивается, кажется, ворот рубашки, а может, то удавка? Постепенно она будто затягивается, медленно душит, вытягивая жизнь из неподвижного тела. Делает это постепенно, почти нежно. Холодное дыхание смерти скользит по затылку, её ледяные пальцы гладят шею бережно. Ласково. Больше дышать не получается — Илья начинает задыхаться, дёргаясь, панически ворочая головой в надежде увидеть того, кто способен помочь. Хочется пошевелить руками и сдёрнуть с шеи ненавистную петлю, но тело не слушается. Суставы не сгибаются, мышцы не напрягаются, сколько бы сигналов мозг ни посылал. Тело Малинина будто перестало быть его телом. Оно не ощущается. Его будто нет ниже шеи. Страх леденит кровь в венах, ужас накрывает с головой, а из груди не исходит ничего, кроме хрипов, хотя Илья пытается позвать на помощь. Мгла хитро растягивает пасть в ответ на его немую мольбу. В этой пасти ширится и разрастается чёрная дыра –Малинин то ли стремится в неё, то ли уже в ней. Чернота окутала всё, но сейчас она будто становится ощутимой. Вязкой. Тягучей. Плотной. Проникает в нос, в рот, в уши, затекает в глаза, скользит по коже и впитывается в неё. Ни кричать, ни дышать не выходит. Помощи ждать неоткуда. С той же медлительностью, с которой подступила, темнота начинает сходить, высвобождая Илью. Пелена ещё не полностью сошла с глаз, но слух вновь становится активным. Позади… слышатся шаги. Уверенные, спокойные. Неторопливые. Шаги льва, уверенного в своей возможности проглотить добычу в любую минуту, потому в спешке нет смысла. Будто бы этот неизвестный прошёл за спиной, остановился где-то слева и… просто стоит. Или нет? Зашуршала ткань, раздалось хлюпанье и чваканье. Всем нутром Малинин прочувствовал этот звук, от чего весь сжался и затаил дыхание, сжимая иссохшие губы. Прерывистый тяжёлый вздох срывается с уст незнакомца, будто тот делает усилие над чем-то. Причём вздох… он кажется чрезмерно знакомым. Илья начинает перебирать воспоминания в голове, как в картотеке, так как это единственное доступное сейчас действие - в практически полной фиксации и невозможности как-то вникнуть в происходящее вокруг. Дорожкой шагов он несётся по льду своей памяти, минуя лица и голоса, сопоставляя взгляды и касания. Этот вздох… олимпийский лёд, свет ламп, голоса репортёров, цепкий взгляд родителей. Тогда Малинин был слишком сосредоточен на себе, терзал себя изнутри, но этот вздох… он почти понял. Почти подобрался к личности стоящего там, за чернью перед глазами, - руку протяни и ощутишь кончиками пальцев рельеф лица, но его отвлёк иной звук.

Тук. Тук. Тук.

На металлическую поверхность медленно падают капли. Одна за другой они разбиваются об… обо что? Поднос? Стол? Пол? Илья гадает, хмурясь и стараясь продрать глаза, чтобы начать хоть что-то понимать, но пространство вокруг не хочет давать ему ответы так просто. Ну конечно. Сперва нужно помучить, поиздеваться, чтобы ясность на ложечке в конечном итоге стала противоядием, а вместе с тем и ядом, пьянящим и дурманящим. Чтобы, осознав всё, он глотнул эту правду без раздумий. Как утопающий хватается за руку человека, который, быть может, в следующий миг убьёт его. Что ж.. Вновь слышатся шаги, удаляющиеся от парня куда-то вперёд, однако очень скоро неизвестный  останавливается вновь. Слышен скрежет дерева об пол — что-то отодвинули. Снова звук мнущейся ткани и долгий вздох. Вздох, принадлежащий… — В итоге мы оба оказались ни с чем. Это досадно, если не сказать больше. Стремительно, как только мозг уловил смысл и принадлежность этих слов определённому человеку, зрачки ясных глаз блондина расширились, потому что наконец-то, наконец-то! Он смог видеть. И увиденное… повергло его в шок. Он, и до этого недвижимый, восседающий, как выяснилось, на стуле, замер каждой клеткой своего существа, впиваясь пальцами в ткань брюк на своих бёдрах, потому что зияющая в груди Петра Гуменника дыра смотрит на Илью с дальнего края стола, которому, кажется, нет конца и края, и усмехается, подмигивая всепоглощающей мглой. А прямо перед носом на том самом металлическом подносе — сердце. Живое… бьющееся… То, как с каждым ударом кровь понемногу извергается из разорванных артерий и вен, притягивает взгляд, и от этого абсолютно дикого зрелища по спине бегут кросс мурашки, или тараканы, или… Боже, определённо стоит перестать думать о причинах этого щекотливого ощущения под белой тканью своего костюма. Особенно когда оно продолжает извиваться где-то между лопаток вверх-вниз вдоль позвоночника. Плечи дёргаются, Илья сглатывает, не в силах оторвать взгляд от «блюда» перед собой. Он ворочает головой, стараясь прогнать дрожь и это мерзкое чувство со спины и из глубины груди, но всё тщетно — металлический аромат крови бьёт в нос, а между тем желудок сводит, от чего почти животный ужас проскальзывает во взгляде блондина. Это просто кошмар, да? Он закроет глаза, и всё исчезнет, ведь так? — Не нравится? На мгновение удаётся выпрыгнуть из этой вереницы пустых мыслей и страхов, потому что Пётр… спрашивает. Гуменник выглядит хозяином этого… чёрт, что это за место вообще? Длинный дубовый стол, устланный белоснежной тканевой дорожкой, уставлен металлическими подсвечниками с чёрными восковыми резными свечами. Пламя трепещет, но в основном горит мирно, постепенно плавя парафин и давая ему стекать прямо на белёсую гладь. Кроме свечей больше ничего нет. Ну, за исключением разве что металлического подноса с… Господи. С силой переведя взгляд прочь от стола, Малинин понимает, что кругом — тьма. Знакомая. Расплывчатая, дымчатая. Он щурится, стараясь разобрать детали, вникнуть, пока есть возможность, однако сознание вместе с пространством плывёт, одурманенное ароматом крови. В горле — пустыня, в голове — шторм и полная неразбериха, а глаза, о эти предатели! Они вновь скользят прямо к пульсирующему горячему. К столовому начищенному серебру. К пропасти меж рёбер Петра, растянувшего губы в приветливой, немного уставшей улыбке. Это ненормально. Ненормально желать чьего-то сердца. Ненормально улыбаться… нет! Ненормально жить без сердца! Как?! Как он может так расслабленно наблюдать за этим всем? А главное, зачем он преподнёс нечто сокровенное, нечто важное в, как это логично, пищу блондину? Что, блять, в голове у этого русского безумца, прыгнувшего чёртовых пять четвертных?! Илья поднимает руки, ощупывает край стола. Неровности спила и шлифовки ощущаются слишком хорошо. Слишком реалистично.. Гул в животе усиливается и почти начинает сводить с ума, словно стая разъярённых голодных псов учуяла что-то мало-мальски съедобное и готова друг другу глотки разодрать, чтобы одному из них выйти победителем и, слизывая с лап кровь бывших товарищей, насладиться пищей, продлевая своё жалкое существование. Словно Илья умрёт прямо сейчас и прямо здесь. Словно… чёрт, почему Гуменник продолжает гипнотизировать его зеленью своих глаз? Кажется, потухающих, но настойчивых глаз. — У нас… званый ужин? Собственный голос предательски дрожит, поэтому Илья кашляет, смазывая конец предложения. Он — загнанный в угол кролик, на которого навели пушку. Он — тигр в углу клетки, которому кинули кусок мяса. Он — фигурист, упавший с пика своего успеха, которому руку протягивает фигурист, сумевший удержать себя на этой шаткой башенке даже под неистовым напором общества. Он жалок. И он это осознаёт в полной мере. Сидит перед врагом лицом к лицу и желает, вожделеет вгрызться зубами в ещё тёплую плоть и захлебнуться, утолить голод и жажду. — Что-то вроде того. У нас было мало времени на то, чтобы поговорить один на один обо всём произошедшем, потому что ты предпочёл скрыться из виду, так что… Прошу к столу? Пётр не делает ничего, кроме наблюдения. Его глаза поразительно зелёные, мутно-болотистые, ясно-травянистые — они вобрали в себя все оттенки этого гипнотического цвета и теперь своей толщей придавливают парня к стулу. Илья выбирает отвлечься от блюда, отсрочить свою гибель, и теперь рассматривает русского. Его жадность ползёт из желудка к глазам, чтобы слизать всю картину, представшую по ту сторону стола: Пётр Гуменник с распущенными волнистыми каштановыми волосами, искусно обрамляющими его точёные скулы, подчёркивающими аристократизм его черт и ещё больше высветляющими эти очи. В костюме со своего последнего проката он выглядит роскошно. Элегантно и утончённо. Русский князь. Высший класс. Светское общество. Потомок Романовых. Но эта дыра, разрастающаяся алым пятном… она всё портит. Руки Гуменника аккуратно сложены на краю, плечи расправлены, лицо едва наклонено в сторону. Это, в конце концов, не важное заседание, не собрание директората. Просто ужин. Просто… просто трапеза. — А ты? Где твоя порция? Илья старается звучать бесстрастно, потому что хочет идти с темноволосым в одном темпе. Подстроиться под его шаг в этом вальсе, сыграть с ним в эту игру. Может, ему даже удастся выиграть? Может, бьющееся в миске сердце не отравит в Илье всё человеческое? — Я заложник обстоятельств, мне в этот раз пища не предоставляется. Но ты не стесняйся. — Это будет как-то… неуважительно с моей стороны, не думаешь? Да и плюс… слушай, я правда не понимаю. Гуменник смеётся. Это происходит не резко. Его смех мягкий, почти умилённый, очень напоминающий смех матери, когда ребёнок признаётся в каком-то незнании так искренне, что эмоции накрывают с головой: и слёзы, и смех порываются выплеснуться наружу. Так и сейчас. Пётр почти мурлычет, пока смеётся. До сих пор Илья и представить не мог, что так можно, но теперь это знание сбивает его с толку, как и само появление смеха в этот момент. Это почти обижает. Почти оскорбляет. И голодные псы завывают ещё хлеще, ещё задорнее, когтями скребя стенки желудка. Невыносимым становится сидеть без действия, но музыка этого вальса ускоряется, и Малинину приходится быстрее двигать ногами. Гуменник меж тем со спокойствием удава расслабляет ворот своей рубашки, улыбаясь ласково. Тепло. — Действительно не понимаешь? Ну… ты и я были единственными, кто заявил о пяти четвертных в произвольной программе. Заявление громкое, так легко его не стереть и не подмазать под что-либо другое. И в этом вся проблема. Ты как бы пообещал это выполнить, но не выполнил, а потому понёс сокрушительное поражение в этой немой войне. И всё же… я не могу радоваться своей почти победе. — Ну да, золото же никто из нас не взял. — Дело даже не в золоте. Пойми. Для меня… ты уже взял золото. Кстати, остывает. Я бы на твоём месте приступил к еде. Точно. Сердце. Всё ещё бьётся. Всё ещё перед носом. По левую сторону — вилка, сверкающая в тусклом свете свеч. По правую — ложка и нож, блистающие соответственно. Илья облизывает пересохшие губы. — Почему именно…это? Зачем? — У некоторых племён есть обычай — есть сердца врагов, чтобы забрать их храбрость. Могущество. В общем, перенять все лучшие качества, чтобы стать сильнее. Я… даю тебе такую возможность. — Ты считаешь себя моим врагом? — Ну не другом же, Илья. Точно не другом. — Это сумасшествие. Кто в здравом уме пойдёт на подобное? Ты, может, и не друг мне, но… — Именно. Илья вздрагивает, откидываясь на спинку стула, от чего его ножки немного скрипят об пол. И ведь всё действительно было просто и понятно. С самого начала было понятно, почему именно сердце. Ведь что говорят влюблённые? «Я вверяю тебе своё сердце и душу». Чего просят? «Руки и сердца». Что, чёрт возьми, изображено на открытках в честь 14 февраля? Сердца. Нежные, влюблённые, горячие. Пылающие страстью. Сердце перед Малининым иное. Его не отнести ни к нежному, ни к горячему. Оно реальное. Вырвано из груди изящными пальцами Петра Гуменника и возложено на поднос как дар. Как почесть. Как… акт признания любви. Брюнет выдыхает. — Но. Ты не скажешь это вслух. Не сможешь. Кишка тонка. Но я и не прошу этого от тебя. Просто… прими это как данность. В конце концов, это «но» между нами не окрепло и никогда не станет прочнее. Причин тому много, сам подумай. Расстояние. Страны, в которых мы живём. Общественное мнение, от которого мы зависимы. Моя «почти» победа над тобой в этот раз так же бессмысленна, как и всё до этого. Потому что я признаю тебя как равного. Как единственного возможного своего… лучшего врага, худшего друга. Ведь мы сошлись: вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень. — Онегин… — усмехается Илья, опустив голову. — Онегин, — ухмыляется Пётр, едва вздёрнув подбородок. И шепчет: — Приятного аппетита. Свечи почти догорели, закапав воском поверхность вокруг себя. Их треск едва слышен. Вокруг — умиротворение и покой. Тишина гулкая. Не давит. Малинин набирает полную грудь воздуха. Аккуратно берёт нож в одну руку, вилку в другую. Ладони мелко дрожат, в горле ком. Но глаз уже не поднять от плоти. Плечи немного дёргаются, когда блондин, прижав сердце зубцами, делает надрез, а затем увереннее ведёт лезвием. Напряжение спадает, когда лакомый кусочек уже на приборе и поднесён ко рту. Илья колеблется. Ему мерзко. Ему хочется. — Благодарю. На языке расцветает веер ощущений и вкусов.

***

Первое, что бросилось в глаза после резкого пробуждения – чужой профиль. Малинин уловил его даже сквозь нечёткое зрение. Прямой нос, мирно сомкнутые губы, расслабленный лоб. Ни морщинки. Ни следа беспокойства и напряжённости. Пётр спал крепко, тихо посапывая. Этот звук сумел вернуть Илье ощущение реальности, сбросить поволоку этого чудовищно яркого в своих ощущениях кошмара, ощутить каждую клетку своего тела. Согнув спину, Илья сел. Холодными ладонями потёр лицо, сбрасывая остатки сна. Сглотнул – вязкость во рту отдалась тихой неприязнью, мерзким чувством испорченности где-то на подкорке. Фейерверк вкусов, так мощно ударивший в голову минутами ранее, сейчас казался самым неправильным. Отвратительным. Гнилью. Чужая футболка, натянутая задом наперёд, мягко прилегала к коже, а одеяло, последствиями дрёмы сдёрнутое куда-то в ноги, почти валялось на полу. Всё это напомнило: то был просто сон. То, что никогда не было и не могло быть. Как и… как и их «но», которое не окрепло и никогда не могло окрепнуть. Глаза проследили от ног брюнета до его лица. Всё же он был красив. Недвижимый, совершенный в своём спокойствии, он был точной копией невозмутимого Петра за столом. Поэтому захотелось убедиться, что этот русский безумец – не тот. Что грань сумасшествия у этого не пересечена изъятием жизненно важного органа прямым путём, без анестезии. Илья склонился над спящим. Пальцами обеих рук трепетно коснулся щёк парня – те были тёплыми. В сравнении с холодом кожи американца – почти горячими. Брюнет был жив и невредим, а в груди Малинина от этого осознания разлилась радость. Тихая, хрупкая. Она залила лёгкие и сердце. И наверняка бросилась дальше, но всё равно не успела притечь к рукам, поглаживающим щёки, скулы и виски спящего. Тот медленно открыл глаза в полном недоумении. Моргнул. Ещё раз. Голос его был хриплым, глухим: – Ты… чего не спишь? Время-то… – он повернул голову в сторону тумбы, на которой стояли часы, прищурился. – Четыре. Это казалось смешным и правильным. Это казалось милым. Илья всматривался в его лицо ещё пару минут, не нарушая тишину, замершую в комнате единственным свидетелем. Он огладил удивлённое лицо, бережно заправив растрепавшиеся волосы за уши. Очертил большим пальцем подбородок, невольно улыбнувшись. И опустился к чужим губам, помедлив всего секунду, чтобы ощутить тепло дыхания напротив. Губы Петра были мягкими. Невозможно мягкими и притягательными. Илья, спустившись одной ладонью к аристократичной шее, напирал, сминая уста, кусая их и зализывая раны следом. Он не торопился. Некуда было. Но в его действиях читалась… жадность. Она всегда была. Во всём. В отношении Гуменника она просто стала явственнее. И что было интересно – Пётр никогда не одёргивал блондина за это. Как и сейчас: только немного скованно из-за остатков сна зарылся в волосы Ильи на затылке, соответствующе отвечая парню. В конце концов, Гуменник всегда был первым, кто вплетал язык, чем доставлял неимоверное удовольствие американцу. Поцелуй был тягучим, текучим, немного смазанным, моментами резким. Частично он был как сон Малинина. От него бросало в дрожь. Перекрывало дыхание. Просыпался голод. Руки Петра невозможно было удержать на одном месте. И Илья был не против.

***

Ладонь не нащупала тела рядом. Глядя приоткрытым глазом на пустующую половину со смятыми простынями и, вероятно, в спешке сброшенной футболкой, Петя выдохнул. Мда. Это было ожидаемо.  Рука нашарила на полу смартфон. На панели уведомлений висело сообщение.

« Спасибо. Прости. До следующий олимпийских игр. 😉»