Мой Мир.

Его звали Фэн Синь, и он был для Му Цина всем миром. Му Цин никогда не произносил этих слов вслух. Даже мысленно они сворачивались в колючий комок, который приходилось проглатывать, запивая холодным чаем или злостью. Они прошли через слишком многое. Через грязь дорог, по которым Фэн Синь тащил его на себе, когда у Му Цина не было сил идти. Через голод, когда Му Цин молча отдавал последний сухарь, ворча, что «этот дурак слопает и не поперхнется». Через битвы, где они прикрывали спины друг друга, не оборачиваясь, потому что чувствовали дыхание за плечом. Му Цин нуждался в нем как в кислороде. Не проходило и дня, чтобы он не скучал по его голосу, даже когда Фэн Синь был рядом. Это чувство было глубоким, всеобъемлющим, каким-то болезненно платоническим. Ему не нужны были поцелуи и объятия хотя от одной мысли о них бросало в жар. Ему нужно было просто знать, что Фэн Синь есть. Где-то здесь. Дышит. Смеется. Злится на него. Но прошло восемьсот лет. Се Лянь, наконец, обрел свое счастье, выйдя замуж за Хуа Чэна. Небо и Преисподняя пировали. Гремели фейерверки, лилось рекой вино, а Му Цин стоял в тени колонны, сжимая в руке бокал так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на счастливого Се Ляня и чувствовал, как в груди разрастается ледяная пустота. Его Высочество, за которого он когда-то готов был умереть, больше не нуждался в нем. У него теперь был тот, кто заслонит его от всего мира. А у самого Му Цина никого не было. Нет, вру. Был. Один высокий, широкоплечий, невероятно раздражающий военный бог, который прямо сейчас, кажется, допивал уже пятый кувшин вина, с неприкрытой тоской косясь на обнимающихся молодоженов. Сердце Му Цина ныло тупой, застарелой болью. Больше восьмисот лет он пытался признаться в этом хотя бы самому себе. Но каждый раз, когда он подходил к краю, внутри включался защитный механизм. «Не смей, — приказывал он себе. — Это слабость. Он друг. Он все испортит. Ты не достоин. Он не захочет». Фэн Синь не замечал. Он вообще ничего не замечал. Восемьсот лет таскать на руках, орать друг на друга, спасать друг другу жизнь и… ничего не замечать. — Ну всё, я больше не могу, — раздался вдруг над самым ухом знакомый, слегка заплетающийся голос. Му Цин вздрогнул и обернулся. Фэн Синь стоял рядом, хмурый, как туча. Его обычно веселое лицо сейчас выражало смесь отвращения и легкой паники. — Чего тебе? — холодно осведомился Му Цин, пряча боль за привычной маской высокомерия. — Смотреть на это не могу, — Фэн Синь кивнул в сторону танцпола, где Се Лянь, сияя, кружился в объятиях Хуа Чэна. — Меня сейчас вырвет от этой сладкой парочки. Пошли отсюда. И прежде чем Му Цин успел возразить или съязвить, Фэн Синь грубо, по-свойски, схватил его за запястье. Его ладонь была широкой, горячей и чуть влажной от вина. Он сжал руку Му Цина крепко и поволок его к боковому выходу, прочь из этого шума и этого чужого счастья. В ту же секунду Му Цина словно током ударило. Ледяная пустота в груди исчезла, боль утихла. Пока ты меня держишь за руки, у меня ничего не болит. Мысль была такой отчетливой, такой отчаянной, что Му Цин чуть не споткнулся на ровном месте. Он посмотрел на широкую спину Фэн Синя, который решительно тащил его сквозь толпу гостей, ворча себе под нос: «Вечно эта слащавость везде.. ни вздохнуть ни пернуть…». Фэн Синь обернулся на мгновение, чтобы проверить, идет ли тот за ним, и их взгляды встретились. — Чего встал? Ноги отказали? — буркнул он, но руку не отпустил. Наоборот, потянул сильнее. — заебал.. — прошептал Му Цин одними губами, но послушно сделал шаг вперед. Фэн Синь ничего не замечал. Он не замечал, как сильно дрожат пальцы Му Цина в его ладони. Не замечал, как изменился взгляд этих холодных глаз, став на мгновение беззащитным и полным такой тоски, что могла бы затмить небеса. Он просто хотел убраться подальше от чужих нежностей, даже не понимая, что в этот самый момент дарит Му Цину единственное лекарство — свое присутствие. Они вышли на безлюдную террасу. Ночной ветер трепал полы их парадных одежд. Фэн Синь наконец отпустил его руку и, опершись о перила, уставился в темноту. — Фух, легче, — выдохнул он. Му Цин молча встал рядом. Он сжимал в кулаке то место, которого только что касалась горячая ладонь Фэн Синя, пытаясь удержать это тепло. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но внутри, там, где только что была нестерпимая боль от одиночества, теперь разливалось спокойствие. Рядом с ним стоял Фэн Синь. Его мир. Который, к счастью или к несчастью, так ничего и не понял..