2.
22 февраля 2026 г., 18:36
...и Му Цин просто продолжает службу.
Они ссорились часто. Так часто, что Му Цин сбился со счета, сколько раз за эти восемьсот лет он запирал дверь своего кабинета, слыша за ней тяжелые шаги и сдавленную ругань Фэн Синя.
Причина всегда находилась. Не так сложил документы. Не так ответил на собрании. Слишком громко смеялся. Слишком долго смотрел на него.Любой предлог годился, чтобы вспыхнуть, наговорить лишнего и разбежаться в разные стороны, как два корабля, которые вот-вот столкнутся.
—Наша.. Дружба мешает нам служить, — говорил Фэн Синь после очередной ссоры, отворачиваясь, чтобы не смотреть в глаза. — Ты постоянно лезешь не в свое дело.
—Согласен, — отвечал Му Цин, чувствуя, как внутри все обрывается. — Нам лучше какое-то время не общаться.
И они не общались. День. Два. Неделю.
Му Цин сидел в одиночестве в своем храме, перебирал свитки, пил чай, который теперь всегда остывал, потому что некому было ворваться и выпить его залпом, обжигаясь и ругаясь. Тишина давила на уши. Он смотрел на дверь и ждал. Ждал, когда раздастся грохот, когда Фэн Синь вломится без стука, начнет орать, что Му Цин — невыносимый зануда, и что без него вообще скучно жить.
Но Фэн Синь не приходил. И тогда внутри начинала разрастаться ледяная пустота, которую ничем нельзя было заполнить — ни работой, ни тренировками, ни сном.
Оглядываясь назад, спустя сто лет после.. Му Цин понимал всё с кристальной ясностью.
Их ссоры не имели ничего общего со службой. Они были отговоркой. Детской, глупой попыткой убежать от правды, которая росла между ними, как сорная трава, пробивая асфальт их упрямства.
Каждый раз, когда Фэн Синь смотрел на него слишком долго, а потом резко отводил взгляд. Каждый раз, когда Му Цин ловил себя на мысли, что поправляет воротник Фэн Синя, делая вид, что там соринка. Каждый раз, когда в бою они оказывались слишком близко, спина к спине, и сердце билось не от страха смерти, а от близости чужого тела.
Они чувствовали это оба. Чувствовали, как тонкая нить, связывающая их, вибрирует и натягивается, готовая лопнуть или переплавиться во что-то другое. Во мрак. В то невозможное, о чем нельзя было даже думать.
Для их долга. Для них самих.
Любовь.
Слово, которое Му Цин запретил себе произносить даже мысленно. Потому что если признать это, весь мир рухнет. Если признать это, придется что-то делать. Говорить. Рисковать. А рисковать тем единственным, что у тебя есть — его присутствием — было слишком страшно.
И поэтому Му Цин убегал.
После каждой ссоры он уходил первым. Хлопал дверью, улетал на мече, не разбирая дороги, лишь бы подальше. Он находил самое глухое место в горах, садился на холодный камень и сидел так часами, глядя в никуда. В голове было пусто и больно одновременно.
Он думал: «Всё кончено. Теперь он точно не вернется. Теперь он поймет, какой я невыносимый, и оставит меня в покое навсегда».
Но проходило три дня. Иногда пять. Один раз — рекордных семнадцать, после которых Му Цин уже почти перестал дышать.
И Фэн Синь возвращался.
Он всегда возвращался. Врывался без стука, с таким видом, будто ничего и не было, ставил на стол кувшин вина и бурчал: «Ты опять тут сидишь, как сыч. Пей давай, я тут такое узнал...».
Му Цин молча брал чашу, смотрел на этого невозможного, невыносимого, самого дорогого человека в своей жизни и ничего не говорил.
Никто не признавался в симпатии.
Никто не говорил: «Я скучал». Никто не говорил: «Я люблю тебя так, что это убивает меня».
Му Цин просто молча пил вино, слушал его голос и чувствовал, как внутри по кусочкам собирается разбитое сердце. Он смотрел, как Фэн Синь размахивает руками, рассказывая очередную историю, как смеется, запрокидывая голову, как хмурится, когда Му Цин слишком долго молчит.
А наутро начиналась обычная служба. Доклады, тренировки, бесконечная бюрократия небесной канцелярии. Фэн Синь снова орал на него из-за какой-то ерунды. Му Цин снова язвил в ответ...
