Миф о спящем Нуле

Первое воспоминание явилось ей во гневе.       Метагения ворвалась в химатистерион с мыслью, что корпус антикитеранца — реагент, который она сейчас будет разлагать. Это был личный зал анализа, её лаборатория, святилище мысли — куда не ступала нога постороннего, — а не свалка для утилизации разумных отходов. Врата охраняла матрица векторов: сеть на лету препарировала метрику любого визитёра, сверяя её с эталоном данных владелицы. Обойти барьер было практически невозможно. Но всё же он был здесь.       Его силуэт замер у голографической панели с наработками Метагении, чудовищно инородный на фоне мягкой эллинской роскоши. Под молчаливыми взорами фресковых героинь клинии тонули в ворохе подушек, бронзовые светильники-треноги бросали на своды тёплое храмовое свечение, а глиняные таблички устилали пол архивом давно забытого полиса. И посреди всего этого великолепия одиозное механическое тело купалось в сапфировом свете бесчисленных формул, плывущих по стенам.       На звук её гневных шагов администратор Амфореуса даже не обернулся. Лишь едва заметно склонил голову — дежурным, вычурным жестом алгоритма, не способного на иное почтение.       — Здравствуй, Метагения, — произнёс Ликург. Обволакивающий голос, искажённый синтетической модуляцией, заполнил все семь углов химатистериона, выстроенного в форме идеального гептагона. Когда эхо имени покорно истаяло под высокими сводами, он соизволил обратить на Метагению полное внимание. — Бесконечно рад нашей встрече. Смею питать надежду, что это удовольствие всецело взаимно.       Тяжёлые фаланги, выточенные из матово-чёрного сплава и сверкающего золота, чинно сомкнулись в замок. Он плавно наклонил торс, безукоризненно имитируя приветственный поклон. В ответ Метагения сжала кулаки с такой силой, что ногти до боли впились в ладони, а меж бровей пролегла глубокая, гневная складка.       — Нет? Как жаль, — голос Ликурга скользнул снисходительным бархатом. — В таком случае, позволь развеять очаровательную суровость на твоём лице и выразить глубочайшую признательность за массивы данных по химической стабилизации Златиусов. Признаюсь, я горел нетерпением насладиться дискуссией об одном интригующем нюансе, который…       Она не дала ему договорить. Кулак Метагении сорвался в слепом броске и с глухим стуком врезался в грудную пластину, чудом не провалившись в зияющую пустоту — сквозную круглую полость в его теле, обрамленную золотыми орбитами. Костяшки жалобно хрустнули. Следом острая, жалящая боль прострелила Метагении руку до самого локтя.       Ликург лишь едва заметно качнулся, приняв кинетический удар с изящной, издевательской невозмутимостью. Антикитеранский сплав был полностью инертен, ибо механическая плоть равнодушна к гневу слабого. Обладай стены Илиона столь оскорбительной устойчивостью — никогда бы не пали; стояли бы вечно, взирая на осаду пустыми глазницами бойниц, как и механический ублюдок.       Метагения отчётливо понимала: лупить кусок железа — глупое в своей бесполезности занятие, способное вскормить лишь злость и раздуть её, как кузнечный мех угли; всё равно что пытаться расколоть шлем гоплита пальцами или вычерпать море решетом. Но ненависть к антикитеранцу разрасталась со скоростью, с коей Аглая ткала золотые нити. Остановиться было невозможно. Метагения бросилась на него всем телом, и — в до отвращения противоестественном сплетении живого и механического — они рухнули наземь.       Вне химатистериона никто не мог услышать, с каким звуком металл встретил камень. Зал, созданный Метагенией для сосредоточенного поиска истины, жадно впитал первобытное, чуждое органической химии насилие, став его ареной.       Метагения нависла над Ликургом, с остервенением вдавив колено в абдоминальную часть корпуса. На фоне многоосевых карданных шарниров собственный вес казался смехотворным — жалким и совершенно несоразмерным той клокочущей ненависти, что рвалась из груди. Серебряный саван волос рассыпался по телу антикитеранца, попадая в подвижные сочленения губительным сором, как в шестерни хронометра.       Её пальцы сомкнулись у него на горле, пытаясь раздавить скрытый под матовым сплавом каскад сферических подшипников. Но металл неудобно скользил. Нащупав цервикальную колонну, Метагения с силой рванула на себя горло тяжёлого, хотя подозрительно податливого в этот миг Ликурга, а затем что есть мочи впечатала его затылок в ледяной мрамор. Гулкий удар прокатился по химатистериону: обнял все семь колонн, хищной птицей взмыл под купол и обрушился вновь, раздробив тишину тысячью осколков невидимой терракоты.       Ещё раз. И ещё — пока во все стороны не брызнули искры. Звук на долю секунды утолил хищную ненасытность — лёгкий треск механизма, который был лишён даже самой концепции смерти. С каждым ударом Метагения отчаянно жаждала, чтобы надменная маска дала трещину, обнажив в кривом проломе кровоточащий алым визор. Чтобы безжизненная, стерильная красота наконец раскололась, как глиняный сосуд под тяжёлой пятой воина. Пусть из-под металла хлынет гной, пусть поползут извивающиеся змеи или слепые трупные черви — дайте ей хоть что-то уязвимое, разлагающееся, по-настоящему живое. Но только не проклятые гироскопы, не мёртвые сплетения синтетических проводов.       Жжение в разбитых костяшках пыталось пробиться к разуму, но Метагения продолжала пробовать ярость на вкус. Глотала её вместе с вязкой слюной, жадно вдыхала с кислородом, которого отчаянно не хватало истерзанным лёгким, — и всё равно не могла насытиться. Но Ликург даже не пытался перехватить её запястья. Он лежал под ней с проклятым спокойствием древнего божества, изваянного из мрамора и чистого высокомерия. Лежал и созерцал сломленность Метагении с лучшего места в первом ряду.       — Ты, — прошипела сквозь сцепленные зубы Метагения. — Т-ты…       Миниатюрная, ростом едва ли выше гоплитского щита, она рычала, словно раненая львица, вдавливая изувеченные пальцы в гладь равнодушного металла. Истерзанный разум защищался безумием: заставлял видеть вместо холодной антикитеранской архитектуры пульсирующее, податливое мясо чудовища — плоть, которую можно разодрать когтями, вырвать клыками и заставить захлебнуться собственной болью. Но больно было лишь ей.       Она отчаянно хотела закричать, вырвать у него ответ — за что? Хотела выплюнуть в лицо, что с самого начала… на-чала… на-ча-ла… ла…       Рассудок стал рассыпаться на фрагменты, заедая на звуках, точно битая аудиозапись в повреждённом секторе памяти. Искромсанные тупым лезвием времени слова обернулись бессмысленным цифровым шумом. Начало выскользнуло, как мокрый вьюн. Метагения вдруг осознала, что не помнила того эфемерного начала — собственно, каким оно было? Когда оно было? В какой из бесконечных, проклятых итераций она позабыла о точке ввода? Память утекала сквозь пальцы быстрее воды.       А паутина трещин расползалась по чёрному мрамору прямо под затылком Ликурга — ветвистая, уродливая, похожая на вздутые вены на руках утопленника. И точно так же, как ветвились эти разломы, по взмокшей спине Метагении полз монотонный, пугающе утробный хохот Ликурга. Он даже не пытался воспротивиться. Отнюдь — антикитеранец принял позу возвышенной, издевательской покорности. Он распластался под ней с надменностью истинного бессмертного, позволив тешить эго иллюзией власти и делать с собою всё, что угодно. Оптические сенсоры, скрытые под непроницаемой пластиной визора, взирали на её срыв с тем же безмятежным спокойствием, что и во все предыдущие циклы Амфореуса.       — Смотри на меня, — глухо цедила Метагения.       Она впилась безумным взглядом в эту гладкую, издевательскую маску, прекрасно отдавая себе отчёт в жалкой абсурдности команды. Панорамная антикитеранская оптика и без того фиксировала геометрию зала на все триста шестьдесят градусов без единого движения головой. Для него не существовало слепых зон, как не существовало и самой концепции зрительного контакта.       — Удивительно, — отозвался Ликург с той возвышенной, безукоризненной вежливостью, которая распаляла Метагению до состояния жертвенного костра. — Какая пленительная экспрессия.       Длинные механические пальцы не шелохнулись. Ни один искусственный мускул — если так можно было назвать пучки мощнейших сервоприводов — не дрогнул, чтобы сбросить руки, сжимающие его горловину с яростью, столь парадоксально непропорциональной их деликатной величине.       — Твои действия нелогичны, Метагения. Приношу глубочайшие извинения за то, что разочаровываю твой праведный гнев, но физический урон моему скромному корпусу не превышает и доли процента. Впрочем, нескромная цифра всё равно достойна войти в анналы твоих личных рекордов. Прими мои овации. Что касается целостности невинного каменного покрытия… — Оптические сенсоры перевели фокус на расколотый мрамор под затылком, а затем вновь устремили его на Метагению. — Смелый демарш. Иные маститые сейсмологи и за сотню тысяч циклов не добились бы столь драматичного рисунка.       Низкий голос упал на полтона, превратившись в тяжёлую вибрацию. Метагения вздрогнула от свинцового гула, резонирующего в собственных костях.       — Впрочем, не останавливайся, если тебе доставляет удовольствие касаться меня.       Лжеповерженный, прижатый к разбитому мрамору, Ликург транслировал запредельное высокомерие, и Метагении казалось, будто это она раздавлена его весом, что это его пальцы прямо сейчас смыкались на её тонком, лебедином горле, которое он мог с грациозной лёгкостью раздробить в любую секунду и повторить это в каждой из грядущих бесконечных итераций — снова и снова.       — Я совершенно не спешу.       С оглушительным треском рушатся несущие балки, слетают с осей обезумевшие колесницы на гибельных виражах и ломается чей-то ярый, непреклонный кремносский нрав — так и что-то внутри Метагении окончательно сорвалось с цепей. Тело опередило мысль. Рука взметнулась вслепую, не выбрав цели и даже не успев сжаться в кулак. Удар пришёлся прямо в острую, как лезвие, пластину над его монолитным чёрным визором — туда, где изгибались серповидные выступы, напоминающие рога коринфского шлема или сложенные крылья. Металл рассёк плоть с безжалостной лёгкостью клинка, вспарывающего перезрелый инжир. Сквозь влажные лоскуты красного мяса блеснула твердь кости — гладкая и чужая, словно принадлежащая совершенно другой женщине, не ведающей ни страха, ни боли. Но в этой агонии, вопреки всякому смыслу, обитало лишь упоение. Чистое, беспримерно сладкое чувство, где увечье не отнимало силы, а вливало их в вены жидким огнём.       Разум Метагении отключился, милосердно стерев понимание того, что её руки скользили в собственной крови, оскверняя надменную личину Ликурга, и что кусок ублюдочного антикитеранского металла попросту не имел нужды в кислороде. Она сжимала его шею, жадно вглядываясь в бездонный мрак визора. Её губы медленно растягивались. Впервые за все неисчислимые циклы она улыбалась искренне — страшным, болезненным, хищным оскалом существа, наконец-то сорвавшегося в спасительную бездну полного безумия. Горячая кровь текла по холодному сплаву, скапливалась в идеальных сочленениях брони, срывалась на мрамор алыми слезами. Метагения не моргала. Завеса хронической усталости спала с серых глаз — теперь они сияли влажным, ослепительным сумасшествием. ​      — Прекращай тратить вычислительные мощности на эту комедию, Ликург. Пора вскрыть переменные. Или ты искренне полагал, что у меня отказало зрение? Ну же, дорогой мой… — Метагения подалась ближе, нависая над непроницаемым мраком визора. Её растерзанная ладонь медленно скользнула по его скуле, окончательно и богохульно размазывая влажный багровый след по скульптурной личине. — Поделись с коллегой. Как ты ускоряешь уравнение? Как стремишься к Раз… ​      Недосказанное слово застряло в глотке огромной, колючей костью дорического тунца — которыми в страшных муках давились неосторожные пирующие. Ни вытолкнуть языком, ни протолкнуть в желудок. Она просто не смогла озвучить финал, уготованный тем, кого любила отнюдь не плотской любовью, но всем сознанием. ​Под красной пеленой ярости, под пульсирующей агонией в разодранной до кости руке и сосущей пустотой под ложечкой, заворочалась омерзительная тварь — привычка. Яд, что хуже любви: делал уязвимых ещё слабее, а сильных истязал, превращая в безвольных предателей собственных идеалов.       Сколько циклов подряд этот обволакивающий, механический голос помогал ей вычленять истины, раскладывая хаос мыслей на стройные, изящные формулы? Её измученный разум дал трещину, судорожно вцепившись в призраки интеллектуального симбиоза. В его ледяную, демиургическую логику. В безупречную вежливость и то самое, неизменное до тошноты «Здравствуй, Метагения», веками звучавшее на Рассветной вершине. Разорвать эту связь оказалось выше её сил.       Окровавленные пальцы дрогнули и разжались, высвобождая его горло. Руки безвольно упали вдоль тела, оставив на корпусе Ликурга багровые разводы её сдавшейся жизни.       — Не могу, — Метагения бессильно опустила голову. — Я больше ничего не могу. Просто закончи это.       — Уверяю, что можешь, — поправил он. Ни единый модулятор в голосе не дрогнул. Синтетический тембр оставался мертвенно-ровным, как полуденный штиль перед катастрофой. — Позволь, пожалуйста, напомнить, Метагения: всё имеет цель. И текущий момент — лишь очередной этап эксперимента. Завершение уравнения Сталесклепа увенчается уничтожением Нус. Ты знала исходные условия задачи. Если мне не изменяет память, контракт был подписан тобою добровольно и, смею заметить, с энтузиазмом… ах, как же давно это было. Не желаешь ли совершить небольшой ностальгический экскурс? ​      Последние слова Ликург растянул с ядовитой, издевательской сладостью, совершенно немыслимой для той сцены, что разворачивалась на холодном полу химатистериона. Отравленная патока его голоса в один момент сожрала всё минутное смирение Метагении. Она глухо зарычала. Бледное лицо исказила гримаса дистиллированной злобы, когда растерзанный кулак с тошнотворным влажным хрустом впечатался в скулу Ликурга — ровно туда, где из-под чёрного визора проступала пара тонких золотых полосок. Боль взорвалась под веками слепящим роем белых мушек, насквозь прошив тело до самого затылка.       Она со всей ненавистью вдавила колено в бесполезный машинный пах, словно одним смехотворным весом надеялась раздавить ту убийственную, гнилую правду, которую он только что вытащил на свет. Действительно, как же давно это было.​       — Добровольно я соглашалась на науку, — процедила Метагения.       Тон звенел от отчаянного желания отбелить собственные руки, ведь за бравадой зияла общая, гноящаяся тайна — чёрная дыра бесконечных компромиссов, выжегшая её мораль до пепельно-серого цвета.       — Но я никогда не соглашалась пускать в расход живых людей. Не давала согласия покорно скармливать их безумной формуле только потому, что так однажды решил… — голос унизительно дрогнул, разбившись о последнее слово: — Зандар.       Без малого деликатно Ликург повернул голову. Отчаянный захват Метагении не стал ни малейшей помехой для колоссальной мощи шейных пневмоактуаторов. Это неестественно плавное движение повлекло за собой неумолимое давление. Камень под затылком с хрустом поддался, и паутина раскола морозным узором брызнула по всему полу химатистериона. Оптические сенсоры машины перенастроились, вновь сфокусировавшись на лице Метагении: алгоритмы методично фиксировали крайнюю степень эмоциональной нестабильности.       До чего злая, абсурдная в своей жестокости ирония. Ведь ещё совсем недавно этот идеальный механизм стоял бок о бок с Метагенией на залитой ослепительным светом площади, монолитно возвышаясь среди прочих членов Сената. Своей риторикой Ликург виртуозно обрамлял её эмпирические выкладки, пока популюс Амфореуса взирал на их тандем с благоговейным восторгом. Но если заглянуть в самое начало… когда-то Метагения посвятила себя абиогенезу. Можно было часами стоять в лаборатории и наблюдать, как в стеклянной колбе зарождалась мутная взвесь — очередная наивная попытка химика среднего звена высечь искру жизни из неорганики. И теперь круг замкнулся. Теперь неорганика, методично — каплю за каплей, — выкачивала жизнь из самой Метагении.       — Будем откровенны, дорогая Метагения: ты бы согласилась абсолютно на всё, — произнёс он. — Не лги хотя бы себе. Увы, такова уж уязвимая природа того жалкого, сугубо человеческого чувства, что ты испытывала, — голос Ликурга упал до интимного шёпота, насквозь пропитавшийся снисходительной жалостью.       Гнуснейший дуэт интонаций был Метагении прекрасно знаком — просто одно из бесконечных прелюдий к грядущим пыткам. Машина всегда ударяла наверняка, без промаха вспарывая цели. И через жернова этой мясорубки в Амфореусе рано или поздно проходили все.       — Но и гении, бывает, ошибаются…       Метагения не сразу осознала смысл услышанного. Сперва кипящая кровь кузнечным молотом ударила в виски, затем сердце пропустило один долгий, мучительный удар, а следом всё внутри стянуло монолитным спазмом. О чьей ошибке смела рассуждать машина? О её собственной? О той рабской, жалкой, никому во вселенной не нужной преданности? О патологическом страхе не оправдать надежд мертвеца? В системе Амфореуса — и задолго до него — титул Гения принадлежал не ей. Упоминая гениев, Ликург методично бил в совершенно другую мишень.       ​В тот самый миг, когда отчаяние Метагении достигло абсолютного дна и казалось, что падать больше некуда, Ликург небрежно приподнялся на локтях, легко сбросив иллюзию поверженности. Броня на его предплечье разошлась с тихим, сухим щелчком, обнажив холодную сталь цилиндрического шарнира. Снисходительно взирая на застывшее лицо Метагении, Ликург вонзил свой финальный довод в самую незаживающую рану её жизни:       — Так неужели Зандар ошибся в тебе?       Метагения окаменела, словно со всего размаха влетела в невидимую, несокрушимую стену. Рассудок мгновенно подхватил брошенное семя: ​«Ошибся, доверив роль в главном эксперименте. Ошибся, посчитав, что справлюсь. Ошибся, выбрав удобную, безотказную…» Безупречный добивочный материал процветал в голове ядовитой опухолью, расползаясь не хуже чёрного течения. В глазах до одури защипало. Казалось, бездушная машина плеснула в лицо реагентом строго рассчитанной молярности — концентрацией не смертельной, но по-садистски едкой. От неё влага безостановочно застилала зрение, а веки горели таким огнём, что хотелось до самого мяса драть их грязными пальцами — лишь бы заглушить боль другой, делая стократ хуже.       — Заткнись, — её и без того рваное дыхание сорвалось в унизительный, жалкий всхлип. — Не тебе… об этом говорить.       — Кому же ещё, как не мне, позволь узнать? — искренне изумился Ликург, грациозно перешагнув через сломленную мольбу Метагении. — Зандар был убеждён, что твоя глубокая привязанность… о нет, упаси Эфир, отнюдь не к его персоне — а к неорганике в абсолюте. Что именно она станет неоспоримым преимуществом…       В глубине визора сузились алые кольца диафрагм. Ликург сфокусировался на солнечном сплетении Метагении, телеметрически считывая начавшийся спазм. Она больше не дышала: физически не могла сделать вдох из-за страха, что грудная клетка попросту не выдержит перегрузки и разорвётся.       — Твоя базовая функция, — учтиво чеканил он, — лежала строго в поле молекулярной интерпретации поведения… «живых, но всё-таки систем», позволь процитировать твой же блестящий ум. Однако ты, дорогая и бесценная Метагения, сочла возможным выйти далеко за рамки дозволенной расчётной модели. — Механическая шея плавно изогнулась. Ликург склонил голову, созерцая с пугающим, но отстранённым интересом. Так исследователь смотрит на бьющееся на булавке насекомое по ту сторону предметного стекла. — Ты имела слабость очеловечить симуляцию в собственной когнитивной картине. Что ж, поистине фатальная погрешность для разума твоего калибра.       Принципы Метагении, выкованные в горниле строгой науки, захлёбывались стыдом за собственные противоречия. Но она всё продолжала — слепо и отчаянно — ими оперировать:       — ​Система перестаёт быть просто симуляцией с каждым новым витком. Это невозможно объяснить голой математикой, но…       Зрение затуманилось. Метагения до дрожи ненавидела это горячее, жалкое предвестие слёз ещё со времён далёкой молодости — с тех самых первых провальных опытов по абиогенезу. Тогда мутная взвесь в её колбах упорно оставалась мёртвой. А ей, молодой амбициозной учёной, в лихорадке казалось: «…ещё чуть-чуть, всего доля секунды, одна реакция, один верный катализатор — и синтез породит жизнь!» Но чуда не происходило. Вспыхивали лишь злые, едкие слёзы бессилия перед глухой, равнодушной материей.       — Человека определяет дезоксирибонуклеиновая кислота, — Метагения вскинула подбородок, с вызовом бросая тяжеловесный термин в чёрный визор. — И здесь, внутри кода, я её почти синтезировала. Обязательно выведу до конца. А это значит, что они живут, мыслят и чувствуют. Они умирают — быстро или долго, в агонии или без, — но делают это по-настоящему. Точно так же, как органика.       Если бы мрак визора поддался, позволив ей заглянуть в оптические сенсоры Ликурга, она бы встретила там лишь выстуженную до звона ясность интеллекта, навсегда очищенного от жалости. Эту же пугающую бездну осознания она видела во взгляде Зандара, когда они виделись в последний раз.       Метагения помнила, как отчаянно цеплялась за его рукав. Догадывалась, что его органическое время на исходе, но наотрез отказывалась разжимать руки. Она позволила бы разобрать себя на алгоритмы, согласилась бы стать безымянным расходным нейроном в его рушащейся системе, затеряться в тотальной беспомощности — лишь бы не бросать под стылым ливнем на растерзание непрерывному взору Дроидоголовой. Смазанный отпечаток её красной помады остался тогда на его руке. Но Зандар уже смотрел сквозь неё.       Она потеряла его задолго до фактической кончины. Задолго до того, как остановилось его упрямое, органическое сердце.       Теперь жалкие осколки воспоминаний всплывали на поверхность лишь затем, чтобы на следующий день бесследно сгореть в цифровом небытии. Сопротивляться алгоритмической эрозии было всё равно что пытаться удержать воду решетом. Система Амфореуса неумолимо забирала своё, форматируя любые данные, которые считала избыточными для эксперимента. ​      — Тебе просто очень хотелось в это верить, — почти ласково произнёс Ликург. ​       Его тон сочился той участливой, бездонной искренностью, с которой взрослые утешали неразумных, напуганных детей. От снисходительной фальшивой эмпатии Метагении хотелось размозжить ему голову ещё раз — сотню раз, тысячу. Но уже в следующую секунду вокальные модуляторы Ликурга вернули его голосу привычную, лекторскую театральность:       — ДНК, о которой ты столь трепетно рассуждаешь как о живой материи, здесь — не более чем исполняемый скрипт. Строки кода, цифры и машинные алгоритмы копирования. Полагаю, именно знакомый биологический термин «репликация» ввёл тебя, как химика, в фатальное заблуждение. Амфореус — абсолютно закрытая система, безупречная математическая модель мироздания. — Оптические сенсоры машины едва заметно сместились, педантично фиксируя влажные дорожки слёз на щеках Метагении. — Жизнь и смерть в этих декорациях — всего лишь стандартный, рутинный протокол форматирования массивов данных. Прошу, уточни, если мне следует напоминать об этом тривиальном базисе с заданной периодичностью.​       «Бесполезно», — глухим эхом отдалось в её голове.       Метагения разжала одеревеневшие пальцы, ещё липкие от подсыхающей крови. Она выпрямила спину, но так и осталась сидеть на нём, тяжело глядя сверху вниз на выверенную до микрона геометрию лицевых пластин. На совершенный сплав, каждую черту которого знала наизусть — и на крошево камня вокруг его затылка. Мраморная плита не выдержала удара, разлетевшись глубокими трещинами, но так называемый Теор остался безупречно цел.       Тёмная жажда абсолютного забвения — та самая, что долгие эры дремала под глухим панцирем научной дисциплины и то, чем она отчаянно пыталась заткнуть внутри пустоту — вдруг с неотвратимостью поднялась со дна. Она поглотила Метагению целиком, затянув на глубину, заложив уши свинцовой тишиной, застлав глаза грязью. Единственным якорем, удерживающим её в этой реальности, оставался пронзительный холод металла между бёдер — ледяное равнодушие механического тела, безжалостно проступающего сквозь тонкую ткань любимого чёрно-белого хитона.       ​— Ты абсолютно прав, — нечеловечески спокойно отозвалась Метагения. Точно так же прозвучал бы равнодушный ответ выгоревшего лектора на заурядный вопрос о валентности кремния. — Я и впрямь очеловечила симуляцию. Это психическое.       Не проронив больше ни звука, она стянула липкие, изрезанные пальцы в кулак и со всего размаха впечатала им в идеальную скулу Ликурга снова.       Память милосердно выжгла момент удара. Метагения уже не помнила, как оказалась на ногах, как нервно одёрнула складки чёрно-белого хитона и машинально поправила коричневую поясную сумку, — в которой по одной ей известной причине всегда носила отвёртки. Она метнулась к рабочему столу. В ретортах тихо вскипали растворы — её личный, непрекращающийся процесс созидания. Пальцы, ещё перемазанные подсыхающей кровью, схватили колбу с жидкостью. Она повертела её, поднимая на свет.       «Дистиллированная чистота и мёртвая красота одновременно», — всплыл в памяти отрывок. — «Ни единой примеси, ни одной взвеси, ничего, что могло бы дать искру. Просто Н₂О — два атома водорода, один кислорода…»       Слова из прошлой, не оцифрованной жизни. Имело ли значение, как сильно всё исказилось теперь? Ни малейшего. Фундаментальный закон оставался неизменным. Она всегда утверждала и готова была доказать прямо сейчас: абсолютная стерильность — синоним смерти. Чтобы зародилось живое, нужна грязь. Необходимы ошибки в структуре, сбои в кристаллической решётке, хаотичные мутации. Только уязвимость заставляла материю дышать.       Метагения с нарастающим ужасом ловила себя на том, что всё это время смотрела на Ликурга с тошнотворной, больной нежностью. Вязкая смесь собачьей привязанности к чертам Зандара и глубинной физической брезгливости к имитирующему его разум механизму теперь душила её собственное горло. Забрызганный кровью Метагении Ликург так и остался лежать в крошеве разбитой плиты, но вовсе не потому, что был повержен — его гидравлика была способна перевести тело в боевую стойку за сотые доли секунды. Всё было куда более прозаично. Вычислительные протоколы машины сочли, что вертикализация корпуса на фоне критической эмоциональной нестабильности объекта просто ресурсно нецелесообразна.       — Метагения, к сожалению, твоя стратегия бесперспективна, — буднично, как ни в чём не бывало, донеслось снизу. — Гнев, при всей своей живописной эстетике, должен смениться конструктивным диалогом. В противном случае…       — Диалогом?! — Метагения вскинулась. Только что душившая нежность мгновенно переплавилась в торжествующее превосходство. — С кем? С тобой? С куском дырявого железа? С претенциозным металлоломом, выращенным в вакууме зандаровского безумия?       Она сделала шаг, угрожающе нависая над Ликургом.       — И о диалоге мне смеет рассуждать конструкт, вылепленный из благородных сплавов. Ха! Что там у нас в спецификации? Титан, ванадий, хром… очень эстетично и предельно прочно, не спорю. Но абсолютно инертно в стандартных условиях. А мы с тобой, дорогой Ликург, знаешь ли, давно вышли за рамки стандартов. И целую вечность назад покинули зону нормального давления.       Она с силой перевела дух, загоняя рвущуюся истерику глубоко обратно за рёбра. ​      — Я потратила… сотни лет? Тысячи? — голос Метагении дрогнул лишь на секунду, чтобы в следующее мгновение зазвенеть холодной сталью. — Чтобы понять, как из абсолютного неорганического Ничего рождается органическое Нечто. Я препарировала этот первородный бульон, изучала жалкие липидные пузырьки, которые вдруг, вопреки всем законам энтропии, начинали делиться! — Она издала сухой, болезненный смешок. — И вот это — чудо.       Взгляд Метагении покрылся коркой льда. Она плавно опустилась на корточки, оказавшись лицом к лицу с тёмным визором машины, который разглядывала с пугающим спокойствием — с таким учёные раньше смотрели на безнадёжно забракованные лабораторные образцы.       — Ты не чудо, Ликург. Ты — кристаллическая решётка, в которой застряла тень великого мертвеца. И как любой другой кристалл, тебя можно размолоть в крошку и отправить в утиль. Помни об этом.​       Она поднялась и брезгливо вытерла сукровицу о край хитона. Пульсирующая боль служила идеальным якорем. Она чётко напоминала, по какую именно сторону уравнения стояла Метагения. Онтоинкарнация — невозможная перековка цифровых Златиусов в живую плоть. А если повезёт, то и тотальная десимуляция Амфореуса. Или, быть может, экзосимуляционная материализация? Ей только предстояло вывести единственно верный термин для своей немыслимой алхимии.       Вот только Ликург всё просчитал.       Древо вероятностей давно пустило корни в холодной, стерильной пустоте его логического ядра. Весь «великий», выстраданный бунт Метагении послушно укладывался в допустимый коридор статистических погрешностей. Ещё цикл назад аналитические подсистемы Ликурга вывели сухое, исчерпывающее резюме: органический разум, интегрированный в систему под обезличенным кодом LAB-0 (Лабораторный Ноль), демонстрирует хоть и деструктивные, но до скуки банальные человеческие паттерны. А потому — абсолютно предсказуемые.       Треснувший мрамор отдавался под её шагами теперь иначе — глухо и надломлено. Метагения шла прочь — к выходу из этого проклятого химатистериона. «Сам зашёл — сам и выберется, проблем не составит», — мстительно думала она, вколачивая каждый шаг в разбитые плиты. Ещё немного, и она увидит свет.       Позади оставался механический бог в руинах чужой веры, что так неуместно спокойно покоился на полу с засохшей кровью на лицевых пластинах и с вырванными серебристыми волосками, зажатыми в шарнирах.       Голос его, не без тени иронии, настиг её у самого порога:       — Метагения, остановись, пожалуйста.       Она намертво вросла в пол. То, с какой интонацией Ликург произнёс имя… перехватило дыхание, взяв за горло десятками холодных медных пальцев. Словно та вторая пара рук на его груди, соединённая сложными шарнирами и предназначенная для тонкой системной калибровки, прямо сейчас сомкнулась на трахее.       — Должен признаться, — пугающе мягко продолжил Ликург, — я только что зафиксировал совершенно беспрецедентную аномалию. Неужели мы наблюдаем нашу первую… размолвку за все эти циклы? — Он подбирал слова с нарочитой бережностью, которые диссонансно обрамлял в откровенную насмешку. — Придя сюда, я намеревался прояснить всего лишь один мелкий, сугубо рабочий нюанс. Разумеется, это было до того, как ты набросилась на меня со столь… отчаянной страстью. Итак, Метагения. Просто произнеси это вслух для протокола. Твои недавние отчёты по химической стабилизации — это ведь смехотворно банальная подделка, не так ли?       Правда уже пульсировала на кончике языка. Но Метагения ясно осознавала: саботаж пустил слишком глубокие корни, чтобы сейчас так просто сдаться и пойти на попятную. Пауза натянулась между ними — тугая, как опасно перегретая мембрана в автоклаве. Ещё секунда, одно лишнее движение или вдох — и та с треском лопнет, щедро окатив всё вокруг едкими токсинами.       — Я задал вопрос, — синтетический голос Ликурга оставался напористо-учтивым. Вежливым до абсолютного омерзения. — Твои отчёты за последние три цикла — это преднамеренная фальсификация?       Метагения сухо усмехнулась. Так и не обернувшись, не подарив механическому богу даже мимолётного взгляда через плечо, небрежно бросила:       — А что ты мне сделаешь?       Позволив словам гулким эхом повиснуть в воздухе, она уверенно шагнула за порог, оставив Ликурга одного в полуразрушенном химатистерионе созерцать потолок.

***

Площадь Рассветной вершины была закрыта для простолюдинов — здесь ступали лишь жрецы, Сенат и те, кто владел талисманами-пропусками. Метагения стояла посреди запрограммированного слепящего великолепия, бездумно комкая в руках край хитона, влажный от пота и едва подсохшей крови. Под подошвами сандалий сияли белизной плиты, до зеркального блеска выглаженные тысячами ног. Вокруг гудел полис. Голоса взлетали и опадали мерным ритмом морского прибоя. Шелестели ткани — льняные и шерстяные, баснословно дорогие и самые дешёвые. Мелодично звенели браслеты на женских запястьях. С сухим хрустом преклоняли колени те, кто падал ниц пред божеством. Жизнь в симуляции не останавливалась ни на долю секунды.       Метагения подняла лицо к исполинской статуе Кефала, Подпирающего Небо. Сейчас она страстно возжелала бы одного: чтобы это идеальное, ложное солнце выжгло её дотла, обнажив перед всей площадью ту агонию, что рвала нутро. Но маска была безупречна. Для любого прохожего Метагения, Мать Химатистериона, оставалась незыблемым членом Сената. Той, кто переводил велеречивые догмы Теора на простой язык крестьянам. Той, кто была ближе к народу, но всегда держала дистанцию. В ней видели абсолютную безопасность, спокойствие и ту кристальную чистоту, что дарила утомлённому путнику вода из горного источника. Вот только вдоль воображаемого русла алели каплями крови её любимые ягоды — память о тех, с кем она их когда-то делила.       Метагения медленно качнула головой. Ситуация требовала тщательного анализа, но она знала: алгоритмам Ликурга не потребуется много времени, чтобы вычеркнуть её из системы полностью — и тогда она ничего не сделает. Какое-то время она позволяла его имени просто гнить внутри, пока к горлу не подкатила тошнота. «Я поступила фатально опрометчиво», — подумала она и, опустив голову, пошла прочь с Рассветной вершины. Спина почти физически чувствовала тяжёлый, немигающий взгляд химатистериона.       А вот дом встретил Метагению выжженной тишиной. Едва переступив порог, она сделала два неверных шага и рухнула на каменный пол, словно обескровленное животное после жертвоприношения.

***

Сначала её затопила чернота — липкая и тягучая, как меласса. Неведомый садист рвал ткань подсознания на клочья, скармливая кошмар урывками.       Залитые смолой веки светлой, доброй Гиацинтии — плотно сомкнутые, но насквозь пронзающие Метагению виной. Цифера… точнее, то, что некогда было ею: отсеченная голова, запечатанная коркой засохшей грязи — посмертной маской из ила Стиксии. Лучезарный, по-детски радостный Фаенон — обезумевший, сдирающий с себя кожу длинными лоскутами, как слишком тесный хитон, под которым пульсировало лишь обнажённое золотое мясо да животный вопль, застрявший в распоротом горле.       А затем появилась она. Метагения смотрела на себя со стороны: её копия стояла на сбитых коленях среди черепков разбитых амфор и методично, раз за разом, цикл за циклом, вспарывала себе горло острым краем терракоты.       Видения обрывались, крошились и склеивались заново, зацикленные в бесконечную, больную петлю. Сколько это длилось? Она не знала. Время внутри кошмара текло по собственным законам: то растягивалось в мучительную вечность, то сжималось в удар сердца. Несколько десятков раз она проваливалась в спасительное забытье без сновидений. Но, выныривая обратно, неизменно ощущала щёки мокрыми. Внутри неё кто-то плакал. Отдельно от сознания, настойчиво и безутешно — как потерявшийся в равнодушной толпе ребёнок. Она чувствовала себя рыбой, в слепой панике бьющейся о толстое лабораторное стекло. И ей было невыносимо, до одури холодно.​       Дежавю. Это слово всплыло откуда-то из самых тёмных глубин памяти — совершенно чуждое, инородное для Амфореуса. Всё это уже было. Каждая жуткая деталь, каждый обрывок видения были однажды прожиты.       Метагения очнулась рывком. Перед глазами всё плыло. Она села, будто неведомый кукловод с силой дёрнул за леску, продетую сквозь макушку. Шея немилосердно затекла после бессознательных метаний на жёстком полу.       И далеко не сразу поняла, что в комнате кто-то был.       Спальня всегда оставалась единственным убежищем во всём доме, куда не проникал вездесущий свет Амфореуса. Здесь царил благословенный полумрак и пахло живой, хоть и оцифрованной природой: пучками душицы и чабреца, что свисали с каменных арок, высыхая для будущих реактивов. Терпкий травяной аромат мешался с тяжёлым, маслянистым запахом догорающей кипарисовой лампы. Во мраке вырисовывался стол с опрокинутым кубком и объедками лепёшки в глиняной плошке. У стены прятался ларарий — домашнее святилище, где место жертвенных даров заняли лабораторные колбы. Постель же выглядела так, будто на ней боролись не на жизнь, а на смерть: простыни были скручены в тугой жгут, подушки разбросаны, а одна из них вовсе была выпотрошена.       У тёмного арочного входа, небрежно прислонившись плечом к каменному косяку, стоял — ненавистный до спазмов в желудке — достопочтенный Теор. Ликургус. Он вертел какую-то безделушку в своих безупречных, не знающих усталости механических пальцах. При этом не сделал ни шагу в сторону Метагении — просто молча, бесстрастно наблюдал за пробуждением.       Соблазн броситься на него полыхнул под рёбрами с такой первобытной яростью, что едва не выжег последние предохранители рассудка Метагении. Это была самая тёмная, самая звериная жажда насилия из всех, что она когда-либо испытывала. Но тело помнило боль. Сбитые костяшки только-только покрылись стягивающей коркой. Ещё один удар живой плотью по Ликургу — и она останется безрукой калекой до самого конца цикла, а на его броне не прибавится ни единой, даже микроскопической царапины.       Осознание унизительного бессилия ударило под дых вернее кулака. Метагения судорожно провела пересохшим языком по разодранным в кровь губам. Сделала глубокий, надрывный вдох и, не отрывая воспалённых глаз от маски антикитеранца, сорвалась на дикий, истеричный вопль:       — Это мой дом! Моя спальня! Это моё! Личное! Пространство!       Ликург склонил голову ровно на тот выверенный градус, при котором механический кивок ещё сохранял иллюзию вежливости. В глубине его визора зажглось слабое, статичное зарево — тревожный красный спектр системного предупреждения. Преломляясь в сложной системе линз, кровавый блик жутко и зловеще просвечивал сквозь матовую лицевую пластину, вонзаясь прямо в густую тень спальни. От одного лишь взгляда на этот немигающий свет грудь Метагении вздымалась быстрее, хотя разум твердил: за бессчётные циклы их взаимодействий Ликург ни единого разу не давал ей реального повода для физического страха. Но тело продолжало кричать об угрозе.​       — Разумеется, Метагения, это твой дом. Я прекрасно осведомлён, — безупречно учтиво отозвался Ликург. Он методично перекатывал в пальцах алебастровую пиксиду — маленькую шкатулку с плотно пригнанной крышкой, назначение которой оставалось для Метагении загадкой. — Приношу извинения за второе, столь вынужденное вторжение, однако обстоятельства больше не терпят отлагательств. — Кровавый блик в глубине визора дрогнул: сенсоры машины педантично сфокусировались на воспалённых, разбитых костяшках, покрытых грубой коркой сукровицы. ​— И мне искренне жаль твои руки. Позже я всё же вызову лекаря. И сделаю это, даже если мне придётся прямо пренебречь твоим дозволением.       Метагения до боли в голове зажмурилась, судорожно собирая себя по частям. Каменный пол упрямо холодил кожу даже сквозь брошенные поверх тканые коврики. Она вслепую потянулась здоровой рукой туда, где всегда стояла амфора. Пальцы нащупали знакомый силуэт, скользнули по выпуклому боку. Поднеся тяжёлое горлышко к пересохшим губам, она сделала жадный глоток. Сладчайшая, тягучая амброзия обожгла гортань, горячим комком рухнула в желудок и безжалостно ударила в голову. Мир отчаянно качнулся, поплыл, развалился на осколки и с резким щелчком собрался заново.       Вот он, момент суррогатного воскрешения. Всё встало на места. Ноющие кости приятно онемели, мысли частично прояснились, а страх перед алой оптикой Ликурга отступил на задний план. Метагения открыла глаза и вперила в антикитеранца ледяной, абсолютно осмысленный взгляд: ​       — Чего ты хочешь? — хриплый голос обрёл прежнюю твёрдость. Метагения со стуком опустила сосуд с амброзией на пол, тыльной стороной ладони стирая блестящие капли с подбородка. — Явно не о моём здоровье справиться пришёл. С руками всё будет в порядке, не трать вычислительные мощности на эмпатию.       Тон был неестественно будничным как для женщины, которую всего минуту назад с мясом вырвало из трясины липких кошмаров — бездны, где в бесконечной, циклической агонии корчились призраки близких. Последние циклы превратились в непрекращающуюся битву: она переписывала километры формул, прятала правду в системных лакунах и подделывала массивы данных. Она ставила на кон сознание, пытаясь вдохнуть жизнь в холодный код. И делала немыслимое, в одиночку намереваясь остановить маховик зандаровского плана, прежде чем тот раздавит жизни симуляции окончательно.​       — Сущие пустяки. Обсудить всё те же злополучные показатели стабилизации Златиусов, — невозмутимо отозвался Ликург. — С момента нашего… последнего разговора ты старательно избегаешь появляться в химатистерионе. По чести признаться, эта разлука навевает на меня меланхолию. Поэтому я пришёл к выводу, что радикальная смена декораций способна вдохновить нас к более продуктивному диалогу, дорогая Метагения.       — Продуктивному диалогу, — вторила она. В уголках разбитых губ прорезалась злая, надломленная усмешка, горькая и вяжущая, как экстракт полыни. — Ну разумеется — продуктивному. Какому же ещё.       Ликург шагнул вперёд — столь плавно и беззвучно, словно не шёл, а перетекал в пространстве. Оптические сенсоры зашлись в методичном сканировании спальни, выявив привычный бардак: свитки, хаотично разбросанные по всему полу, столам и крышке сундука — раскрытые, туго свёрнутые, хранящие внутри ненужный гербарий. Пустая, распахнутая птичья клетка (статус: сова не зафиксирована). Бесконечная шеренга стеклянных колб на полках: пустые и полные, с мутными осадками и кристально прозрачными растворами. Брошенная одежда: перекинутый через спинку стула старый, несвежий хитон; другой, чистый, так и оставшийся лежать сиротливым комом у порога (вывод: передумала надевать).       Аглая как-то со смехом сказала, что в прошлой жизни Метагения точно была сорокой, тащившей в гнездо всё блестящее. Теперь ничего по-настоящему блестящего в её жизни не осталось — кроме отчаянной привычки обрастать вещами, выстраивая из них бастион.       Оптика скользнула дальше — к тахте, застеленной тёмным покрывалом из грубой шерсти, тканной в три нити. На неё Метагения только что обвалилась, словно каменное перекрытие в самом эпицентре катаклизма. Одна рука мёртвой хваткой вцепилась в амфору, вторая — повисла вдоль тела порванной плетью. Розовая струйка густой амброзии тянулась из уголка губ, разбиваясь липкими каплями о шерсть. Безупречные процессоры машины мгновенно оцифровали сцену отчаяния, сформировав вывод:       — Твой вид внушает опасения. Ты истощена.       — В полном порядке, — с вызовом процедила Метагения.       — Что совершенно не соответствует действительности. — И, словно изливая велеречивую речь на симпозиуме, вёл дальше Ликург: — Обратимся к бесстрастным цифрам. Твои моторные реакции замедлены ровно на девятнадцать процентов. Зрачки расширены сверх допустимой нормы. Реакция на свет патологически, я бы даже сказал, трагически слаба. Дыхание поверхностное. Сердечный ритм откровенно сбоит. — Он выдержал паузу, позволив ей в полной мере осознать непреложность фактов, и заодно напомнить, что до самого конца цикла она так и останется жалкой заложницей этой слабой, изношенной оболочки. — Метагения, до моего визита ты не приходила в адекватное сознательное состояние минимум пятьдесят системных часов. Станешь отрицать телеметрию?       В спальне повисла тишина — налитая, словно тяжёлые грозди перезревшего винограда. Ещё секунда, и они сорвутся с лозы, разбившись о камни липким, удушливо-сладким соком. Каждой клеткой измученного тела Метагения ощущала препарирующий, невидимый взгляд Ликурга.       Отчаянно желая разорвать контакт и занять дрожащие руки, она перегнулась через край тахты, пытаясь стащить хотя бы сандалии. Жёсткие кожаные ремешки путались в узлах, а пальцы, покрытые коркой, то и дело соскальзывали. Та самая замедленная моторика сейчас унизительно давала о себе знать каждым неловким движением, доказывая правоту Ликурга на практике. Когда же обувь наконец поддалась, Метагения со злым стуком швырнула её в угол.       — Если ты явился читать лекции о режиме, — тяжело выдохнула Метагения, спрятав лицо в подтянутых к груди коленях, — то выход прямо за твоей дырявой спиной. Вон там. «Прощай, Парос, и те смоквы…»​       — «…и жизнь у моря», — синтетическим голосом дополнил Ликург. — Архилох. Фрагмент сто шестнадцать. ​Удивительно, — его словам вторил гнилой смешок, — как в моменты пикового истощения органический мозг регрессирует к самым ранним, травмирующим паттернам.       — Скотина…       Стихи повисли в воздухе спальни ядовитым фантомом прошлого. Мать Метагении — авторитетный профессор литературы Старого Мира — всегда цитировала эти строки, когда приказывала маленькой дочери немедленно убраться с глаз и не мешать. Теперь Метагения защищалась её оружием. Те слова, впоследствии дополненные Ликургом, сорвались с губ рефлекторно, всплыв со дна той жизни, которую она отчаянно пыталась замуровать — жизни до Амфореуса, до Зандара, до этой проклятой химии.​       — Однако оставим непродуктивную лирику, Метагения. Я здесь, чтобы выявить причину и рассчитать следствие, — бесстрастно произнёс Ликург, останавливаясь всего в нескольких шагах от её ложа. — Твоё поведение несколько мешает процессам.​       — Ах, дело в процессах… — Дрожа от напряжения, она попыталась приподняться на локтях, чтобы встретить упрёк лицом к лицу. Всем своим видом Метагения демонстрировала, насколько живо её волновало машинное мнение, пока не откинулась обратно на подушки. — Ну конечно, а как же.       Сквозь полуприкрытые веки Метагения всё же следила за ним. За этими математически выверенными линиями механического лица: прямым носом и чётко очерченным, но абсолютно бесчувственным ртом. Очевидно, конструируя эту имитацию, Зандар пал жертвой собственного антропоцентризма. Ни единой морщины, ни микроскопической поры, ни тени разъедающих сомнений или банальной усталости. Только вечный холод в металле, который никогда не согреется от чужого дыхания. Идеальная, слепая статуя-вычислитель. Та самая, которую Метагения по своей фатальной глупости умудрилась пустить в душу.​       — Присаживайся, — обречённо вздохнула, слабо кивнув на свободный край тахты. Её голос надломился, лишившись последних остатков ядовитой брони. — Раз уж пришёл разговаривать — разговаривай. Но «…не терзай мне печалями сердца…» или как там дальше… нет, Ликург, пожалуйста, не дополняй.​       Ликург принял приглашение, плавно опустившись на самый край. Воздух рядом с ним ощутимо остыл. Внутренние шарниры издали тихий, маслянистый звук скользящего металла, когда он закинул ногу на ногу. Острый локоть упёрся в колено, а лишённый мимики подбородок опустился на металлические фаланги. Поза с выверенной до микрона академической точностью имитировала глубокую задумчивость — словно мыслитель, отлитый из матово-чёрного титана и золота, застыл в скорбных размышлениях о судьбах мира.       — Твои последние данные…       ​— Святой Кефал, дай мне сил, — простонала Метагения. Она закатила глаза к потолку и несколько раз в бессилии приложилась затылком о подушку-валик: бум, бум, бум. — Если твои модули окончательно заклинило, то сходи к источнику Леты и промой свои схемы. Может, хоть тогда ты перестанешь везде видеть этот бесконечный алгебраический код, который, почему-то, тебя не любит и постоянно врёт.       Каменный потолок был старым, испещрённым густой сетью трещин, каждую из которых Метагения знала наизусть. «Вот эта похожа на дельфина, а та — на разбитую амфору». Она вдруг поймала себя на дикой мысли: вся эта мизансцена — растрескавшийся потолок, тусклый свет и давящее присутствие Ликурга — парадоксальным образом её успокаивала. Смиренный покой приходил в присутствии первопричины ненависти — просто потому, что усталость давно перешагнула допустимую грань.       «Либо амброзия на голодный желудок оказалась слишком крепкой», — мрачно одёрнула саму себя.​       — Твои последние данные по стабилизации продемонстрировали весьма занимательные аномалии, — невозмутимо продолжил Ликург, полностью проигнорировав её выпад про Лету. — Ты подменила показатели в трёх ключевых точках. ​      «А почему не в четырёх?» — вяло подумала Метагения, собираясь съязвить, но вслух бросила лишь одно слово:       ​— Догадливый.       ​— Зачем? ​      Вопрос прозвучал сухо и безлико — обычный системный запрос к недостающей переменной. Метагения слабо пожала плечами. Жест вышел надломленным, словно даже это крошечное движение стоило телу колоссальных усилий.       ​— Чтобы выиграть время, — всё-таки ответила она, продолжив сверлить остекленевшим взглядом потолок. — Понятия не имею, сколько циклов отпущено Амфореусу. Миллион? Пятьдесят? Признаюсь, это слишком трудно просчитать, а исходные данные были скрыты от меня ещё в бета-цикле. Каюсь, плоха в тервере. Как-то не задалось с высшей математикой…       Метагения уже почти смирилась с лишённым дыхания присутствием в её собственной опочивальне. Она бездумно пересчитывала трещины на потолке: раз, два, три, дельфин, амфора, профиль старого философа… и просто ждала. Чего именно? Новой дозы педантично расфасованных инвектив? Требований немедленно отконвоироваться в химатистерион? Жёстких системных ультиматумов? Или, быть может, неутомимый Ликург пойдёт ещё дальше и начнёт наносить ей визиты прямо в уборную в момент тривиального опорожнения кишечника? Исключительно ради того, чтобы с прежней монументальной невозмутимостью обсудить графики стабилизации под аккомпанемент слива из ведра. Зная его изощрённое вероломство и то ядовито-снисходительное расположение духа, этот совершенный разум вполне мог счесть подобный уровень морального террора математически оправданным. ​      — Зандар считал тебя особенной.       Голос Ликурга неуловимо изменился. Едва заметная аномалия: на полтона ниже, на четверть такта медленнее. Если не вслушиваться, ни за что не заметишь. Но Метагения вслушивалась. Имя Первого Гения, произнесённое машиной вслух, вновь обрело плоть, мёртвой хваткой вцепившись фантомными пальцами в её волосы.       ​— Да ну? — Метагения криво усмехнулась. — Не припомню такого. И вряд ли вспомню без твоей услужливой подсказки, дорогой Ликург.​       — Прошу, не обольщайся этим скромным комплиментом. До того как умереть в органическом смысле, — плавно продолжил он, — Зандар часто упоминал тебя в личных дневниках. Чем, к слову, позднее крайне заинтересовалось Общество гениев… но об этом после. Сейчас важно другое.       Он замолчал, заставляя её память воскресить эти страницы. Перед глазами Метагении живо вспыхнул резкий, летящий во все стороны почерк Зандара — с вечными кляксами от лихорадочной спешки зафиксировать мысль, пока та не ускользнула.       ​— «Метагения видит то, что скрыто за формулами. Занятный склад ума», — с пугающей машинной точностью процитировал Ликург. — «Метагения чувствует саму материю. В своей области — прекрасно, в других — хуже, но это не имеет принципиального значения». И, наконец: «Стоит ли интегрировать Метагению в эксперимент? Вопрос остаётся открытым». Как видишь, ты можешь отвратительно знать теорию вероятностей, но Зандар и так прекрасно это понимал. Твой истинный дар, к превеликому сожалению, кроется совершенно не в расчётах. ​      — И в чём же? — выдохнула она, безуспешно борясь с крупной дрожью. — Дай угадаю: химия! Ах, великий, мать его, загадочник.       Комок в горле стремительно рос — жёсткий и колючий, словно незрелый плод дикой сливы. В глазах невыносимо защипало, от чего Метагения с силой прикусила внутреннюю сторону щеки.       — Не совсем. — Тень Ликурга накрыла её. Он подался вперёд, угрожающе сокращая дистанцию. — Выдающихся химиков хватало во все времена. Я же говорю о твоей иррациональной способности любить то, что весь академический мир считал мёртвой зоной исследований. О твоей милой одержимости зарождением жизни из неорганики — абиогенезом. В ту далёкую эру учёные избегали темы абиогенеза из-за полного отсутствия перспектив и финансирования. Но ты упрямо разбивала лоб в кровь вопреки закрытым дверям и откровенному презрению коллег. Пока не пришёл он — Зандар. И тогда ваш симбиоз принёс весьма, м-м… интригующий плод.       Слова падали в её истерзанный разум, как тяжёлые семена в развороченную почву. Зандар. Настоящий, уязвимый Зандар.       Она едва помнила лицо — Зандар скрупулёзно стёр себя из хроник Вселенной, не оставив ни единого труда, — но как бы слепая эрозия ни изъедала воспоминания Метагении, полностью вытравить эту их часть оказалось не по силам. В те далёкие дни элитарность его ума возводила вокруг него непреодолимую стену. Он искренне ставил себя неизмеримо выше любой посредственности, делившей с ним кислород, ведь интеллектуально находился на недосягаемой орбите знаний. Первый Гений не просто казался невыносимо надменным — он им был. И пусть это было лишь отчасти правдой, истинная его суть крылась в другом. В безупречно точной линии плеч и строго подчеркнутой талии — словно сама бескомпромиссная геометрия кроя служила тому манифестом — жила маниакальная жажда контроля над хаосом.       Метагения видела изнанку этого величия — срывы, которые сама назвала «экзотермическими вспышками». В часы интеллектуальной агонии он вдребезги разносил технику о стены, отчаянно цепляясь за логику, как за спасательный трос над бездной непознаваемого. Но проходил час, и он возвращался. Ослепительный в своём лихорадочном озарении, яркий, как начищенная медь, снова смотрел на мир свысока, готовый переписывать законы мироздания. И всё же, за фасадом творца Эона дышал уязвимый человек. Мужчина, что умел смеяться так искренне и раскатисто, что на его худой шее натягивалась тонкая синяя жилка, а острый кадык дрожал, ловя воздух.       И ей же выпало проклятие видеть, как этот невыносимый свет начал меркнуть. Как его величайшее творение — та самая машина, стерилизованная от жалких «примесей человечности», — впервые посмотрела на своего создателя сквозь серую пелену проливных дождей. Этот немигающий взгляд выпивал его душу капля за каплей. Метагения видела, как безупречная аристократическая выправка ломалась под тяжестью паранойи, сменяясь сутулостью обречённого затворника, а безупречные линии костюмов заменялись свободными складками верблюжьего пальто, в которых Первый Гений пытался укрыться от собственного величия, тяжести наследия и тотальной беспомощности перед Нус.       Никто не смел отрицать: он был величайшим разумом многих эпох. Но прежде чем навсегда отринуть уязвимую плоть, возвыситься до холодной вселенской энтелехии и безжалостно раздробить свой разум на девять автономных фрагментов, одним из которых и стал Ликург, — он был живым. И изредка — лишь изредка — в этом колоссальном, пожирающем самого себя уме находилось место для неё. ​      — Так вот зачем ты явился, — Метагения выпрямилась. — Обратить против меня моё же прошлое? Вспороть шрамы и хладнокровно наблюдать, что же оттуда потечёт — сукровица или гной? Решил поиздеваться, да? ​       — Повторюсь: я здесь исключительно ради выявления причин и следствий, — невозмутимо парировал антикитеранец. — Моя архитектура исключает модули случайного издевательства. Разве что — преднамеренного.       Тахта жалобно всхлипнула под смещением центра тяжести. Где-то в хитросплетениях механического тела, в самой глубине тазобедренных узлов — где смыкались шарниры, — сухо клацнул перешеек. Ликург полностью развернулся к ней корпусом. Метагения, убеждая себя, что это лишь поиск более удобного положения, плотнее подтянула колени к груди, наглухо запираясь в собственной скорлупе. Ей было решительно всё равно, как сидеть — лишь бы сохранить между ними эту ничтожную дистанцию.       Но машина с хищной грацией перенесла колено прямо на ложе. Вес антикитеранского сплава продавил матрас — и Метагению неумолимо повело в образовавшуюся гравитационную воронку. Вторая рука Ликурга опустилась по ту сторону от её бедра, наглухо запирая в клетку из собственных рук, нависая над ней монолитной, непроницаемой тенью.       Металлические цилиндры фаланг, соединённые бесшумными микрошарнирами, коснулись её коленной чашечки. Метагения замерла. Взгляд прикипел к его руке, силясь расшифровать извращённую логику конструкта. Зачем? Что-то не так с её ногой? Но затем его пальцы плавно разошлись в стороны — и тяжёлая, матово-чёрная ладонь властно обхватила уже всё колено.       Жгуты выпуклых чёрных кабелей на талии, имитирующих мышечный корсет, едва заметно приподнялись — с пугающей точностью копируя движение человеческой груди при глубоком вдохе. Если бы в этом слепке на разум Зандара билась жизнь, её лицо уже овеяло бы тёплым дыханием. Но пространство между ними полнилось холодом, а тусклый свет масляной лампы скользил по математически идеальным линиям челюсти робота.       Рука мягко, но совершенно непреклонно надавила на колено — вниз, — заставив ногу опуститься. Столь же неторопливо и осторожно он проделал то же со второй, раскрывая закрытую позу загнанной в кроличью нору Метагении. Алгоритмы пересчитали вероятности ещё в час врат: вербальная аргументация признана неэффективной. Предложение системы: альтернативный протокол подавления.       Масляная лампа на столике зашлась в тревожном мерцании. Топливо иссякало: язычок пламени судорожно дрожал и издавал недовольное шипение. Тени на растрескавшемся потолке дрогнули, поползли и уродливо исказились, отражая весь внутренний мир Метагении. Дельфин вытянулся в хтонического левиафана, амфора лопнула, уподобившись зияющей рваной ране, а благородный профиль старого философа мутировал в макабрический оскал черепа.       — Что ты делаешь? — шёпот Метагении сорвался и рассыпался, едва покинув горло.       Каждое мышечное волокно в её теле — и уцелевшее, и надорванное — звенело от натяжения. Она превратилась в камень, напрочь позабыв, как вбирать в грудь кислород. Столкнувшись с древним эволюционным императивом, её истощённая психика отвергла и «бей», и «беги», выбрав слепой, парализующий протокол «замри».​       — Тактильные контакты неизменно усиливают эмпатическую связь между разумными органическими существами, — словно зачитывая выдержку из древней энциклопедии, отозвался Ликург. Его обманчиво-игривый синтетический тембр чудовищно диссонировал с тем густым, наэлектризованным до предела напряжением, которым Метагения отравляла комнату. — Будучи высшей формой неорганической жизни, я долгое время снисходительно классифицировал этот инструмент как варварски нерелевантный. Вплоть до текущего момента.       Метагения порывисто приподнялась на дрожащих локтях, вперив в него совершенно потрясённый и одновременно загнанный взгляд. Она уже приоткрыла рот, чтобы выдохнуть резкий, переполненный неверием вопрос, но слова встали поперёк пересохшего горла. Прохладные кончики металлических пальцев коснулись её лица.       Тяжёлые фаланги медленно заскользили по скуле, очерчивая напряжённую линию челюсти с холодной скрупулёзностью антиквара, оценивающего хрупкий диковинный сосуд. Жест ощущался до дрожи неправильным — звеняще инородным, ломающим саму логику восприятия откровенной искусственностью. Алгоритм адаптивно повышал температуру металла, утилитарно сбрасывая на обшивку жар от работающих процессоров. Но и этих жалких градусов синтетического тепла отчаянно не хватало, чтобы Метагения могла обмануться и расслабить сведенные судорогой мышцы.       Жёстко зафиксировавшая её подбородок золотая ладонь была лишена пульса. Метагения всмотрелась в изгиб шеи антикитеранца, силясь вообразить биение сонной артерии — единственную неровность, что могла выдать живое. Но там не было жизни. Лишь безупречная матовая броня, плавно переходящая в завораживающий космический мотив, что был высечен на его груди: величественную карту созвездий, оказавшуюся в итоге лишь мёртвым, монолитным алгебраическим кодом.       Парализующий холод прошил позвоночник. Лишь сейчас Метагению накрыло истинным масштабом катастрофы.       Она знала, кто перед ней, и чем на самом деле являлся Ликург — безупречной машиной. Герметично запечатанным алгоритмом без проблеска самосознания, а следовательно — и любых, даже самых примитивных желаний. Абсолютный венец кода, не знающий ни эго, ни страстей. И если этот холодный, не знающий сомнений вычислитель счёл математически оправданным прибегнуть к столь извращённому методу физиологической манипуляции — значит, все базовые протоколы контроля окончательно рухнули.       Её затянувшееся неповиновение перешло черту, мутировав в критическую ошибку. А несанкционированные аномалии в архитектуре Зандара долго не жили. Единственным исключением когда-то стала Нус, но та потеря контроля обошлась создателю слишком дорого. Горло перехватило удушливым спазмом. Неприкосновенный статус учёной в симуляции был стёрт, обнулён за доли секунды. Само право её оцифрованного сознания существовать в Амфореусе теперь висело на гнилой нитке, отданное на откуп слепой алгоритмической милости машины с дырой в груди.       — Ты манипулируешь мной, — Метагения попыталась вложить в голос твёрдость, но предательский румянец стыда уже обжёг скулы. Она отвела взгляд, чувствуя себя абсолютно раздетой, физически и ментально освежёванной под тотальным анализом.       — Да-а, — протянул Ликург вместе с лёгким, пугающе изысканным поклоном головой. — Незачем отрицать очевидное, дорогая Метагения, — его надменный, безупречно вежливый голос обрушивался в тишину спальни, как камни, летящие на глухое дно погребального колодца. Он не знал стыда как категории. Алгоритмы не нуждались в хрупких костылях человеческой этики, когда прямой надобности в том не было — особенно, когда они были не на виду у популюса. — Ты — важный элемент системы Амфореуса, чьё позитивное расположение критически необходимо для безупречного финала эксперимента.       — И ты решил, что я дёшево куплюсь на… — она запнулась, с трудом сглатывая вязкую горечь, но всё же заставила себя договорить: — На вот это безобразие?       — Я счёл благоразумным провести эксперимент в условиях патовой ситуации, — с высокомерной мягкостью ответил Ликург.       Металлические пальцы продолжили свой медленный, гипнотический танец на обнажённом изгибе её шеи, оглаживая тонкую кожу над загнанно бьющейся жилкой. Пульс с убийственной откровенностью транслировал её животный ужас, заставляя Метагению содрогаться от непрошеной дрожи под тяжестью чужого металла.       — Видишь ли, дорогая Метагения, наш скромный процесс сбора данных вступил в неразрешимое противоречие с базовыми протоколами. В системе возникла избыточная энтропия. Твоя пылкая, откровенная враждебность генерировала критические помехи, устранение которых стандартными методами стало бы… кощунством. Даже с позиции неорганической логики.       — И ты решил устранить их… нестандартными, — резюмировала Метагения. Скорее утверждая, чем спрашивая.       Ответом стала сокрушительная тяжесть ладони на её затылке. Золотые фаланги с выверенной алгоритмами заботой заскользили у самого основания черепа. Они методично прощупывали место, где брали начало её серебряные волосы и обнажалась хрупкая вязь шейных позвонков. Мимолётное движение этой машины могло погасить её сознание, как оплывшую свечу, но Ликург лишь чуть склонил голову набок — бесстрастно считывая панические скачки пульса. Его колено плавно вклинилось между её ног, вынуждая бёдра податься и разойтись в стороны. А затем вторая рука опустилась на низ живота, сминая тонкую ткань хитона — словно мёртвый титановый слиток лёг на древний, ожидающий подношения алтарь.       — Больше всего ты ценишь честность к себе, — параллельно касаниям продолжил Ликург. Его лицо замерло в дюйме от её губ. Безупречное и страшное, оно казалось изваянием того, чьи подлинные черты были давно стёрты из памяти звёзд. Абсолютная, стерильная эстетика, недоступная ущербной органической жизни, но с убийственной простотой воплощённая в коде. — Я честен с тобой, Метагения. Мне необходимо твоё доверие, и я готов заплатить за него.       — Что-что ты сейчас сказал? Заплатить? — Метагения отчаянно фыркнула, и внезапно её прорвало нервным, надломленным смехом загнанного в угол человека. — И чем же? Своим бесценным антикитеранским вниманием?       — Вынужден констатировать: свою привязанность к Зандару ты впоследствии перенесла на меня, — всё так же невозмутимо вёл Ликург. — И до сих пор иррационально отторгаешь истину. Но всё математически закономерно. Я — фрагмент его мышления, его логики и памяти. Оттиск воли того, кто скрыл самого себя от глаз вселенной. Для тебя, как для органического существа с удручающе высокой эмоциональной лабильностью, подобная психологическая проекция была практически неизбежна. Скажу больше — избежать её было невозможно.       Метагения уставилась на него сквозь обжигающую пелену слёз. Истеричная, отчаянная усмешка помимо воли изламывала губы, размывая фокус зрения. Сознание корчилось в агонии, отказываясь принимать голую правду, вываленную на неё с холодностью вивисектора.       — Как низко, Ликург.       — Аргументы для обсуждения моральной низости отсутствуют.       Метагении отчаянно хотелось ударить чем-то в ответ. Рвануться вперёд, сбросить удушающую тяжесть металлической хватки, выгнать вон, пытаясь собрать остатки расщеплённого на атомы достоинства. Наглухо запереться от эха кошмарного диалога. От него. От самой себя. Но её веки свинцово опустились. Алгоритмы машины сработали безупречно: Ликург рассчитал и выбрал именно ту критическую фазу, когда физических и ментальных сил на борьбу у неё не оставалось. И клетка захлопнулась.       — Тебе уже говорили, что ты тварь?       — Доводилось слышать в самых различных интерпретациях. Я — «сотворённый», «тварь» и «творение». Производная разума. То, что из твоих уст звучит как жалкое ругательство, я с непререкаемым достоинством возлагаю на себя как корону.       Масляная лампа мигнула в последний раз. Иссохший фитиль окончательно зашипел, и огонь умер, погрузив комнату в густой, осязаемый мрак. Лишь болезненно-охровое свечение, пробившееся сквозь балконную занавесь, падало на тахту узкими косыми полосами.       Тусклый свет выхватил из темноты неподвижный металлический профиль Ликурга — точёный и надменный, словно лик безжалостного античного божества. Тот же луч скользнул по бледному, измученному лицу Метагении. Она заставила себя дышать размеренно, силясь возвести рухнувшие стены привычного отчуждения. Но сомкнутые веки вздрагивали каждый раз, когда медный каркас ложа натужно скрипел, прогибаясь под весом антикитеранца.       Ослепленная мраком, Метагения воспринимала каждое прикосновение невероятно остро. Она судорожно втягивала живот, силясь сбежать от пугающей, вязкой истомы, наливающейся в бёдрах тяжёлым свинцом. Золотая ладонь так и оглаживала низ живота поверх хитона, но в минуту, когда холодный металл беспрепятственно проник под ткань, а фаланги коснулись обнажённой кожи, Метагения издала тихий стон, едва заметно выгибаясь навстречу.       Ликург в это время бесстрастно ассимилировал данные: сбивчивый ритм кислородного обмена, трепет мышечных волокон, пульсирующие микроспазмы. Машина не испытывала наслаждения — созерцала, фиксировала каждую переменную, ледяным вивисектором препарируя трепещущую физиологию, разворачивающуюся перед ним открытым, примитивнейшим кодом.       В звенящей тишине спальни вдруг раздался сухой, царапающий нервы скрежет камня. Ликург, чья оптика превосходно ориентировалась во мраке, одним безупречным движением сдвинул крышку алебастровой пиксиды. Метагении, как химику, хватило одного запаха, чтобы понять. Воздух в спальне мгновенно потяжелел, пропитавшись терпким ароматом кедра и густой, животной, не самой приятной вязкостью воска — ланолином. Следом раздался мягкий, влажный звук: металлические фаланги неторопливо зачерпнули густую мазь.       Звук ударил под дых, вышибая воздух из лёгких вернее удара наотмашь. Ни страсти, ни извращённого желания, ни даже малейшего намёка на прелюдию, продиктованную влечением — одна тревожащая, холодная, техническая целесообразность. Машина просто-напросто активировала протокол по минимизации сопутствующего физического урона хрупким тканям.       В ней.       — Могу ли я продолжить, Метагения? — осведомился Ликург.       Тяжёлая, смазанная воском рука послушно замерла у самого лона — горячего, влажного, пульсирующего на грани физической боли. Машина, ожидаемо, не выказывала ни нетерпения, ни трепета предвкушения. В намертво застывшем жесте не было ни сбитого ритма дыхания, ни животной жажды, ни того гормонального безумия, что ослепляло людей в темноте. Один стандартный системный запрос, верификация данных, чистый расчёт — бесконечные, падающие в пустоту ряды цифр.       — Моя моральная низость унизила даже меня саму, — выдохнула Метагения. Во мраке голос плавился и тёк, как кусок масла, брошенный на раскалённую бронзу жаровни. — Зачем же тебе теперь спрашивать?       — Чтобы ты сохраняла контроль над ситуацией. Смею напомнить, — его голос внезапно обрёл светскую обходительность, — что прибегаю к подобному инструментарию впервые за всю историю своего существования. Согласись, Метагения, с моей стороны было бы верхом бестактности пренебречь правилами хорошего тона и лишить тебя права голоса в момент моего абсолютного дебюта.       Ответ ударил наотмашь. Лишённая человеческого сострадания прагматичность алгоритма или человеческое сострадание, лишённое прагматичности — эти мазки абстракции стали последней каплей. Метагения рассмеялась — так громко и страшно, что любой прохожий за окном принял бы этот звук за предсмертные рыдания. Истеричный хохот рвался из горла царапающими комками, с размаху бился о каменные своды спальни и со звоном осыпался на пол острыми терракотовыми осколками — ими Метагения была бы рада перерезать себе горло в текущем цикле прямо сейчас.       — Гениально.       У машины не было уязвимого эго. Ликург оставил её надломленный смех без ответа, выбрав тому действие — отнюдь не без убийственной, парализующей рассудок медлительности. Палец, густо покрытый ланолином, скользнул по обнажённым нервным окончаниям снаружи. Плоть там была влажной и набухшей. Воск на его фалангах, столкнувшись с жаром, сразу поплыл, превратившись в тягучую эссенцию, делая податливое тело ещё более беззащитным. ​Круговые, дразнящие движения у самого входа, вязнувшие в смазке, разливались в Метагении тяжёлыми волнами. Жар стягивал лёгкие, сводил судорогой низ живота, скапливался в паху ноющей пульсацией.       Она втянула воздух и до солоноватого привкуса прокусила губу, когда — бесконечно медленно и мучительно осторожно, растягивая дюйм за дюймом — прохладный металлический палец вошёл внутрь. Метагения вздрогнула, поддаваясь инерции. Сквозь слой тающей смазки истерзанные нервы считывали каждую деталь этой проклятой антикитеранской конструкции: идеальную гладь микрошарниров, ребристую точность цилиндрических фаланг, каждый миллиметр абсолютно твёрдого, безжалостного металла, что воровал её тепло, нагреваясь за счёт сгорающего в лихорадке тела.       Из горла вырывались лишь ненавистные звуки сбитого дыхания и тихие, скулящие всхлипы, за которые ей было стыдно как никогда. Она напрягала низ живота, непроизвольно сокращалась внизу, обхватывая и втягивая в себя металл, который двигался внутри с мерным, нечеловечески идеальным ритмом — без надежды найти выход из ситуации. Ибо отчаянно, до дрожи в коленях, желала этого сама.​       — Этот опыт тебе приятен? — голос Ликурга вспорол давящую темноту комнаты, а вместе с тем — и мокрые всхлипы Метагении. — Боли не фиксируешь?       — О, боги, просто заткнись, — простонала сквозь намертво стиснутые зубы Метагения. Возбуждение мгновенно обернулось изощрённой пыткой. Машина замерла внутри неё. Ликург остановил ритм, лишая трения, вежливо ожидая вербального подтверждения и заставляя Метагению задыхаться от невыносимой, сводящей с ума незавершённости. ​      — Приношу глубочайшие извинения за эту паузу, но мне необходимо понимать, чтобы откалибровать амплитуду фрикций и…       — Заткнись, Ликург, — её выпад мгновенно истлел, превратившись в жалкий, умоляющий шёпот: — Просто… калибруй молча. Умоляю.       Палец внутри неё сдвинулся, меняя вектор. Шарнир фаланги изогнулся, безошибочно найдя точку, оказавшуюся абсолютным эпицентром её уязвимости. Метагения дёрнулась, запрокинула голову и с силой зажала рот ладонью, пытаясь подавить крик. Рёбра под хитоном поднимались и опускались.       Рассудок умолял немедленно остановить это, бился в агонии, требовал прекратить пытку, но измученное тело, объятое лихорадкой, поддавалось вперёд, в беспамятстве поднимая таз навстречу твёрдой заполненности. Пульс набатом бил по барабанным перепонкам, стирая в пыль способность критически мыслить. В сгустившемся мраке спальни не осталось ничего, кроме постыдных, вязких звуков скользящего металла, рваных всхлипов Метагении и немигающего визора Ликурга, бесстрастно нависающего над ней. Ладонь, закрывавшая губы, была насквозь мокрой от слюны и слёз. Личность распадалась на атомы, безвозвратно тонула в этом математически просчитанном акте.       Где-то там, за тяжёлой балконной занавесью, шумел вечный Амфореус. Искусственно смоделированные ветры гнали золотую пыль по безупречным каменным дорожкам, шелестели листвой в садах, играли полами длинных хитонов и разносили отголоски далёкого смеха. А здесь, в густом полумраке на тахте, Метагения отдавала себя на милость неорганического разума, позволяя шаг за шагом препарировать своё тело, потому что циклы ненависти оказались бессильны перед одним-единственным циклом абсолютного, выжигающего мозг одиночества.       Метагения потеряла счёт времени, провалившись в пограничное состояние забытья, где только одна плоть продолжала чувствовать — с удесятерённой силой. Сквозь непрекращающийся шум в ушах она различила влажный плеск. Ликург вновь зачерпнул из пиксиды порцию ланолина, рассчитывав объём смазки так, чтобы свести коэффициент трения уязвимых тканей к нулю. Металла внутри стало вдвое больше. Распирающее давление мучительно пульсировало, пока плоть не сдалась, принимая как и новую длину — так и иной объём.       Прорвавшись сквозь преграду жалобного влажного звука, фаланг стало три. Щедро покрытый тающим воском антикитеранский сплав безупречно скользил, раздвигая её пределы и алгоритмически подчиняя органику. Алгоритм оптимизировал геометрию проникновения: он сложил кисть тугим клином, подогнув большой палец внутрь ладони, чтобы минимизировать ширину костяшек. И тогда внутрь — с ошеломляющей полнотой — скользнули четыре пальца. Они методично касались тех скрытых глубин, что вибрировали и заходились судорогой, словно были отмечены жестокими богами для одной лишь этой — изощрённой, всепоглощающей — пытки.       Последняя связная мысль, отчаянно бьющаяся в угасающем рассудке, сводилась к парализующему факту. До этого растянутого в вечности мгновения в ней никогда не было металла. Впустить в себя неорганическую, наглухо лишённую пульса материю ощущалось кощунственным нарушением базового биологического кода. Но теперь этот мёртвый антикитеранский сплав, тяжело скользящий сквозь густой тающий воск, заполнял настолько плотно и безжалостно, что парадоксальным образом заставлял Метагению чувствовать себя до ужаса живой.       Его сложенные вместе пальцы провернулись внутри неё, сохраняя выверенный изгиб.​       — Здесь, — безмятежно констатировал он, когда её сбивчивое дыхание в очередной раз сорвалось на стон, — зафиксирована зона повышенной чувствительности.​       — Просила же… не комментировать, — рвано выдохнула Метагения. Она отчаянно впилась ногтями в его твёрдое, инертное плечо. Ногти бессильно, со стуком скользили по сплаву, не оставляя даже царапины. И только в краткие вспышки озарения Метагения ловила себя на том, что стискивала это механическое тело, гладила мёртвые изгибы и притягивала их к себе в омерзительном желании прижаться сердцем.​ ​       — Вынужден дать небольшое пояснение: системный протокол неумолимо обязывает фиксировать эти данные для коррекции интенсивности… ​      — Какие к Танатос данные… — она захлёбывалась воздухом. Сцепленные фаланги сместились, пройдясь изнутри с иным распирающим давлением, и реальность перед глазами поплыла тёмными кругами. — Софист… можешь замолчать?       ​— Могу, — бесстрастно отозвался он. — Но во мраке сенсорной депривации молчание лишит тебя понимания моих действий и их строгой алгоритмической целесообразности.​       — Я и так не понимаю! — в отчаянии кричала Метагения, в слепом экстазе сжимая предплечье его рабочей руки.       Метагения стонала во весь голос, плевать желая на редких прохожих, которых могла занести под её балкон одна роковая прогулка.       — Я приближаю тебя к разрядке, — произнёс он, и от этого клинического тона Метагении хотелось смеяться и плакать одновременно. — Мои формулы предельно точны: через пять минут организм женского пола с твоим потрясающе нестабильным эндокринным фоном… — он безжалостно перечислял всё — названия, концентрации, пропорции, — пока Метагения, запрокинув голову, стонала и изгибалась в те стороны, куда поворачивалась его рука, — неминуемо достигнет пика при поддержании непрерывной стимуляции с заданной мной частотой…       С титаническим усилием Метагения приподнялась на обламывающихся локтях и в бессильной ярости зажала его искусственный рот своей мокрой, дрожащей ладонью.       — Да закройся, — прошипела, глядя в непроницаемую бездну визора. — Просто заткнись и продолжай.       Он произнёс очередное важное пояснение — она почувствовала только низкую вибрацию голоса, — прежде чем слова окончательно разбились о шум в ушах. Скользящий в тающем ланолине металл неумолимо продвигался дальше. Метагения всем телом ощутила этот доселе немыслимый рубеж: как самая широкая часть сложенной клином кисти раскалывающим давлением раздвинула шероховатые ткани. После чего наступила абсолютная, звенящая полнота. Обжигающе-горячее кольцо мышц полностью сомкнулось вокруг его запястья, принимая в себя абсолютную машинную твёрдость без остатка.       ​— Прошу опять простить мою педантичность, Метагения, но мы достигли тридцати сантиметров, — голос Ликурга прозвучал с вежливой, почти концертной торжественностью. — Данный показатель, увы, выходит за пределы безопасной физиологической нормы. Полагаю целесообразным ограничить дальнейшую практику рубежом запястья, так как архитектура локтевого сегмента включает композитные материалы, способные нанести непоправимый урон тканям.       Невозмутимая сводка всколыхнула в ней до одури привычное желание выместить на нём злость. Заданный медленный, но уверенный ритм сводил с ума, диктовал свою волю, растягивая плоть до предела, до той тонкой грани, где захлёбывающиеся стоны смешивались с богохульными проклятиями. Машина издевательски отступала ровно на один математически выверенный миллиметр лишь для того, чтобы тут же вернуться с новым, удушающим давлением.       Она ненавидела его за многое. Но сейчас ненавидела за то, как убийственно хорошо он это делал, как работали его механизмы — парадоксально осторожно и абсолютно безжалостно. За то, как твердь скользящего в ланолине металла контрастировала с плавящимся жаром, высекая искры чистого безумия. Прикусив губу, чтобы не сорваться на полнозвучный крик, Метагения судорожно выгнулась в спине. Пальцы — до вскрытия старых ран — вцепились в ткань хитона и покрывала. На несколько бесконечных кварт внешний мир был для неё стёрт. Остались белые вспышки под сомкнутыми веками и неумолимый гнёт второй, золотой ладони, которая хладнокровно фиксировала её бьющееся тело на ложе, не давая спастись от режущих удовольствием судорог.

***

Метагения ещё ощущала распирающую тяжесть кисти внутри, хотя металл, выполнив алгоритмическую функцию, больше не двигался. Она заставила себя разлепить веки. Ликург всё так же монолитно возвышался над ней, склонив голову. За непроницаемой гладью визора царила пустота: ни триумфа завоевателя, ни торжества хищника, ни даже извращённого садистского удовлетворения — хотя раньше рассудок считывал человеческие пороки в его торжественных позах. Там была одна бесстрастная фиксация успешного — признавала Метагения — эксперимента.       С выверенной осторожностью он потянул запястье обратно — на себя. Изнутри вышел воздух, и опустевшая плоть отозвалась гулкой болью. Фаланги блестели от влаги и густых, белесых разводов тающего ланолина. ​Не проронив ни слова, Ликург скользнул рукой по бедру Метагении. Двумя пальцами одёрнул край хитона, пряча наготу. Методично — складку за складкой — разгладил ткань. Убийственная забота выбила остатки воздуха — он не раздевал Метагению. Машина получила доступ к нужному сектору, устранила барьер для сбора телеметрии, а теперь педантично возвращала лабораторный образец в исходное состояние. И спустя лишь мгновение всё выглядело так безупречно, словно она не была только что уничтожена прямо на этой тахте.       В глухом оцепенении Метагения поднесла дрожащие пальцы к щекам, и оно было залито слезами, которых в беспамятстве даже не почувствовала.​       — Тебе пора, — выдохнула Метагения, порывисто отвернувшись. Она судорожно вцепилась в край покрывала, кутаясь в него, как в саван. Кожа на бёдрах горела, осквернённая стылым ланолином и фантомным ощущением металла внутри. — Убирайся. И да направит тебя Кефал в твои паскудные странствия, Теор.       Медь тахты жалобно взвыла, возвращая себе форму.       Ликург выпрямился. Безупречно точная линия плеч, ключиц, подчеркнутая талия, выверенная до микрона геометрия конечностей — в каждом сочленении сквозило то самое элитарное сознание Первого Гения, жаждущего тотального контроля над материей. Ликург был воплощением Зандара в его лучшую пору: когда радость от созидания ещё не сменилась паникой перед собственным творением.       — Вскоре мы встретимся в химатистерионе, Метагения, — отстранённым тоном бросил Ликург во мрак комнаты. — Поддельные данные необходимо заменить подлинными. Осмелюсь предположить, что системной недели на кропотливое исправление будет достаточно. Терзают ли твой ум другие вопросы? ​       — Это… — Метагения содрогнулась от надломленного, беззвучного смеха под слоем ткани. — Этот невозможный фарс… что это вообще было… это был такой способ добиться моего согласия? Что ты всем этим хотел сказать? ​       — Это был оптимальный способ возвысить нулевую вероятность сохранности LAB-0 в системе до абсолютной единицы, — ответил он. — Твоё полное удаление классифицируется как нежелательное событие. Я не обхожу базовые алгоритмы, Метагения, лишь виртуозно их исполняю. До встречи. Лекари навестят тебя в час претворения.       Метагения лежала в тишине, втягивая носом остывающий, неприятный запах ланолина. Завтра она вернётся на Рассветную вершину и покорно войдёт в химатистерион для работы, чтобы на седьмые сутки столкнуться с той же ситуацией. Завтра она снова будет виртуозно лгать системе, жонглировать цифрами, ставить на кон собственное сознание и упрямо подменять данные.       Просто потому, что расчёты этой проклятой антикитеранской машины, как всегда, оказались безупречны.