Ночь тысячи огней

       Антону часто говорили, что он идиот. Ну, точнее, говорили, что он беспринципная мразь, амёба, у которой мозгов нет по определению и, конечно же, что он очередная подстилочка в череде таких же дурносоображающих шлюшек, которые никогда не смогут продвинуться по карьерной лестнице только лишь за счет постели с работодателем. Антон на это только кивал головой и не считал нужным возражать — в конце концов, спорить с дураками вокруг себя было бесполезно. А пояснять свои планы и то — опасно. Он же не идиот. Он, конечно, всё вышеперечисленное, но не идиот. Чем-чем, а вот идиотизмом Антон Сергеевич Городецкий, сотрудник Дневного Дозора и Темный третьего уровня силы, не страдал. Может быть, он действительно был дураком, но уж точно не идиотом, а дурак и идиот — вещи совершенно разные! Должность и образование располагали, так сказать. Так что Московские коллеги, особенно некоторые ведьмочки, которые поносили его просто за факт того, что его периодически драли на всех горизонтальных и не очень поверхностях (в основном только лишь из-за того, что желали оказаться на его месте), Антона совершенно не волновали. Им же было невдомек, что получает от этого Антон куда больше, чем кажется на первый взгляд. Карьера ему была не нужна, стать Высшим не получится — потолок второй уровень, так что все предположения о хитровыебанности Городецкого ради поста были в корне не верны. Это понимали немногие, кажется, даже Завулон был немного удивлен, когда Антон ему в этом признался. Как будто в этом высоком посте есть что-то ценное. Ага, конечно. Антон дурак, а не идиот, и на эту пропаганду вестись не собирается. Если бы он захотел действительно стать не последним человеком в Дозоре, он бы добился этого своими силами и интеллектом, а не сексом. Единственная причина, из-за которой Городецкий спит с собственным начальником, была настолько тривиальная, что это было даже феноменально в какой-то степени. Всё, что ему нужно было — знания, которые периодически ему перепадали в постели в виде лекций, хороший секс, естественно, и просто самый банальный экстрим. Тяга к этому экстриму была настолько явной, что её никто не видел. Городецкий в этом никого не винил — в конце концов, зачем думать над тем, что происходит, когда можно сделать выводы только по видимым фактам? Коллега спит с начальством, ходит в «фаворе» — значит, во-первых, отбирает место у более достойных ведьмочек, во-вторых, он грязный пидорас, в-третьих, дурак, который думает, что это ему поможет в жизни, в-четвертых, как в песне Би-2 — он кончит плохо. Это не было секретом ни для кого. Просто об этом вслух не говорили, чтобы не навлечь на себя гнев Завулона. Но наедине — кидали на Антона презрительные взгляды и намекали, что однажды в фаворе будет кто-то другой и тогда — кранты. А Антон… а Антон только этого и ждал — было до безумия интересно, сможет ли он выжить. Предыдущую свою любовницу, Алиску, Завулон вообще убил — хотя это, конечно, не доказано, и вообще, она случайно утонула. Ага. Да и других в расход Завулон пускал только так — что вампиров, что ведьм, что друзей, что врагов, что людей, что инопланетян, на всякий случай — а то вдруг и правда пускал? Так что Антон терпеливо (или не очень) ждал, пока в расход пустят и его. Не, самоубийцей он не был… он был кое-чем похуже — адреналиновым наркоманом, зависимым от экстрима. Поэтому в пасть к демону, ну, то есть, собственному начальнику, он лез с завидной регулярностью очень даже восторженно, с большой радостью и стоящим членом. Наверное, это Артура и зацепило, но Антону, если честно, было всё равно что именно начальника там цепануло — его поведение или объективно неплохая задница, обтянутая джинсами. О, сколько раз все вокруг говорили, что Антон — очередной идиот! Но Городецкий только улыбался глупо и кивал. Была у него одна теория… заключалась она в следующем: Каждый, кто верит, что вокруг него только дураки — наибольший дурак. Считал он так и сам. Если следовать Декарту и попытаться вывести силлогизм, то будет он таким: Антон Городецкий — действительно дурак. Но! Тут вступало в игру ещё одно, не зависящее от предыдущих, убеждение: признание того, что ты дурак, является освобождением от всех социальных рамок и, следовательно, это влекло за собой настоящую свободу. Короче, если покрутить эту теорию так и этак, то выводится одна забавная теорема, которую Антон называл теоремой свободы, и заключалась она в следующем: Дурак — значит, свободный. И, как и любой настоящий Темный, Антон был всецело за собственную свободу. А следовательно — был всецело за то, чтобы быть дураком.

***

Вваливается Антон в офис всегда с грохотом — с громким приветствием, которое всегда нарушает тихую вязкость рабочей тишины — просто потому, что рабочий день начался ещё несколько часов назад и все активно чем-то занимаются. В этот раз его громкого появления никто особо не заметил — в коридоре было удивительно многолюдно и шумно. — Че за шум, где драка, почему меня там нет? — с воодушевлением поинтересовался Антон, повиснув на шее у Юрия. Тот нахмурился, попытался отцепить Городецкого от себя, но потерпел поражение — ещё бы, Городецкий держится на людях просто отлично, в конце концов, если бы у него не было этого навыка, он бы уже раз сто заработал себе сотрясение мозга после секса в Сумраке. Там держаться было возмутительно не за что, кроме начальника, вот Антон и прокачал свой скилл. — Драки нет, — вздохнул Юрий, смирившись с дополнительным весом на своём плече. — К Завулону приехал кто-то важный. Без уведомления. Так что половина на всякий случай приводит всё в порядок, боятся пизды получить, а другая половина забила на работу хуй и в курилке обсуждает… внешние данные инопрешленца. Антон моментально цепляется за три вещи: Первая — если половина забила хуй на работу, то он забьет тоже. Вторая — приехал кто-то важный. Данных о важности не хватает — это «важный» с которым можно забить хуй на поведение или «важный» с которым надо казаться примерным сотрудником и Темным? Третья — какие-то особенные внешние данные. — А что, красивый? — спросил Антон пытливо, решив, что последний пункт самый важный в этом списке, а остальное он узнает позже. Юрий кинул на него нечитаемый, но явно презрительный взгляд. — Понятия не имею. Но в твоем положении я советую тебе не заглядываться… — коллега не успел продолжить, потому что Городецкий его с легкостью перебил: — Ой, да подумаешь! Че, Завулону жалко меня будет что ли? Тем более тут такая возможность… Юра отрезает холодным тоном, будто пытается поставить Городецкого на место: — Завулону шлюх действительно не жалко. Поэтому для твоей же безопасности тебе лучше вести себя… не шибко вызывающе. — Тю, это что, добрый совет? — распахнул глаза Антон в удивлении. — Че-то ты дал старину, слабина. Ой, блять. Короче — ёбу. И, похлопав по чужой спине, ненавязчиво скользнув рукой к чужой заднице, от чего Юрия буквально передёрнуло, Городецкий уплыл прочь к своему кабинету, заливисто смеясь. Работать он, конечно, не будет. Но девчонки в его отделе — гарпии, их припахать можно. Исключительно ради своего удовольствия, конечно! — Девчата, а ну-ка, кто расскажет мне все слухи про нашего визави? Цвет волос, степень опасности, кинки-фетиши? — спросил он, залетая в свою родную альма-матер — аналитический отдел, сотрудников которого за глаза звали любителями анала. Но за таким пренебрежительным отношениям они, конечно, не замечали всей правды, которая известна, пожалуй, только начальству да оперативникам. Среди большого штата аналитиков, конечно, достойных от силы двое и то, один из них сам Антон, но девчонки тут не просто так, в конце концов, в Дневном дозоре Москвы каждый грех должен был при деле. Вот Антон и собирал себе потихоньку штат из самых заядлых и пропащих сплетниц, которые ради нового слушка шли на все — обман, соблазнение, подкуп, махинации и манипуляции. И именно за это Городецкий ими так и дорожил — стоило чему-нибудь случиться, а он уже у начальства со всеми паролями, явками и именами, как говорится. Вразнобой на него тут же посыпалась информация: приехавшего без уведомления звали Александр Шереметьев, был он не просто хуем с горы, а важным хуем с горы — начальником Украинского Дневного. Давний друг Завулона, с которым они порой кутили — больше в Киеве и Одессе, чем в Москве — из предпочтений за ним числились темное пиво, молоденькие ведьмочки до двадцати пяти лет включительно и иногда — молодые юноши. Типажа не было, а вот из кинков — спонтанность, немножко удушения и просто приятный взгляду вид. Вместе с ним приехало ещё несколько его людей, но на них Городецкому было откровенно плевать. — Че-то маловато, — протянул Антон, смакуя на языке имя Александр. Сексуальное. Саша. Сашенька. Стонать его будет легко и приятно — на вдох и выдох по слогу или на два выдоха. Мелодично. А вот имя начальства — сумрачное, конечно — так легко было не простонать — Городецкий обычно путался в слогах, поэтому либо просто матерился, либо выстанывал «Да!» раз за разом. — Машка сейчас звонит своей подруге из Киева, которая была в фаворе, всё выясним, шеф, — доверительно и очень по-стервозному прощебетала Валя, накрашивая губки ярко-красной помадой. — Фоточки обещает тоже прислать. — Какого характера? — тут же поинтересовался Городецкий. — Самого отпетые, шеф. Со всеми подробностями и… размерами. — Подружки или…? — Или, шеф! — Молодцы, гарпии мои прелестные, обожаю вас, — обрадовался Антон, хлопнув в ладоши. Чмокнул в макушку маленькую Дианку, что проходила мимо, и понесся в сторону курилки — самого стратегического места. Во-первых, оттуда был обзор на главный вход в здание, во-вторых, кабинет Завулона располагался прямо по пути от его отдела. Врываться в беседу он, конечно, не планировал — зачем это ему? А вот помотыляться где-то рядышком можно было. Со всеми этими радостными мыслями — о хоть мало-мальски интересном дне в Дозоре, пусть он и собирал всю информацию исключительно ради спортивного интереса, о том, что из-за переполоха никто и не заметил, что Антон пришел позже, а значит, ничегошеньки ему за этот проёб не будет, да о предстоящем сегодня вечером концерте, на который он даже честно отпросился — он и не заметил, как в кого-то врезался. — Да ёб твою, — ругнулся Городецкий, потирая ушибленный лоб — умудрился встретиться им прямо с челюстью какого-то высокого барана, что резко вынырнул из-за угла. — Сорри нот сорри, мэн, сам виноват, — он поднял голову, чтобы определить объект, с которым столкнулся, и присвистнул. Объект был очень сексуальным, че они там, в Киеве, интересно, делают, раз у них мужики такие? В Москве либо холеные, либо холодные — скукота. — Че делаешь вечером, красотка? Сексуальный объект осоловело моргнул, а потом, кажется, развеселился с вопроса. Выгнул бровь — ебучийслучай — и посмотрел насмешливо. Антон, чтобы с этого взгляда у него не встал раньше времени, повел глазами дальше — волосы длинные, зарываться в них пальцами удобно будет, тело поджарое, как он любит, футболка «Красной плесени», джинсы темные, кроссы, стоп, что. Антон уставился на принт, чувствуя, как в груди пузырится радость. — Слушай, а ты надолго? По металлу или року? — спросил Городецкий прямо в лоб, снова поднимая глаза. Глаза тоже зачетные — синие, светлые. Интересно, а обладатель этих глаз в рот возьмет, да так, чтобы взгляд не отводил? Завулон вот редко брал — по праздникам. — В чем смысл вопроса? — хмыкнул персонаж удивительно приятным голосом. Ух, ебать, ему бы хрипотцы чуть-чуть и Антон бы прямо сейчас на колени бы упал. — Да у меня билеты есть на сегодняшний рок-фест, а никто не захотел. Вот и предлагаю. А ты, вроде, — Городецкий кивнул на футболку. — За хорошую музыку шаришь. — Прямо вот так — сразу? Даже имени моего не узнав? — вопрошает персонаж, поднимая и вторую бровь, но всё так же — со смешинками во взгляде. Ну не, с одной поднятой бровью ему лучше — Антон вот так не умел. — А тебе че, прелюдия нужна? — хмыкнул Городецкий. — На фесте познакомимся, если придешь. Или начальство не отпустит? Ты ж Киевский? Ну, Киевский, наверное, раз не видел я тебя ни разу. Или ты позер? — второй вопрос прозвучал более подозрительно. — Рок люблю, Киевский, начальство отпустит, — странно фыркнул персонаж, отвечая на каждый из вопросов. Оценка этого дня стремительно поднималась с «Хорошо» до «Отлично», что Антона не могло не радовать. — Ну и всё, чего ещё для счастья надо-то? — восторженно провозгласил Городецкий, доставая телефон. — Номер свой диктуй. — Зачем? — Расписание феста кину, да и надо же как-то друг друга найти. А то мне ещё работать, красотка. «Красотка» снова фыркнула, но номер свой сказала. Джекпот! Тёмных всегда надо напором брать — вот, что Антон усвоил, а иначе тебя самого напором возьмут. Хотя он, конечно, и не против — он такое любит. — А не боишься, что я маньяк какой-нибудь? Или сам шеф Киевского Дозора? — с веселым прищуром уточнил персонаж, когда Антон успешно записал его телефон. — Да мне похуй, хоть сам Фафнир! — Отмахнулся Городецкий очень даже искренне. У Завулона, наверное, дела будут с этим Киевским Темнейшим, после концерта смысла к нему ехать не будет, так что он может хоть всю ночь тусоваться — всё равно завтра выходной. А че ему одному-то тусоваться? Не вайб! — Главное не одному, как лоху. Всё, бывай! Фест на Ленинском проспекте, к половине шестого будь там! И упорхнул. Даже стало как-то всё равно на этого Александра-Сашу Шереметьева, всё равно Антон до него не дотянется, да и Завулон, может быть, потом разнос устроит, да и не очень серьезно-то и хотелось, а тут — брат-рокер на сегодняшний вечер! Это даже лучше! Затащить в постель случайного работника Киевского Дозора не то же самое, что и его начальника. И потрахается, и пизды не получит. Нет, отметка этого дня явно поднимается до «Прекрасно»!

***

Антон ехал по радиальной, когда написал на номер, что узнал ещё днем. Ну, точнее, четыре часа назад. Два часа спустя он свалил из Дозора, ещё час приводил себя в порядок, хотя правильнее было бы сказать — в полнейший беспорядок — и сейчас ехал на Ленинский проспект, к неплохому клубу «Base», где не раз зависал. Пару раз даже блевал, пытался поделиться с охранником водкой, а ещё спиздил какую-то штуку из туалета, что гордо стояла в шкафу, рядом с другими рокерскими плюшками. В переписке с его новым другом-рокером Антон проявил все правила хорошего тона: приветствовал, пусть и в своей манере («Здарова, плесень»), уточнил, всё ли в силе («Ну шо, друже, отсосался, в плане, отпросился?») и напомнил, что встречаются они у второго выхода из метро в пять тридцать («Место встречи изменить нельзя, как говорится, так что если через полчаса я не увижу тебя у второго выхода — пиздец»). После этого приличия ради написал Завулону.

Вы

«Ты наверняка замотался со своими Киевскими коллегами, так что едва ли мне есть смысл ехать сегодня к тебе — мотайся дальше» «Если че я на концерте, на работу не вернусь даже под угрозой смерти, чао какао, развлекайся»

Кучерявая еврейская ебака «Не убейся и не тревожь Светлых попусту» «Если не будешь упиваться до состояния риз — сам приедешь»

Вы

«????»

Ответа не последовало — Антон лишь хмыкнул. Ну и хуй с ним, Господи. Разгадывать загадки он не собирался — дохуя начальство хочет в нерабочее время. Не было у него такого пункта в трудовом договоре. Когда он приехал на свою станцию, Темный персонаж без имени (и к сожалению наверняка в трусах, хотя это можно было и исправить) уже был на ней минуты три — это было очень круто, потому что опаздывающих Антон не шибко любил. Правда произошла заминка — когда Антон стоял и ждал у конца станции, прямо около выхода, мимо него знакомый персонаж так и не прошел, хотя он вглядывался и даже через Сумрак. У них завязался разговор по переписке — в конце концов, им же надо встретиться. Темный фест февраль «А какой выход-то?»

Вы

«Ладно иди к выходу 2»

Темный фест февраль «Это вообще та станция?» «ахахах»

Вы

«Может они соединены»       /Темный фест февраль       / «Это вообще та станция?»

«Площадь Гагарина МЦД, Ленинский проспект метро»

«Короче поднимайся»

«Найдемся»

Темный фест февраль «А станция Ленинский проспект?»

Вы

/Видеокружок/

      /Темный фест февраль

      /”А станция Ленинский проспект?»

«да»

«ты в середине станции поднялся?» «если да то не туда поднялся»

Темный фест февраль       /Вы       /”да» «Это пизда, я не туда приехал» «Ахахах …»

Вы

      /Темный фест февраль

      /”Это пизда, я не туда приехал»

«ты че блятт»

«ахпахпх»

«ты куда приехал»

Темный фест февраль «Я приехал на Ломоносовский проспект» «ХАХАХАХАХХА» «Пизда какая» «А я ещё думаю, что-то странно» «Где здесь клуб»

Вы

«ТЫ ЕБЛАН»

«ТЕБЯ КАК ЗОВУТ»

Темный фест февраль «Саша»

Вы

«САШЕНЬКА ТЫ ЕБЛАН»

Темный фест февраль       /Вы       /”ТЫ ЕБЛАН» «Заработался немножко ахахах» Антон не знал, чего хотел больше: заплакать или рассмеяться. Вот сука, а! И че ему прикажете делать полчаса, пока один Темный долбанавт будет ехать с одного проспекта на другой? Нет, он ему два или три раза сказал — фест на ЛЕНИНСКОМ проспекте, какой, нахер, Ломоносовский? Или их так легко перепутать что ли? Ломоносов — известный строитель коммунизма, совершивший революцию в семнадцатом году. Ленин — известный путешественник, прошедший путь до Москвы пешком и открывший три штиля языка, блять! В метро в зимней куртке было душно и неприятно, поэтому Антон поднялся по эскалатору вверх, написывая сообщения:

Вы

«Саша, ты ювелир»

«Ты покупаешь мне колу с коньяком за свой проёб»

Темный фест февраль «Понял, не дурак» Вечер начинался интересно. Но оценка пока не падала.

***

Они разговорились по переписке, пока Саша ехал на нужную станцию метро. К удивлению, он оказался не таким уж и плохим, как можно было бы ожидать. Может быть, в Киеве было чуть свободнее, чем в Москве, но Городецкий не чувствовал этого внутреннего сковывающего напряжения, которое было присуще Московским Темным при общении. Или это просто Саша был таким же пизданутым, как и Антон. Нашлись два одиночества. Прошло только пять минут, а они же успели посмеяться над всей этой ситуацией и придумать локальный мем про фест на Ломоносовском проспекте. Антон узнал, что Саше нравится абсолютно любое пиво, что в Киевском Дозоре он давно, что фанатом рока не особо является, просто любит подобную музыку. А ещё узнал, что Саша пиздецки внимательный — стоило Городецкому прислать кружок, где он, бедный и несчастный, оставленный и всеми забытый, сидит на лавочке и его, как самого бедного главного героя в любом драматическом фильме, картинно заметает снегом, как Саша тут же спросил у него, чего это Антон без шапки. Пришлось разрушить всю атмосферу кино и надеть шапку. За этим диалогом время пролетело быстро — и Городецкий даже не был расстроен, что они пропустят одного из исполнителей — всё равно Антон его не слушал, так что это было не страшно. А вот если бы Саша не успел к сету Астры — следующей исполнительницы — Антон бы давно послал его нахуй. Ноунеймов пропускать — пожалуйста, а вот под Астру хотелось, вообще-то, в слэм! Да даже если не в слэм, то все равно хотелось — посидеть, пивка попить, пуская скупую мужскую слезу на «кометах». В итоге отвлекся от телефона Антон только тогда, когда Саша написал, что приехал. Убрав телефон в карман, Городецкий в нетерпении стал вышагивать перед выходом метро. Не хотелось думать, не хотелось разговаривать и чего-то выдумывать — хотелось простого человеческого — в слэм. Чтобы потерять голову, чтобы низвергнуть возвышенный человеческий дух до грязных подошв берц, да остаться в торжестве животного начала — рыча, пинаясь, чувствуя, как безумно бьется сердце. Чтобы ладони были липкие от пота и пролитого пива, чтобы каждым движением можно было прочувствовать синяки на ребрах, чтобы в слэме его ногами отпиздили до кровавых соплей. Короче — хотелось уже забыть все заебы реальной жизни и просто почувствовать себя животным, не опасаясь получить за это никаких санкций. Антон каждые секунд пять смотрел через Сумрак, чтобы заметить приближение топографического кретина (или просто идиота, который не способен зафиксировать в мозге информацию о названии метро). И был удивлен, когда действительно яркая точка начала появляться из-под земли. И не менее удивлен, когда не смог прочитать уровень этого персонажа. А это значит, что персонаж точно был на уровень выше, чем Антон. Это он что, какую-то высокую шишку урвал? Или в Москву в принципе сильные маги приехали? Городецкий фыркнул — как можно было дожить до высокого уровня и при этом умудряться забывать базовую информацию? На секунду Антону даже захотелось обидеться — если Темный не запомнил, значит, не захотел запоминать, значит, не так уж это ему и нужно, а если не нужно — ну и пошел он тогда в жопу! Но все возмущения пропали, когда персонаж выплыл из метро. В гавайской рубашке (в феврале, блять!), каких-то штанах с лампасами и пальто. И очках. Круглых. Желтых. Антон облизнулся — пиздец. И возражения все как-то затаились, не смея недовольство показать. Сексуальная зараза, ничего не сказать. Пришлось проглотить большую часть обвинений, да и в чем там они заключались Антон даже на секундочку забыл. Вспомнил, когда персонаж подплыл ближе с ухмылочкой. Причину этой усмешки Антон не понял, да и спрашивать не стал, его с детства приучили: смех (в данном случае — усмешечки) без причины это признак дурачины. Зато решил всё-таки высказать свое недовольство — так, аккуратненько, чтобы не расслаблялся и не думал, что ему тут всё можно, как интуристу. Будь это кто-то из своих — Антон его уже бы трехэтажным крыл, да все канавы в Москве вспоминал… с Сашей такое провернуть, конечно, нельзя — а то за оскорбление этого высокого кадра из другой страны могут и по жопе дать хорошенько. Совершенно не в сексуальном плане. Так что все свое недовольство он уместил в несколько фраз. — А что ты, Высший что ли? Саша моргнул. Кажется, не этого вопроса он ждал. Ну, или этого, но другим тоном — не подозрительным и язвительным. — Да? — прозвучало скорее с вопросительной интонацией, нежели с утвердительной. Антон слегка — только слегка — прифигел. Высший это мощно. Он и не ожидал, что пальцем в небо попадет, а тут вон как свезло. Впрочем, это не отменяло того факта, что… — Пиздец, вроде Высший, а всё равно такой еблан! — возмутился он, всплескивая руками. Саша натурально застыл. — Ну что ты смотришь на меня так? Я тебе не Киевленок — я трястись перед тобой за один лишь ранг не буду. Тем более ты сам и проебался, без обид! Едва начавшаяся формироваться угроза в глубине чужих глаз моментально угасла, кажется, без видимой причины. Антон уж переживал, что ему все-таки въебут за дерзость или, на крайний случай, закинут в профилактических целях на какой-нибудь дальний уровень Сумрака, а-н нет — Саша либо псимазохист, либо познал дзен. — Проебался, без обид, — послушно повторил Высший, разводя руками. — В качестве извинений куплю тебе чего-нибудь на баре. Мир? — Нихуя себе ты покладистый, — удивился Антон, а потом понял, что сказал это вслух. К удивлению, по нему не прилетело плетью Шааба — вместо этого Саша только раскатисто захохотал.

***

Была только одна стратегия поведения, которую Антон считал правильной в этой ситуации: попытаться забыть, что рядом с тобой — Высший. И воплотить эту стратегию у него получилось буквально через минуту после неловкого диалога про покладистость. С Сашей это было сделать просто: тот просто не акцентировал на этом внимание и не пытался давить авторитетом. Это было глотком свежего воздуха, вот честно, потому что в Москве Темные были… ну… выебистыми. Понтовыми, хвастливыми, высокомерными и все подобные синонимы с негативной коннотацией. Стоило тебе совершить ошибку — на тебя будут смотреть как на говно, стоило сказать что-то не подумав — тебе будут припоминать это всю оставшуюся жизнь — твою или тех, кто был свидетелем твоей оплошности. Саша либо был с совершенно другим характером, либо до идеальности довел свой образ волка в овечьей шкуре — так, что волка вообще не было видно — только овечки. А даже если и так, то, если честно, Антона клыками было не напугать. Только возбудить — это его, кстати, девиз по жизни. Короче, Городецкий ни разу не пожалел, что позвал Сашу с собой. Они шли по дороге в сторону клуба, общаясь, кажется, обо всем: они прыгали с темы того, как Саша проебался с метро, до любимых групп и, неожиданно, компании Орифлейм. Падал небольшой, мокрый снежок, выглядело красиво, если бы не слякоть на дорогах, что неприятно хлюпала под колесами машин. Но на всё это было так плевать — Саша смеялся заливисто, свободно, хлопал Антона по плечам в приступе особо заразительного смеха и пиздец как сексуально щурил глаза. Короче, спустя десять минут, Городецкий понял, что надо поднимать оценку этого дня до «Охренительно!». Охрану они прошли быстро, даже без вмешательств — Антон честно купил билет на двоих ещё месяц назад. Шмонать их тоже особо не надо было — у Антона был один полупустой рюкзак лишь для того, чтобы ухватить с собой побольше мерча. Раскатистые звуки баса, что доносились до них с площадки через сцены был безумно привлекательным и влекущим — хотелось уже туда, туда, туда. Антон облизнулся, чувствуя, как уже ноет всё нутро от желания оказаться в слэме. Быстренько схватив полураскрытый рюкзак и Сашу под локоток, он чуть ли не вприпрыжку устремился вниз по лестнице — к гардеробу и тому месту, где обычно стояла стойка с мерчом. Тут слышимость была ещё лучше — теперь Городецкий ощущал не только бас, но и различал женский голос. — К началу Астры не успели, грустно, — сказал он, подлетая к стойке гардероба и быстро стаскивая с себя верхнюю одежду. Шапку — в карман куртки, шарф — в рукав, забрать браслет с номером, снять свитер, запихнуть в рюкзак, взлохматить волосы. — Астра это та, что сейчас поёт? — спросил Саша, отдавая свое пальто миленькой девочке в мерче клуба. Потом повернулся, облокотившись на стойку. Красиво, кстати — рубашка была с коротким рукавом, а руки у Темного были жилистые. Ну, блять, с венками типа. Как в высококачественной порнухе. Красота. — Это что? Антон сначала не понял смысла вопроса, потому что застегивал рюкзак, лишь изредка кидая шаловливые взгляды на чужие руки. Так что пришлось поднять голову и посмотреть прямо на Высшего — авось это что-то прояснит. Прояснило. Потому что Саша смотрел не в глаза, а чуть ниже — на шею. Рука автоматически потянусь наверх, коснулась пальцами кожи. И металлической цепи. — Ты че, еблан? — Чуть ли не на автомате крякнул Антон. — Ошейник. Тупой вопрос на самом деле. Он что, не видит? — На рок концерт? — поднял бровь Саша. — Ну, блять, — Антон нервно хохотнул, вглядываясь в чужое лицо. Он так привык к рок тусовке, так привык к самому себе в ошейнике, что совершенно забыл, что удавка и ей подобные вещи не являются ну… базовым предметом одежды. — Я не виноват, что имею возможность носить ошейник только на рок концерты. Саша усмехнулся. Повел глазами вниз по чужой фигуре. — Очень жаль. Городецкий похлопал глазами. И внутри разгорелось какое-то упрямство, смешанное с чувством обиды: нет, чтобы комплимент сделать! Сказать, что ему идет! Нет, Городецкий теперь принципиально не даст. Ишь, блять, какой самоуверенный — там даже в Сумрак заглядывать не надо, и так видно, как на него Саша смотрит! — Ты, блять, давай оставим флирт хотя бы до первого перерыва? Там, вообще-то, концерт вовсю, — честно возмутился Антон. Отдал девчонке ещё и рюкзак, схватил самоуверенного мачо-мена в гавайской рубашке за локоть и потащил в сторону следующей лестницы — навстречу музыке. — Sorry, не удержался, — хмыкнул Саша, послушно идя позади. Ладонь жгло теплом чужой руки, но Антон не отпускал. А Темный не отстранялся. — Тебе просто идет. Антон фыркнул, но ничего не ответил, продолжая держать Темного за локоть. То ли мысли прочитал, то ли по лицу всё понял — да и похрен. Ему не привыкать с сексуально озабоченными работать — в конце концов, он сам такой. — Ебать народу, — выдохнул Городецкий, едва они поднялись по лестнице к танцполу. Было очень непривычно. Антон даже на секунду испугался, что что-то перепутал по времени — но нет, фест шел вовсю. Ещё немного и будет его, так сказать зенит. А людей почему-то было мало. — В смысле? — не понял Лайк, вставая рядом. — Да мало пиздец, — объяснил Городецкий, отпуская чужой локоть и оглядываясь. Людей и правда было мало. Он бы сказал, что зал был заполнен чуть меньше, чем на половину. И определенно был самым пустым на памяти Антона. — Может потом подтянутся, к хэдлайнерам, но явно не так, чтоб весь клуб забить, — протянул он, пытаясь объяснить этот момент скорее себе, чем Саше. Объяснение даже было логичным: какой смысл приходить на фест, если ты фанат одной группы? Сет маленький, билет относительно дорогой. Вероятнее всего, тут были прожженые любители металл музыки. Ну, или те, кому не жалко потратить полторы тыщи на билет, чтобы послушать своего любимого исполнителя всего полчаса. — Охуенно! Можно вперед протиснуться, как нехуй делать. А то я однажды тут на концерте был, блять, народу до той стены — ни вздохнуть, ни пернуть. — Красивый клуб, — вставил Саша невпопад, озираясь по сторонам. Антон хмыкнул. — Ещё бы. Ладно, пошли за коньяком, пока я не знаю ту песню, что играет. Потом понеслось. Кометы поймали Антона ещё за барной стойкой — первый риф гитары и Антон совершенно некультурно и даже как-то по-девчачьи завизжал. Девчонки, стоявшие поодаль и тоже себе что-то выбирающие, странно на него посмотрели, но Антону было всё равно. Он тоже в своем роде панк и если он захочет орать во всю глотку девчачью песню про неразделенную любовь — он будет это делать. Тем более под охуенные рифы и неплохие такие барабаны. «Наши звезды превратились в тлеющий Пепел от бычков на подоконнике» — Я туда, бери коньяк и вперед ко мне, — крикнул Антон Саше, когда закончился первый куплет. На распевке он пробирался ближе к центру, и сделать это было очень легко. Слэм был ублюдским — человек десять-пятнадцать, но зато ничего Антону не мешало на втором куплете просто находится в свободном кружке в середине зала и петь второй куплет. Да и во время слэма он тоже умудрялся орать. Охуительно. «Наш корабль рвет по швам, как игрушку детскую В пустоте пропал сигнал бедствия» На самой первой песне разомнулся он неплохо, а потом пошла какая-то песня, которую Антон не знал, поэтому он выполз из слэма в направлении яркой точечки в Сумраке. Надо же честно выхлебать свой коньяк с колой. Саша мотал головой в такт биту, как и Антон. Ну, хоть не просто стоит, как долбаебы вокруг. Антон вообще не понимал этого вайба приходить на рок-концерт и просто стоять. Городецкий даже если текста не знал, то всё равно отрывался. Музыка-то даже и без текста охуительная, разве нет? А если нет, то и нахуй вы делаете на рок-фесте? Городецкий подплыл к Высшему, закинул руку на чужое плечо, второй забирая большой прозрачный стакан с заветным и священным напитком. — Ну, как тебе? — крикнул он в чужое ухо, потому что иначе было не расслышать. Чужая рука аккуратно легла ему на талию, Антон даже хмыкнул в свой бокал — если пластиковое прозрачное недоразумение можно было так назвать — и почувствовал, как чужое дыхание опаляет его ухо: — Громко, — сказали ему в ухо, на секунду врываясь в шум ебейшего баса из колонок. Чужой нос мягко ткнулся в висок, задевая волосы и посылая небольшое количество мурашек по телу. — Я к такому не привык. Антон сделал несколько быстрых глотков, и, хохотнув, повернул голову, чуть ли не вписываясь в чужой нос: — Хайпуй, плесень, — хохотнул он куда-то в направлении чужого уха. По тому, как дернулись чужие плечи, Антон заключил, что Саше фраза понравилось. Но по итогу на Астре всё равно отрывался больше Антон — то ли Саше не нравился женский вокал, то ли достаточно попсовый рокешник. Но Высший хотя бы головой мотал, в отличии от тех, кто стоял рядом с ними. Вокруг были совершенно тухлые люди, и это ведь совсем рядом со слэмом! В двух метрах от сцены! Один Антон прыгал и хлопал в ладоши в такт биту, пока Саша стоял рядом, качая патлами и держа в руках пластиковый стаканчик. Антон срывался то ли в рычание, то ли в скриминг, крича строчки песни, хватал Сашу за плечи и, кажется, прыгал так, что отпугивал от них других скучных людей. Пару треков неизвестных, но очень хорошо долбящих, да так, что на один неизвестный Антон даже снова залетел в слэм, чтобы разогреться перед баксами. Ну и пытался этот тухлый слэм как-то раскачать, зазывая остальных. «Бессонница станет милее, демоны шепчут, пытаясь помочь тебе становиться взрослее» Антон не знал, какая у Саши сумрачная форма, но ради этого трека всё равно выбежал из слэма, чтобы попрыгать вокруг Темного, крича строчки о демонах, которые шепчут. Саша даже улыбался, смотря на Антона, а его это только больше заводило. В пару глотков Антон допил свою колу, кинул её куда-то назад кому-то под ноги. «Не забыть бы раньше лечь — завтра новый понедельник.» «Утром по привычке снова рано встала, сигарету к спичке закурила и устала» К моменту, когда Ася — девочка-солистка — ушла с группой за сцену, Антон чувствовал себя так, будто уже занялся сексом. Но было мало. Прошло всего полчаса — хотелось больше! Но зато дальше вообще должен быть разнос — следующими по расписанию были баксы. Чуть ли не единственная причина, по которой Антон вообще пришел на фест. Баксы, если честно, были очень интересной и, как сейчас модно говорить, «нишевой» группой — они были старые, андеграундные, но известными не стали, то ли к счастью, то ли к горю. С одной стороны — на их концертах была чисто «своя тусовка», очень ламповая и драйвовая, которую даже не надо разогревать, а с другой стороны, Антон уже устал всем рассказывать про свою любимую группу. Да и содержание у них было то ли светлое, то ли темное. Но это даже разницы не имело, когда это звучало и правда охуительно. Когда они вышли — свет погас, во всех смыслах: Антон почувствовал, как внутри него поднимается что-то такое, что в обычной жизни он не выпускал из себя. То, что было на Астре — детский лепет, по сравнению с тем, как Антон начал отжигать, когда вышли баксы. Первый трек — Антон даже не помнил его название — но прекрасно помнил весь текст. Ладони заболели от того, как сильно он хлопал в них, горло болело нещадно — он точно охрипнет. «Пусть взорвет эту ночь мощный звук басов Пусть горит этот зал тысячей огней Пусть подхватят наш трек сотни голосов И запоют, и запоют еще сильней» Антон мотал головой, рычал, прыгал в такт быстрой песне, случайно наваливался в прыжке на людей вокруг, пока Саша поддерживал его сзади за талию. — На других ты посмотри, за беспечность их кори, — пропел Антон слишком яростно, потому что это пиздец как сильно резонировало с тем, что он чувствовал. Он всех корил. Корил всех, что на баксах стояли у барной стойки и не ловили этот же животный кайф, что и он. А дальше пошло настоящее мясо. Не желая слушать чужие возражения, Городецкий просто взял Темного за руку и потащил в слэм на «хардкоре». Потому что на это нельзя смотреть, это надо чувствовать. Наконец-то слэм начал походить на мясорубку, а не детскую песочницу. Антону прилетело в нос, пару раз он упал и на нем потоптались, но он поднимался и продолжал рваться в самую гущу. Пару раз он в слэме натыкался на Сашу, который выглядел очень хорошо. Очень греховно. Так, как Антону очень нравится — растрепанные волосы, расстегнутая рубашка, под которой, между прочим, виднелся пресс, и очень, очень дьявольский взгляд. Довольный дьявольский взгляд. Когда объявили стену смерти, Антон думал, что кончит прямо сейчас. Это было невозможно выносить — крупная дрожь адреналина шла по телу, хотелось прыгать, рычать и просто положить свою голову в этом слэме — он чувствовал только отблески боли на ребрах, куда прилетали чужие локти, оставляя синяки, и то это была хорошая боль. От которой хотелось заливисто смеяться и получать ещё, прямо сверху, по этим же синякам. Возможно, он был мазохистом. Возможно, ему это даже нравилось. В каком-то угаре прошло много времени — Антон даже не знал, сколько именно, это был однородный пресс из музыки, что полностью заполонила его разум безумно громким басом и охуительной энергией Ромы Креста. Пришел он в себя чуть в отдалении, когда закончился последний рейв, а горло заболело от криков «мош антил зе грейв». Рома что-то говорил со сцены, лицо горело, хотелось смочить горло, хотелось снять ебучую футболку, которая была вся мокрой от пота и неприятно прилипала к спине. Глазами Антон нашел Сашу в другой стороне слэма. Секунда взгляда глаза в глаза и вот Саша двинулся к нему. Абсолютно расхристанный, абсолютно порочный, абсолютно идеальный. Он встал рядом и пока музыка не заглушала его слова, сказал низко и хрипло: — Пиздец. Антон почему-то низко и тоже хрипло засмеялся с этой фразы. Видеть Высших без масок — его любимое занятие. Слушать, что они говорят во время этого состояние — отдельное удовольствие. Зазвучали первые ноты следующей песни и Антону потребовалось время, чтобы понять, какая именно это песня. «Тускнею». Очень светлая, относительно других треков пиздец спокойная, чтобы перевести дыхание и дождаться, пока бок не будет колоть от нехватки кислорода. Лицо горело, а в голове — плывущей и распущенной — зрел план. Хотя как — зрел. Антон вообще не думал, строить планы — не для него. Он просто брал и делал. Вот как сейчас. Он взял Сашу за руку, пока звучали первые спокойные рифы, и повел сквозь толпу — в сторону туалетов и второго бара. «Попробуй спокойно рядом пройти Не поднимая глаз, не поднимая глаз» Антона все ещё мелко трясло от адреналина, от того, что он собирался сделать, но признаться честно, в этом был свой вайб. — Куда мы? — спросил Саша, наклонившись ближе. — У меня есть идея получше, чем слушать светлый трек. — Я бы послушал. — Потом в Яндекс музыке послушаешь. Или на кассетах, я не знаю, что тебе ближе, — хрипло ответил Антон, открывая дверь. — На виниле. — У них вроде продается. Можешь купить, — хмыкнул Антон, отпуская чужую руку. Он подошел к раковинам, включил воду, чтобы сполоснуть лицо. Саша встал с левой стороны, критично посмотрел на себя в зеркало. А посмотреть было на что — в свете ламп туалета Городецкому было лучше видно, насколько же Саша… сексуальный, когда расхристанный. Распахнутая рубашка, очков уже не было — в Сумрак, наверное, убрал. Пот блестел на лице, и Антон был уверен, что если сейчас он прикоснется ладонью к нему, то оно будет безумно горячим. А прикоснуться хотелось, так, что челюсть сводило. Антон отвел взгляд от отражения в зеркале, наклонился аккуратно, потому что спину отдало болью, и повернул голову так, чтобы струя воды попала в рот. Похуй на гигиеничность, если сейчас он не попьет — он сдохнет. Потом и вовсе засунул голову под воду, чувствуя, как ледяная вода течет по волосам и шее. — Эк тебя развезло, — хмыкнул Саша. Антон отстранился, выключил воду. В отражении от тоже выглядел как воплощение одного конкретного смертного греха. Капли стекали по мокрым волосам, по шее, через ошейник, на ключицы и терялись где-то под футболкой. Антон сглотнул. — Но ведь было охуенно? — Непременно. Надо потом их послушать. Антон кивнул бездумно. Оглянулся — в туалете, кроме них, было только двое человек. Один в кабинке, другой мыл руки и уже собирался уходить. Охуенно. Не думая, как это будет выглядеть со стороны, он взял Сашу за руку и потащил в самую крайнюю кабинку. Не такую тесную, как в обычных клубах, но всё ещё тесноватую. — Я думал, ты не даешь на первом свидании, — хмыкнул Саша, прищуриваясь и даже не сопротивляясь. Антон толкнул его к стене — она была явно покрепче, чем пластик кабинок. Ответить не успел — изящная, но сильная ладонь легла на затылок, притягивая ближе и вот — чужие губы бесцеремонно прижимаются к нему в поцелуе. Очень правильно. Очень беспардонно и по-хозяйки. Прямо так, как Антону нравится. А Антон не девственница — он призывно открыл рот, углубляя поцелуй. — На первом свидании не даю. Но у нас и не свидание, — выдохнул Антон усмешку в угол чужого рта, руками находя застежку ремня. Прижался губами к возмутительно открытой шее, чувствуя её жар, оставляя маленький засос и слегка прикусывая зубами. На колени он садился с кряхтением. Не потому что старый, а потому что тело болело после слэма, честно-честно. Да и сделать это было трудновато — пространство кабинки не рассчитано на минет. Так что Антон развел колени и сел на пятки, надеясь, что после такого выкрутаса сможет встать и продолжить слэмиться. Но все мысли вылетели из головы, когда он снял чужое белье. Собственный член уже изнывал в узких джинсах ещё с момента у раковины — от одних лишь фантазий. Это не тупой перепихон в кабинке клуба, это налаживание интернациональных связей. Или как лучше сказать? Международных, вот. Антон — не шлюха, Антон — дипломат. Он облизнул губы, пальцами одной руки проводя по полу-вставшему члену Высшего, а второй хватаясь за его бедро, чтобы не упасть. Колени уже немного, но побаливали, поэтому он взял сразу, сколько смог — не тратя время на бессмысленную прелюдию. Член лег на язык легко, и Антон в принципе выкинул из головы все, что было до этого момента — он двигал языком, насаживался размашисто, привыкая к размеру, посасывал. Во рту начинала скапливаться слюна, и Антон совершенно не собирался её сглатывать — так, по его личному мнению было даже лучше. Сверху донесся тихий вздох, и на его мокрый затылок легла ладонь, натягивая волосы кулаком. Антон, по опыту, был готов к тому, что сейчас ему просто начнут трахать глотку, но у Саши, по-видимому были другие фетиши. — Помедленее, — приказали сверху хрипло, и Антон моментально послушался — отвел голову, почти выпуская член изо рта, провел языком по уздечке, размашистым движением облизал головку, надавливая языком, потом медленно взял обратно в рот. Тихий, томный вздох стал для него наградой. — Я не собираюсь оставаться тут на вечность. У нас минут пять, — предупредил Антон, медленно выпуская член изо рта и заменяя его рукой. — Очень жаль, — сказал Саша, смотря на него сверху вниз потемневшими глазами. Потом притянул его голову обратно к члену. Антон был не против — последовал за чужой рукой, беря до основания. И пропал — голову в этот момент занимал только чужой член. И буквально, и фигурально. Было в этом что-то крышесносное — просто стоять в кабинке туалета без заглушающих и отсасывать какому-то Высшему из другой страны. Которого, возможно, он больше и не увидит. Движения были медленными, но размашистыми — в какой-то момент Антон просто начал покорно следовать за движениями чужой ладони, лишь изредка перехватывая инициативу и заглатывая больше — судя по сдавленным ругательствам Высшему это особенно нравилось. Хлюпающие звуки, затекшие колени, но при этом — безумно вкусный запах парфюма и наэлектризованный воздух. Антон начал двигать головой быстрее, чувствуя, как кулак сжался сильнее, чуть ли не вырывая пряди. Антон закрыл глаза и сделал то, чего не делал достаточно давно — минимум неделю — взял в горло. Дышать было трудновато, но, если честно, в этом есть свой кайф — заглатывать, слыша чужие стоны и чувствуя чужую дрожь. Невероятное ощущение. Антон понял, что Саша близко, когда его бедра стали непроизвольно толкаться глубже, а сам Саша не давал ему отстраниться. Поэтому Городецкий и не пытался этого сделать, только насаживался глубже, почти упираясь носом в чужой пах и задерживаясь там на несколько мгновений. Голова начала кружиться — от возбуждения, от нехватки воздуха, от жара на губах и лице, от самой ситуации. Когда прозвучал низкий, утробный стон — Антон заглотил так глубоко, как только смог, чуть ли не кончая от ощущения чужой спермы в горле. Выпустил член он только тогда, когда ладонь мягко перетекла с его затылка на щеку, аккуратно, но настойчиво отстраняя от себя. Секунда — и ладонь повернулась, легла ему на шею, чуть выше кожаного ошейника, слегка сдавливая и посылая взрывы сверхновой по нервам, поднимая вверх. Антон попытался встать на непослушных и затекших ногах — в секунду искры свело до звездочек перед глазами, но его резко подняли наверх за талию, переворачивая и прижимая к стене уже его самого. Всё так же держа за шею и талию, Саша стремительно сократил между ними расстояние и грубо впился поцелуями в губы, кусая и буквально вдавливая в себя. Антон поплыл, позволяя делать с собой всё, что Саше только захочется — а Саша оказался не из эгоцентричных — поменял руку на шее и одним несколькими движениями стянул с Антона белье, беря в ладонь уже изнывающий от желания член. Городецкий застонал в поцелуй, объективно вялый чисто с его стороны, потому что его сил хватало только на то, чтобы хватать губами воздух, пока его член так правильно и грубо надрачивают, что, кажется, только раззадорило Высшего. Он начал покрывать засосами шею, прикусывать до резких вспышек боли перед глазами, которые удивительно восхитительно причиняли удовольствие. — Какой же ты восхитительный, — шептал он хрипло, пока Городецкий плавился в чужих руках. Все его мысли были сосредоточены вокруг своего члена, вокруг разрядки, до которой хотелось дойти невероятно. — Порочный, открытый, само соблазнение. А этот ошейник, — Саша провел носом по уху, такое мимолетное касание, но такое обжигающее, что Антон не сдержал очередного блядского стона. А потом склонился ниже, оттягивая зубами ошейник и сильнее сдавливая горло, что подкосились ноги. — Ты лучшее, что случилось за эту поездку в Москву. Красавец, — горячий язык прошелся по шее, а бедра Антона уже беспорядочно двигались. Всего было много, но это было восхитительно. Кажется, ещё секунда этого мучения и он взорвется. — Так хорошо брал мой член, с такими невинными глазами. Овечка в волчьей шкуре. Я бы хотел трахнуть тебя, чтобы увидеть, как они наполняются слезами. Оставить на твоей шее столько меток, чтобы никто и не смог приблизиться к тебе. Он нашептывал и нашептывал, прямо в ухо. А Антон просто дышал, распадаясь на части на чужом плече, и, наконец, кончая со сдавленным стоном и оседая в объятья чужих рук. Когда гул в голове утих, Антон расслышал теплый смешок куда-то в макушку: — Хороший мальчик. Отметка этого дня поднялась до «охуительно».

***

Антон думал, что дальнейшее действие будет слегка неловким. Но он недооценил выработанный высоким рангом похуизм Высшего и свой собственный — выработанный жизнью и философией. — Пиздец, надо посидеть немного, — прошипел Антон, неуклюже вылезая из кабинки. Икры противно тянуло, коленные чашечки болели, штаны противно липли к коже, ноги тряслись и немного отнимались — затекли ужасно. Несколько минут назад он этого даже не замечал — другим был занят. А сейчас всё ударило, как обухом по голове: и недавний оргазм, и боль во всем теле, которая увеличилась будто в несколько раз. Хотелось просто сесть, посидеть и подышать пару минут, тупя в стеночку. — Посидим, — выдохнул Саша сзади, подходя вслед за Антоном к раковине. Выглядел он слегка свежее Городецкого, из которого будто все соки выпили. Кожа под ошейником горела. Будто на шею всё ещё давила ладонь. — А что, сразу после первого раунда устал? Слабоват нынче молодняк, — со смешком подтрунил Саша, запуская ладонь в Антоновы волосы. — Отъебись, я после тебя вообще песок сплевываю, — беззлобно огрызнулся Городецкий, скидывая чужую руку, чтобы наклониться ниже и ополоснуть рот. Темный хмыкнул и чем-то зашуршал. Антон скосил глаза — Саша лениво разглаживал рубашку, небрежно заправляя её в штаны. Городецкий вернул взгляд обратно, потому что чувствовал — если продолжит смотреть, то второй раунд не за горами. — Поедем после окончания концерта ко мне? — будто невзначай спросил патлатый, уперевшись бедром в мрамор раковины. — Куда, блять? В гостиницу? — возмутился Антон со смешком, заканчивая приводить себя в порядок. Губы, конечно, пиздец — сразу ясно, что он в туалете делал, а с другой стороны — да и похуй. — Ты, конечно, красавец и всё такое, но я не шлюха по гостиницам за тобою ползать. — К тебе? — продолжил Саша. Антон уже хотел отпустить шутку про преклонным возраст, но быстро остановился. Сашка наверняка неплохой любовник — просто делает вид, что еблан. За волосы держал крепко, трахал в рот размашисто, даже как-то самозабвенно. А Антон по такому соскучился — от Завулона нежности в сексе можно было ожидать только в мокрых снах. — Посмотрим по ситуации, — решил Антон. — Там ещё у баксов половина сет-листа, хуй знает, смогу ли я после этого нормально функционировать. Вы с начальством в Москву вообще насколько? Саша улыбнулся: — Мы с начальством в Москву до понедельника. — Ну и пиздато, — пожал Антон плечами. — Найдемся. — Москва большая. — Я знаю твой телефон, придурок великовозрастный, — фыркнул Городецкий — Все, пошли, я ещё не на всех ребрах синяки оставил. А с тебя, кстати, ещё коньяка! — Ну и за что же? — За охуительный отсос. Лайк поднял брови и весело уточнил: — А мне за твой оргазм что будет? А то я мог бы тебя и со стояком оставить. — А мой оргазм был в оплату твоего. И коньячка сверху. Приезжаете, блять, соблазняете, а нам, честным Темным, потом страдай.

***

Когда они вышли, звучали последние строчки «вечности», а жаль — красивая песня, Антон под неё бы поглушил коньячка, да пустил скупую мужскую слезу. В пути до бара он самозабвенно орал: «Вечность! Снова перед нами бесконечный путь — путь длиною в небеса!». Потом, не дождавшись коньяка, утащил Сашу в сторону стенки смерти, которая снова начала образовываться перед песней «пламя свободы». Быть на концерте баксов и не быть в первых рядах стенки смерти на истинно темном треке — настоящее преступление, которое должно быть закреплено в Договоре отдельным пунктом, считал Антон. Будто и не было этой мимолетной передышки в виде минета в застенках туалета клуба — мысли снова выплыли из головы, смешиваясь с коллективным сознанием, секунда — и вот под звуки охуенной электрогитары и бьющих по ушам барабанов он столкнулся локтями с людьми с той стороны стенки. Пинался и слэмился он, как в последний раз, как будто открылось второе дыхание. Пару раз сталкивался там с Сашей, сжимал его локти до побелевших костяшек, прыгал и орал про подставных козырей разного рода. А потом их начали оттеснять, а саппорты вручили ему в руки фаер. Блять! Антона трясло от возбуждения и желания — вот, дроп, и они зажигают фаеры на фразе «Ты гори во мне, гори, пламя свободы!» — и Городецкий чувствует, как дрожат его руки, когда из фаера льется огонь, устремляясь ввысь, и весь зал озаряется светом. Такого он не чувствовал никогда — даже подчинение огня с помощью магии самая настоящая профанация по сравнению с тем, что происходило сейчас. Он обернулся за плечо и увидел такое же сумасшедшее лицо Саши, что неотрывно смотрел на этот огонь. Что же, Антон его прекрасно понимает — иногда за обыденностью магии очень просто забыть о магии обыденности.

***

Дальше всё было буквально в тумане. Городецкий сейчас вряд ли сможет сказать, что было после этого момента на концерте. Очнулся он только тогда, когда баксы стали раскланиваться. Антон с удивлением понял, что посадил голос. Зато было охуенно. Особенно, когда Саша — более высокий, чем Антон, фыркнул, наклонился, и взял его за талию, чтобы поднять повыше для фотографии. Городецкий одной рукой в восторге ухватился за чужое плечо, а второй выкинул козу в воздух, что-то очень освобождающее крича. — Пиздец, — сипло заключил Антон, сидя около каменной стены клуба у бара, и пытаясь поглотить одновременно и воду, и новый стакан колы с коньяком. Саша снова в расстегнутой рубашке и очень мокрыми волосами только молча кивнул, тяжело дыша. — Я понял, что раньше в Москве занимался явно не тем, чем нужно, — пошутил он, склоняя голову Антону на плечо. Городецкий даже приятно удивился — вот что называется южанины! Чувствуют и живут горячо — это не московские, которым бы до последнего маску холодности держать. А тут такая тактильность. Антон фыркнул в чужие мокрые волосы, зарываясь туда носом: — А что ты делал в Москве до этого? — Работал. — Ну и хуйня. — Абсолютно согласен, — фыркнул Саша, откидывая голову чуть назад и обнажая кадык. Антон решил не смотреть от греха подальше, а вот желание уехать с этим бедолагой и провести с ним ночь всё увеличивалось. — А в Киеве вы разве не развлекаетесь? Мне нашептали, что начальник у вас не зверь. Саша непонятно почему фыркнул. — Че, напиздели, всё-таки зверь? — сочувственно уточнил Антон. — Да не, — отмахнулся Саша. — Не зверь. И развлекаемся. Просто не… так. — Давай, расскажи мне какую-нибудь историю, — начал подначивать его Городецкий, пихая локтем в бок. — Лично я в прошлом месяце в собственном кабинете люстру разъебал. — Зачем? — Случайно вышло, во время битвы на шпагах с воображаемыми врагами, — хихикнул Саша. — Шпаги кожаные? — уточнил со смехом Антон. — Иди ты, всё у тебя об одном, — теперь локтем прилетело Городецкому в бок. Он терпеть этого не стал и ответил таким же пинком: — А ты, что, нет что ли? — Каюсь, — притворно-смиренно склонил голову Киевлянин. Антон засмеялся и вслед за ним — и Саша. — Так че там с люстрой? Чем в итоге ты её разъебал-то? — Да я же говорю — шпагой. Настоящей. — Нихуя себе, — удивился Антон. — Пиздец ты секси. — Тебя возбуждают шпаги в принципе, а не только кожаные? — уточнил Саша со смешком. — Меня возбуждают опасные мужчины, — слукавил Антон. Ну, или не слукавил. — Хочешь, я поорудаю перед тобой своей шпагой? — поиграл Саша бровями, оборачиваясь к нему. Антон лающе засмеялся, сгибаясь: — Блять, ну и хуйня! Больше рот не открывай, умоляю тебя. — Тогда натачивать твою шпагу будет затруднительно. — Отъебись уже! — сквозь слезы смеха выдавил Антон сипло. Они говорили так много и так просто, что Городецкий даже расстроился, когда толпа снова зашумела, приветствуя СЛОТ и мешая хорошо слышать Сашу. — Послушаем пару треков и по съебам, — решил Городецкий, щурясь на сцену. — А че такое? — Да новая солистка мне у них не нравится — скриминг визгливый больно. Сейчас услышишь, — ответил Антон, крича это прямо в чужое ухо. Саша кивнул, оставил пустые бутылку и стакан, и потащил Городецкого в бок — в центр зала, за слэм. — Что-что, но вот задники у них красивые, — выдохнул Антон вникуда, качая головой под Антигероя. Новый альбом он не стал слушать принципиально, послушал пару треков и решил — хуйня. А потом достал телефон и стал записывать видос, чтобы потом похвастаться этим в соцсетях. Ну а хули нет-то? Следующие два трека Антон буквально кривился — оставался только лишь потому, что любил сами треки. Раньше под «доску» от СЛОТ-а он себе носы ломал в слэме, а теперь оставалось только стоять и пытаться не заткнуть пальцы ушами. Разочарование. Так что после третьего трека от потащил Сашу к выходу. Всучил ему номерки и подошел к столу мерча, который сейчас был абсолютно свободен от людей — все либо уже ушли, либо всё еще были на концерте. Подумал-подумал над выбором, а потом попросил завернуть ему несколько значков, стикерпак и кулончик. В этот момент подошел ещё и Саша с вещами. — Ты что-то брать будешь? — спросил Антон, оборачиваясь к нему. Саша обвел столик быстрым взглядом, и сказал девочке за стойкой: — Мне тоже значок, — потом повернулся к Антону: — Футболку брать не будешь? Кстати, почему там еноты? — Потому что во всем виноваты еноты, друг мой, — философски отозвался Антон. — Не буду, денег жалко. Саша фыркнул. — Девушка, и футболку ещё с енотами. Размер, — Темный окинул Антона быстрым взглядом, а потом сказал: — Эксель. — Эксель это программа в компе такая, придурок, — офигевше поправил его Антон. — И вообще, ты чего это удумал? — Подарок, — просто ответил Саша. — В знак дружбы народов. Я оплачу, — сказал он, выуживая откуда-то карту и оплачивая все Антоновы покупки. — Пиздец ты папик! — Воскликнул Антон восхищенно. — Я согласен на все! — Тогда бери всё и поехали, — фыркнул Саша. Антона долго уговаривать не надо — он быстро запихнул всё в рюкзак, поспешно накинул на себя свитер и вышел на свежий воздух вслед за Темным. Холодный воздух и снег моментально мазнули его поцелуем по щекам, но это было просто прекрасно — особенно после душного клуба. Господи, как же хорошо жить-то, а! Даже если всё тело болит, голова болит, а голос почти пропал. Они остановились покурить напротив клуба, и Антон шлепнулся задницей на бордюр, просто потому что заебался. Если его сегодня будут драть, то исключительно на кровати — на другое он не согласится. Наверное… — Ну че, куда теперь? — уточнил Городецкий, разминая шею и поглубже вдыхая свежий воздух. — Не хочется заканчивать вечер. Саша смотрел куда-то в сторону — Антон даже не пытался посмотреть через Сумрак — все равно нихуя не увидит. А потом Темный задумчиво посмотрел на Антона сверху вниз. — Ну че? — поднял Антон брови. — Есть на меня какие-то планы? — Есть, но они странные. — Выкладывай. — Завулона знаешь? — спросил Саша с каким-то подозрением. — А кто начальство не знает? — фыркнул Антон. — А он-то тут при чем? Темный помолчал, а потом ответил удивительно растеряно: — Да я хуй знает, если честно.

***

А дальше Антон вообще не понял, что произошло. Саша вызвал такси, они куда-то поехали — Городецкий не спрашивал, куда. А зря. Потому что оказались они в квартире Завулона. — Ну, дела, ну, ладно, похуй, — философски заметил Антон тихо, стаскивая с себя берцы. Ноги болели ужасно, хотелось растянуться в кровати и лежать, постанывать. — Нагулялись? — холодно уточнил Завулон. Антон подумал, что вот так заваливаться к ночи после рабочего дня к начальнику это дело заведомо самоубийственное, только вот Завулон выглядел скорее позабавленным, нежели злым. — Ещё бы, — фыркнул Саша, достаточно свободно подходя к Артуру и пожимая ему руку. Никакой скованности в движениях не было, будто… будто Саша был не простым Темным. — Ах вы суки подколодные, — удивленно выдохнул Антон, когда этот факт дошел до его аналитического мозга. Ещё и то странное сообщение от Завулона несколько часов назад. — Ты всё знал, зараза! — возмутился Городецкий. Завулон поднял тонкую бровь, облокачиваясь к стене. — Истерику будешь устраивать? Антон фыркнул. — Много чести. В конце концов, я прекрасно провел вечер, а глава Киевского Дневного Дозора подрочил мне в туалете клуба. И сделал это лучше, чем ты, — Антон подмигнул враз застывшим Великим. — Пожрать есть че? Городецкий проскользнул мимо Высших в сторону кухни. — Опыта побольше, да, Лайк? — услышал Антон через секунду. — Я, в отличии от тебя, своим любовникам тоже не прочь удовольствие доставить, Артур, — подколол его в ответ Саша. — Это правда, — крикнул Антон из кухни. — Уеду я от тебя, Артур, в Киев. Там, может и мозги ебут, зато и секс понежнее. Завулон не ответил — просто потому что вообще считал моветоном любое повышение тона, а заходить на кухню только для того, чтобы ответить на подначку, было ниже его достоинства. Этим Городецкий каждый раз пользовался. Бутерброд получился разваливающимся, зато сытным. Ну и половина воды из кулера утекла в желудок, потому что пить хотелось нереально и одной бутылкой воды в клубе Антон не напился. Голова слегка шла кругом после алкоголя, но теперь хотя бы не гудела. Когда он вышел в зал, Завулон сидел в своем обычном кресле, а Лайк стоял, подперев стену. — Ну че, перевод мой оформляем? — фыркнул Антон с половинкой бутерброда в руке. И подмигнул Саше. — Кстати, почему Лайк? Это типа как порода собаки? — Потому что любвеобильный, — ответил за Сашу Завулон. — Одни плюсы! — пошутил Антон и укусил бутерброд. — Когда понял? — спросил Саша насмешливо. — Что ты глава Дозора? — уточнил Городецкий с набитым ртом. — Только что. — Удивительная стрессоустойчивость, — хмыкнул Саша. — Да я просто думаю, что скоро смогу говорить «да ебал я в рот главу Дневного Дозора» и это даже не будет ложью, — пожал плечами Антон. Его этот факт реально веселил. — Что сделано — не воротишь, а я не против второго захода. — Я понимаю, почему ты его держишь, — сказал Киевский почему-то Завулону. — Я его не держу — он сам приходит, — ответил Завулон ровно. — Иди в душ, Антон. — Нихуя себе струя, — Антон чуть последним куском бутерброда не подавился. — Что-то реально намечается? Я — за! — Ну, ты же хотел продолжения банкета? — весело уточнил Саша, одной рукой притягивая Антона к себе и легонько припечатывая его к стене. — Только в душ не надо, мне всё нравится. Городецкий застыл, чувствуя, как чужой язык прикоснулся к виску. — Желание гостя — закон, — развел руками Завулон с некоторым скепсисом. — Если брезгуешь можешь не участвовать, — фыркнул Киевлянин в ответ. Потом обратился к Антону: — Бутерброд-то дожуй. Антон, как по команде, сглотнул. А после этого его поцеловали. А после поцелуя пошло такое… Короче, отметка дня пробила потолок и улетела куда-то в небеса до уровня «Божественно».

***

Проснулся Антон в кровати между двух тел. Сходить вчера в душ возможности так и не представилось, потому что после трех раундов он отрубился, как будто не сексом занимался, а двенадцать часов на заводе отработал. Все болело, даже повернуться было сложно, зато болело прекрасно. Все его вчерашние подозрения подтвердились: стонать имя «Саша» действительно легко, секс с ним на контрасте с жестким Завулоном просто бесподобен. Так его ещё ментально не разрушали. Он с легким стоном потянулся, чувствуя, как взрываются вспышкой болью мышцы шеи, пресса, ног… ладно, проще было сказать, что не болело. Хуй. Спасибо и на этом, как говорится. — Доброе утро, — сказали откуда-то сверху. Антон повернул голову в сторону, и увидел Завулона — тот лежал голый, зато с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. — Второго забега я не выдержу, — предупредил Антон сразу. — Правда что ли? — усмехнулся Завулон, приподнимая бровь. Городецкий не ответил — не станет же он врать собственному начальству? Так что повернул голову в другую сторону — Саша дрых совершенно бессовестно, развалившись в позе звезды и без одеяла. Зато, в отличии от Завулона, хотя бы в трусах. На самом Антоне тоже ничего не было. Ну, если не считать боевого раскраса в виде засосов и синяков. Городецкий приподнялся, отнял у Завулона чашку и смачно хлебнул кофе. — А сигаретка найдется? — Курить иди на балкон, — бесстрастно ответил Артур. — Ты обиделся что ли? — удивленно спросил Антон, смотря начальству в лицо. — С чего бы? — приподнял брови Завулон и усмехнулся. — Мне слишком много лет, чтобы так просто отказываться от того, у кого напрочь атрофировано чувство стыда. И что ты от меня откажешься тоже не боюсь. — Правда? — прищурился Антон с улыбкой. — А если мне Саша понравился больше? Он и понежнее, и ощущения с ним другие. Завулон пожал плечами. — Ощущение быстро приедаются. Уйдешь к нему — наскучит нежность, останешься со мной — снова наскучит грубость, — Завулон помолчал, что-то обдумывая. — Развеиваться иногда надо. Но это не значит, что я отпущу тебя к кому-то другому, кроме Лайка, так просто. — Ах, так ты всё-таки собственник, просто хорошо скрываешь это за софизмом, я понял, — фыркнул Антон. — Однажды я уйду, просто чтобы вывести тебя на эмоции, — Городецкий с кряхтением приподнялся, чтобы поцеловать мужчину в уголок губ. Завулон быстро ответил, перехватывая инициативу — с силой, с напором. — Да пожалуйста, ведь уйдешь ты только физически, а не эмоционально. Будет интересно за тобой охотиться. — Пиздец у тебя самомнение, — фыркнул Антон, окончательно садясь в постели и потягиваясь. — Предпочитаю называть это опытом, — ответил Завулон, проводя ладонью меж чужих лапоток. Антон чуть не замурлыкал. — Ну и дурак. — От дурака слышу. Антон улыбнулся, довольно щурясь. Да, он дурак. Но это, пожалуй, его лучшее качество.