Тепло под панцирем

      — Мисс Левинетт, — поприветствовал спокойно, поднимая взгляд и отрываясь от книги. Он сидел на кровати и выглядел вполне себе умиротворенно.       — Мистер Хамато, — кивнула головой, чувствуя, что опять язык будто прилип к небу.       Сплинтер наводил странную дрожь в теле. И нет, не пугал хвост и крысиные уши, его перемотанные лапки и длинные пальцы, а взгляд. Пронзительный, изучающий, спокойный. Как выяснилось, Йоши сейчас было сорок два, ей тридцать и разница то небольшая, а робеет как маленькая девчонка перед ним. Глаза прячет, заикается, ноги чуть подкашиваются.       — Что-то хотели?       Да и много. У неё столько вопросов о том, почему не говорит, игнорирует её, заставляет чувствовать себя виноватой. Доверяет ли ей или предпочитает подозревать во всех грехах? Одобряет ли общение с черепашками? Почему ведет себя будто бы ему всё равно, хотя изначально обозначил позицию — бить и бежать.       Кэрис вздохнула, он не переставал называть её мисс и от этого расползалось липкое неприятное чувство покинутости. Миссис уже не назовешь, потому что прошло достаточно много времени после смерти мужа, но и мисс уже быть как-то непозволительно в таком-то возрасте. Её мать считала, что нужно рано выйти замуж, родить ребенка, а то и двух и жить полной жизнью. В тридцать её бы назвали старой девой и неважно, что уже был брак и ребенок. Неправильное суждение.       — Мне завтра надо отлучиться, буду поздно вечером.       Он ожидающе поглядел на неё и Кэри не знала продолжать или пойти к себе. Хватит так смотреть! Эти глаза сводят с ума.       — Я, я имела ввиду, чтобы, ну, если несложно, то позаботиться о животных и приглядеть за домом, — неловко пояснила. — Знаю, я раньше никого не просила об этом, потому что целый день животные проводят без проблем, но раз уж мы… нас связывают определенные обстоятельства, то мне бы хотелось, чтобы никто не голодал.       — Хорошо, мисс Левинетт, — успокаивая своим бархатным голосом, заверил мужчина. — Думаю мальчишки с радостью покормят кур и ваших пациентов в ветеринарной клинике.       — Спасибо, — поблагодарила, быстро покидая спальню и не замечая каким задумчивым взглядом провожает её Йоши.       Психолог говорил с ней в этот раз слишком уж безэмоционально. Возможно, Кэрис мучала и себя, и его. Слишком уж долго были их сеансы, а толку никакого не было. Конечно, психологу без разницы, главное, чтобы платили, но за такие деньги можно было сделать лицо попроще и посоветовать хотя бы что-нибудь отличное от тех упражнений, которые девушка уже устала выполнять.       Возвращаясь в Ратленд, Кэри долго думала стоит ли ей идти домой или остаться в клинике. Сил никаких не осталось. Она эмоционально была истощена и грозилась разреветься в самый неподходящий момент. Ей нельзя сейчас было пойти на пробежку, потому что в лесу темно, страшно и холодно, запрещено бить посуду, срываясь на невинные вещи, потому что черепашки точно не поймут, и девушка попросту напугает их своим неадекватным поведением.       Она не больная! С ней всё в порядке. Просто устала, просто задолбалась ощущать себя никчемной, быть никому не нужной, лелеять прошлое словно младенца, бережно укачивая на руках, и каждый день грезить о том, как бы они сейчас с мужем пошли играть в видеоигры, в субботу устроили пикник, сын бы прыгнул на неё, просясь на руки и радуясь, что мама рядом, любит его, балует и…       — Кэрис! — взвизгнул Майки, кидаясь на неё всем телом и обнимая со всех сил. — Ты вернулась! Я ждал тебя.       — Уже одиннадцать, — как бы напомнила девушка, потому что у черепашек был режим и Сплинтер очень ругался на детей, когда те долго сидели у телевизора, баловались, старались оттянуть время, чтобы не ложиться в постель. — Тебе стоит видеть пятый сон.       — Ну Кэрис, — заныл, фыркая и утыкаясь лицом той в живот. — Где ты была? От тебя так вкусно пахнет какао и имбирным печеньем.       — Маленьким мальчикам любопытничать вредно, — мягко улыбнулась и, отцепив черепашку от себя, погладила по панцирю. — Иди спать иначе ваш отец будет обвинять меня в том, что ты не в кровати. Никто же не хочет получать незаслуженные нагоняи.       Микки захихикал и поспешил скорее скрыться наверху пока девушка пыталась взять себя в руки. Лишние волнения, разговоры, не приветствовались после практик психолога. Она была слишком уязвимой. Сориентировавшись, Кэри сбежала в душ. Кипяток, затем попить чай, выпить таблетки и спать. Завтра будет лучше. Если часто так повторять себе, то сам начинаешь верить в сказанное авось и правда станет хорошо.       В комнату Кэрис буквально впорхнула, стараясь никого не будить. Стянула халатик, оставаясь в просторной футболке и, развернувшись, вздрогнула. В спальне оказался спокойный и уверенный Хамато, который сидел на её кровати, на прикроватном столике дымились кружки с чаем и какого-то чёрта лежали её таблетки. Облизнув губу и покусав ту, она будто бы сделала вид, что не удивилась. Прошла к шкафу, вытаскивая вешалку и расправляя халатик. Стоило бы вывесить тот на веранде, но сил уже не было.       — Как ваша поездка?       — Отлично, — быстро протараторила, не решаясь подойти ближе. — Простите за Микеланджело, ему не стоило дожидаться меня.       — Я разрешил ему подождать вас, — сжалился мужчина и похлопал по кровати рядом с собой. — Не стесняйтесь, — Кэри не могла понять почему её именно сегодня не могли оставить в покое. — Я заварил вам чай. Мята, ложка мёда и половина ложки сахара.       Откуда он знал, что Кэрис пьёт именно такой? Его обычно не было за общим столом, а когда мужчина присутствовал, то заканчивал с ужином раньше всех. Лео объяснял это тем, что учитель может медитировать днями и не есть. Девушка, конечно, ничего вслух не говорила, но ей казалось неправильным морить себя голодом, питаясь святым духом и солнечными лучами.       — Вы не должны быть здесь, — наконец-то выдавила из себя она.       — И да, и нет.       Кэрис вздохнула. Чёрт возьми, в своем собственном доме, она не может прийти и выпустить все эмоции, которые накопились за неделю с предыдущей встречи с психологом. Сев рядом с мужчиной, та уставилась в стену, чувствуя себя на грани.       — И что это значит?       — Я понимаю, что ваша боль — ваше пространство, но я считаю, что не стоит тратить настоящее на восхваление собственной слабости, — его успокаивающий голос сейчас напрягал. — Последние дни вы стали тихой, но когда вернулись сегодня домой, то будто бы несли непомерный для вас груз. Так не должны себя ощущать люди, которые ходят к психологу.       — Да что вы вообще понимаете? — огрызнулась, отбирая упаковку таблеток, которую показал перед глазами Хамато. — Вы не знаете, что я ощущаю и как это тяжело нести в себе каждый день в течении нескольких лет.       — Знаю, — тихо прошептал. — Я сам чувствовал горе утраты, но это не повод…       Это стало последней каплей. Щелчок. Искра. Пламя начинает разгораться внутри и Кэрис вскочила на ноги.       — Да вы что? — голос сорвался, когда она закричала. — Вы? Именно вы? — тыкнула в того пальцем. — Что вы знаете? Вы весь такой из себя правильный, хренов мудрец философ, спокойствие и рассудительность наше второе имя, а я обычная никчемная женщина, которая выжила по ошибке! У вас есть смысл в детях, а у меня только приёмы у психолога и антидепрессанты.       Кэри поняла, что болтает уже лишнее, что не выпила таблетку, позволила эмоциям выйти наружу и поспешно отвернулась, стараясь поскорее покинуть поле битвы. Трусливое бегство лучше, чем завтрашний стыд и невозможность посмотреть в его глаза, ожидая получить что-то кроме презрения и отвращения.       Сплинтер оказался быстрее. Он не окликает её, не говорит это поганое мисс, а на удивление использует совершенно нечестный приём. Хвост мягко, но уверенно обвивает её за талию, не сжимая, а лишь удерживая. Девушка теряется на мгновение, а затем дергается в попытках освободиться, но её уже тянут назад.       — Отпустите! — протестует, но выходит жалостливо.       — Не стоит так паниковать, — насмешливо говорит мужчина и Кэрис разворачивают к себе. Она фыркает, щеки краснеют от досады, а на ресницах уже дрожат капли слёз. — Перестаньте, нельзя вечно прятать проблемы в себе, холить и лелеять это состояние и уверять себя, что это последний раз, но затем вы конечно же вновь повторите весь ритуал.       В горле комок и она выдавливает из себя сквозь зубы.       — Я вас не спрашивала, что мне нужно делать, а что нет.       — Поймите, если вы каждый день будете носить кольцо на груди и вздыхать на него, просматривать фотографии вашей семьи, но не вспоминать хорошее, а убиваться и говорить «вот если бы…» ничего в вашей жизни меняться не будет, — хвост больше не удерживает, мужчина опускает тот, поддерживая женскую спину и немного поглаживая. Смотрит прямо в глаза, в залитый дождём асфальт. — Признайтесь себе, что вы носите это не из любви к ним, а в качестве наказания и напоминания, ведь если снимите, то предадите их, если отпустите, то можете позабыть.       У неё перехватывает дыхание. Она уже отпускает и забывает и это так неправильно. Кэри не должна радоваться, не должна менять свою семью, на других, на этих мутантов, но почему-то последняя неделя была такой насыщенной, замечательной, волшебной, наполненной новыми эмоциями и воспоминаниями.       — Это не так. Неправда.       Дожать — прозвучало отчётливо у него в голове. Ещё чуть-чуть. Он открывает рот, как Кэр прижимает ладонь к его рту и мотает головой, опуская подбородок вниз.       — Заткнитесь!       Его лапа мягко перехватывает хрупкое запястье, убирая от себя. Её губы дрожат. Она чувствует себя такой разбитой.       — Вы не злитесь на меня. Вы злитесь на себя, за то, что живы, за то, что можете чувствовать, веселиться, дышать и за способность ещё кому-то быть нужной.       — Нет, — тянет Кэрис плаксиво и сил больше не остаётся, чтобы отстаивать, драться и пытаться хоть как-то избавиться от чужого общества. — Вы врёте, всё неправильно и не так. Не так…       Она утыкается в его рубашку и плачет, надрываясь, навзрыд, выплескивая всё, что накопилось за столько лет. И в каждом его слове спрятан смысл, всплывает то, о чём страшно было думать, произносить — опасно. Её кроет как в самый первый раз, в больнице, после сообщения о смерти мужа и сына.       Рыдает, как ребенок, который держался все эти три года, а теперь разваливается на части. Но кто её соберет? Кто принесет клей и подклеит не только трещины, но и отреставрирует сколы? Кто поможет и поддержит в трудную минуту? Пройдет все невзгоды и испытания, которые приготовила судьба?       Сплинтер не надоедает, он осторожным движением кладёт ладонь на затылок, прижимая девушку к груди. Его рубашка промокла, ткань скорее всего в соплях, слюнях и соленых разводах, но это пустяки, его дети тоже плакали — много, громко, до икоты, красных глаз и погрома в логове. Такое случалось нечасто, но имело место быть.       — Собственное счастье — это не предательство, мисс… Кэрис, — исправляется, чувствует, как она замолкает на мгновение, шмыгая носом и пытаясь сдержать шумные вздохи заложенного носа. — Продолжать жить настоящий акт мужества. И уверен они гордятся вами, но чтобы стало легче стоит отпустить.       Девушка часто-часто кивает, продолжая обхватывать мужчину и это вроде должно казаться неловким, но в данной ситуации ей настолько наплевать, что возможно завтра Кэри пожалеет обо всём, что произошло.       — Ваш чай, наверное, остыл, — тихо говорит Хамато и Кэрис, вздыхая, соглашается, что стоит его выпить. — Если хотите, то можете рассказать. Не думаю, что сеансы с психологами бывают эффективными.       — Почему? — теперь они сидят на кровати, Кэр пьёт теплый чай и тот по-своему вкусный. — Да, люди работают за деньги, но ведь они стараются разобраться в проблеме.       — У них у всех типичное мышление и они будут вам говорить стандартные заученные приёмы, которые проходили на обучении и курсах. Никто не будет лично находить для вас ваш собственный подход.       Девушка фыркнула, вытирая щеки и крутя кружку в руках.       — Знаете, мир такой тяжелый, особенно, когда теряешь тех, кто его делал легче.       А затем… затем Кэрис делится их историей:       «Это были будни. Я любила выбираться в рабочие дни куда-нибудь, потому что в людных местах никого не было. Всё было свободное, просторное и никто не толкался, не смотрел на тебя и не мешал. Мне важно было проводить время с семьёй, ведь я считала, что так я нас сплачиваю и объединяю.       Мы ехали в зоопарк. Сына звали Остин. У него были светлые кудрявые волосы и голубые глаза, решка в зубах, он обожал бокс и был таким милым и нежным. Прямо настоящий одуванчик. Муж тоже его любил. Сильно. Но не так, как я. Я была привязана, потому что мне сказали… ну, я списывала это на то, что я неудачница по жизни, потому что сначала мы долго не могли завести ребенка, думала бесплодна, но спустя год получилось. Я радовалась, как самая настоящая идиотка пока не сказали, что ребенок родится инвалидом. Обошлось. Зато на родах его еле откачали, потому что Остин вдруг стал задыхаться.       — Он болел?       — Нет, нет, что вы, — закачала головой, глотая ещё чай. — Врачи тогда ничего не нашли.       После это я стала одержима ребенком. Звучит страшно, но я боялась, что когда-нибудь потеряю то, что с таким трудом мне досталось. И вот, этот проклятый зоопарк. Какой-то ненормальный выехал на встречку, муж резко вильнул, но мы всё равно столкнулись. Я застряла в машине, мои ноги буквально придавило, какие-то кости сломались, но я ничего не видела кроме Остина.       Мне показалось, я потеряла сознание, а когда очнулась то прошло минут десять и спасти уже вряд ли кого-то можно было. Я поползла, я клянусь, мне казалось, что я это делаю так быстро, как могу, но лишь скребла асфальт, раздирая кожу. Они умерли, а я выжила.       Потом больница, врачи говорят, что ничего невозможно сделать, а я молодец, что справилась и не оставила наш бренный мир. Да я тогда удавиться была готова, но мне не дали. Приехали родственники мужа, обвинили во всём меня, ссылаясь, что я первоклассный хирург и мне нужно было не валяться, а бежать спасать сразу же. Мои родители и вовсе расстроились из-за того, что я потеряла мужа и теперь не в браке, да и ребенок погиб, стакан воды никто не принесет в старости. Эгоистично и грубо.       На похоронах мне сорвало крышу, я потеряла работу, друзей, слетела с катушек, потому стала ходить к психологу и всё полетело в яму. Мечты, надежды, обычная спокойная жизнь. Я виню себя, да, признаюсь. Виню в том, что я забуду, что я так легко их отпущу, что я сына похоронила и не спасла. Может из-за упреков, чужого мнения, в тот период, когда я чувствовала себя ужасно, может просто слишком чувствительная и ранимая и эта ситуация оставила во мне огромную пропасть. Но, наверное, самое главное, что я выжила, что встала и пошла дальше, что уже три года прошло, а я всё ещё борюсь. Это тяжело…»       Оказывается, прошёл час. Глаза опухшие, чай закончился, блистер куда-то пропал, а в душе на удивление слишком пусто будто образовалась в груди зияющая дыра, но не больно, буря утихла, оставляя после себя небольшие разрушения и штиль.       Йоши смотрел на девушку удовлетворённо, глаза выдавали полную уверенность в том, что всё сделано правильно. Он разглядывал её ни как потерянную женщину, разбитую, сумасшедшую или неправильную, ни как ветеринара и давно утерянного профессионального врача. Он смотрел, как на человека, который ещё не знает, что достоит быть любимым снова.       — Вы не одна, мисс Левинетт, — ну вот опять это его противное мисс. — И не обязаны быть сильной, — он указал той на кровать, поднялся, позволяя забраться под одеяло и забрал пустые кружки. Сам он тоже пил чай и вполне себе ему пришлась по вкусу мята и мёд. — Как вы любите говорить — завтра будет лучше.       Неужели он услышал её бубнеж себе под нос или шёпот перед зеркалом?       — Почему вы…       — Подумал, что вам это будет необходимо.       Он ушел, оставляя её с приятным послевкусием состоящего из спокойствия, надежности и чего-то такого теплого в груди, что Кэрис сама невольно потерялась в догадках того, что это могло быть. Его руки теплые и не противные несмотря на то, что они самые настоящие лапы, голос мягкий, утешающий и в его присутствии почему-то нисколько не страшно быть самой собой. Глаза закрываются и Кэр моментально засыпает, забывая, что не приняла таблетки, что хотела всю ночь не спать, а анализировать приём у психолога и она вроде как уже была готова, но сейчас всё вылетело из головы, оставляя лишь мысль о том, что она не одинока.