Азбука для взрослых

— Прежде, чем ты спизданёшь что-нибудь: я зверски устал, охрененно зол и сейчас готов убивать. Даже тебя, — с этими словами Чуя отпирает дверь, по-плебейски швыряет шляпу и плащ на комод в прихожей и проходит в гостиную. — И прежде, чем ты спросишь… Он сверкает глазами в сторону дивана. Вытянувшийся на нём Дазай запрокидывает голову, уложив себе на грудь книжку, и делает со своим лицом… что-то. Видимо, показывает, что слушает. — Я… — Чуя набирает в грудь воздуха и рявкает: — Заебался! Это бред, сучий бред, я клянусь, что завтра убью кого-нибудь, чёрт побери, я готов убить босса, понимаешь?! Ты вот знал, сколько сраной ответственности на меня свалили? Нихуя ты не знаешь, потому что сбежал! Я должен следить за каждым чихом! Кто-то что-то не сделал? «Чуя-кун, разберись»! Кто-то не донёс отчёт до бухгалтерии? «Чуя-кун, сделай это»! Кто-то, блять, посмел залезть на наш склад с наркотиками? Кто пойдёт разбираться, ну?! Правильно, «Чуя-кун»! Потому что с какого-то лешего они все там коллективно решили, что, раз я работаю и не пытаюсь избежать своих заданий, значит, можно мне отдать всё! Каждую бумажку, каждого идиота в пыточной, каждого смертника в городе! Выдохшись, Чуя сваливается в кресло у стены и, запрокинув голову, обречённо шепчет: — Хочу вернуться в наши пятнадцать и сказать тебе, мудаку, «нет» на приказ вступить в мафию. Я… Ненавижу людей и ответственность. Дазай провожает его оценивающим взглядом, прикидывает что-то в уме и медленно садится, потягиваясь. — Мне кажется, что «Чуе-куну» пора перестать нервничать, а то у него сосудик лопнет. Спасибо всем божествам этого мира — мёртвым и не очень, — что больше физического проявления агрессии Чуя любит, разве что, свою шикарную квартиру, ведь в этот момент только ценность каждого самостоятельно выбранного предмета интерьера и элемента декора уберегает Дазая от того, чтобы поцеловать высунутым наружу черепом стену. Завидев, как Чуя начинает закипать — казалось бы, куда уж больше, — Дазай демонстративно поднимает обе руки в сдающемся жесте. — Молчу-молчу, — он поджимает губы, и на какое-то время в гостиной повисает умиротворяющая тишина. Однако надолго Дазая не хватает: — Ты знаешь, какой в Японии процент смертности от переработок? — Нет, Дазай, я не знаю! — И я не знаю, но явно большой, раз о нём говорят! Если вовремя не отдыхать, можно умереть от инсульта в какой-нибудь нелепой ситуации… Представь, как тогда упадёт авторитет мафии? Дазай не пытается издеваться. Он скорее поддерживает — как умеет и чувствует. Криво-косо, но зато без фальши и вполне себе «от всего сердца». Есть ещё кое-что, что могло бы подействовать на Чую, но предлагать это, когда тот в прямом смысле чуть не выбил дверь, — настоящее самоубийство, а с ними у Дазая разговор короткий. И из двух самых важных пунктов — «быстро» и «безболезненно» — Чуя мог обеспечить только «быстро». И то не факт — всё же должность в Исполкоме получают отнюдь не за красивые глазки. — Тебе сначала ответить или сразу нахуй послать? — не глядя в его сторону, бормочет Чуя. Его, кажется, сейчас успокаивает только потолок. Дазай успевает понадеяться на лучшее и тут же разочаровывается в жизни: Чуя замечает в углу кухни небольшое загадочное пятно, портящее вид, и тут же продолжает шипеть хуже змеи: — Инсульт, блять. Да, я его уже чувствую. Он приближается с каждым днём. Дазай. Я не думал, что скажу это когда-нибудь, но сильнее, чем тебя, я ненавижу эту сраную должность. Дазай чересчур умный, прямо-таки с перебором, поэтому это именно тот случай, когда он решает промолчать. Вместо этого он встаёт, подходит к барной стойке и забирает с неё полупустую пачку сигарет. Подкурив, он возвращается к креслу и присаживается на подлокотник. — Почему я? — ярость Чуи сменяется на желание искренне и по-глупому пожаловаться, когда ему в губы тычут фильтром. Он затягивается и позволяет себе уныло застонать: — Я не могу притвориться тупым, чтобы от меня отстали: поздно уже. Мори послать нахуй я тоже не могу. Не делать эту работу я не могу, делегировать некому, потому что вокруг одни ебланы и криворукие уёбки, максимум которых — хуй держать собственный, чтобы ссать не мимо унитаза. Дазай согласно мычит. Такие приступы у Чуи бывают редко, но метко, и сейчас должен начаться последний этап, к которому он уже морально готов. — Дазай. Сколько ты живёшь в моей квартире? Нет, завались, не отвечай, я сам скажу. Четыре месяца. И ни разу ты не платил за проживание, жратву и услуги повара. Ты намёк улавливаешь или нет? — Чуя снова затягивается, выпускает дым изо рта и заканчивает с усталым хрипом: — Мне нужна оплата твоими мозгами. Придумай что-нибудь. Иначе я сейчас просто сорвусь и соглашусь сброситься с тобой с какого-нибудь моста. Не могу я, блять, дальше всё на себе тащить. Сколько глупых шуток рождается у Дазая в голове в этот момент... О том, как нелепо будут выглядеть рядом их гробы: один нормальный и другой — поменьше, как будто детский. О том, что вода в Ооке для двойного самоубийства ещё слишком холодная. О том, что утопленников, если что, к моменту обнаружения раздувает — будет грустно, если мир лишится такой красоты и вместо неё похоронит распухшее и позеленевшее... нечто. Но всё же он заталкивает все юморески куда подальше, вовремя прикусив язык, и вспархивает с подлокотника, чтобы сдвинуть кресло. Получается с трудом: сказывается вес как самого кресла, так и сидевшего в нём Чуи, и в моменте Дазаю кажется, будто бы он пытается сместить гору. Однако ему всё же удаётся урвать для себя пару лишних сантиментов между стеной и кожаной спинкой, и он плавно юркает в образовавшийся проём, вставая позади Чуи. — Ну уж нет, не для тебя моя роза цвела, — беззлобная гадость всё же срывается с губ Дазая, но прежде, чем Чуя успевает её обработать и среагировать, чужие руки мягко ложатся ему на напряжённые плечи и оглаживают через одежду. — Предлагаю пакт о ненападении. Ты не убиваешь меня — и не убиваешься сам — и продолжаешь радоваться моему присутствию, а я помогаю тебе снять стресс. Пальцы Дазая ловко подбирают под себя складки кожи и надавливают на задеревеневшие мышцы. Несильно стискивают, массируют, мажут по голой шее самыми подушечками и отпускают. После чего возвращаются на плечи вновь и продолжают сминать их с новой силой, разгоняя застывшую в сосудах кровь. — Сквернословие, кстати, грех, — приглушённо смеётся Дазай, добавляя на несколько тонов ниже: — Но знаешь... Должен признать: тебе идёт. Особенно во время секса. В жизни это звучит не так круто, как планировалось в голове, но зато Чуя может расслышать искреннее восхищение в чужом голосе. — Значит, у тебя встаёт на то, как я матерюсь? Похвальная честность, извращенец, я запомню это и запишу для тебя альбом из треков, где всё, что я делаю, — это посылаю тебя нахуй на протяжении двух часов. Можешь под него дрочить по настроению, — Чуя коротко мотает головой, запрокидывает её, выдыхая струю дыму в красивое лицо над собой. — Слушай, я даже не против, правда. Но я пиздец как заебался, понимаешь? В плане… Я не хочу тут изворачиваться, чтобы твоё тупое тельце поймало оргазм. Мне такой ебли и в Порту хватает, а ещё за тобой следить, чтобы ты не вывихнул себе конечность, пока я пытаюсь тебя скрутить в нормальную позу… — Как грубо, Чуя, — Дазай пожимает плечами, однако руки с чужой шеи не убирает и продолжает мягко массировать уплотнения мышц. — Обидно, знаешь ли: я к тебе со всей душой, а ты… Вопреки словам, обиженным он себя не чувствует. Просто Дазай не был бы Дазаем, если бы в особые моменты откровенности и интимности, уязвлённости — такие, как этот, например — не пытался спрятаться за шутками, возводя каждую переживаемую эмоцию в абсолют. На какое-то время между ними вновь повисает тишина. Чуя докуривает, освобождает рот и пальцы и опускает их на подлокотники, чуть стискивая, пока Дазай разминает затёкшие плечи, опускается пальцами к лопаткам и невзначай проникает за воротник рубашки, обжигая прикосновениями чувствительную кожу под чокером. Кажется, в какой-то момент он сам настолько увлекается происходящим, что вконец теряет контроль над руками: ладони все чаще ныряют под рубашку, трутся о пуговицы, как бы намекая на то, что хотелось бы их расстегнуть; прикосновения замедляются, становятся более мажущими, двусмысленными, а бёдра неосознанно подаются вперёд, упираясь в мягкий угол кресла. Вскоре Дазай ощущает, что напряжение из тела под ним самую малость отступило. Чуя сползает по креслу, расставляет ноги и прикрывает глаза, полностью отдаваясь во власть длинных худых пальцев, которые ненавязчиво подхватывают хвостик рыжих волос и обнажают область за ухом. Дазай понимает, что наклонился слишком низко и засмотрелся, когда втянутый через нос воздух вдруг застревает где-то в горле, вызвав смущённый кашель. Сглотнув, Дазай убирает руки, обходит кресло — плавно, тихо, как будто боится прервать сакральное молчание — и встаёт напротив. Ладони упираются в подлокотники по обе стороны от Чуи, и Дазай подаётся ближе, нависая над ним и проникновенно смотря вниз. — Что насчёт того, чтобы просто лежать и получать удовольствие? — многозначительно тянет он, опускаясь ниже и вскоре оказываясь перед Чуей на коленях. — Я всё сделаю сам. А ты… «Делегируешь работу». М? Его голос местами хрипит, выдавая не на шутку разыгравшееся воображение и желание, связанное в этот раз не с собственным кайфом. — О… Даже так, — Чуя тихо усмехается, глядя в потемневшие карие глаза. Он готов поклясться, что от знакомого шального мерцания там почти ничего не осталось. Таким взглядом Дазай смотрит, лишь когда ему в голову приходит какая-то крайне занимательная идея. — А ты справишься? Чуя сползает по креслу ещё ниже и вытягивает вперёд ногу в идеальной линии, а затем широким махом сперва касается твёрдой икроножной мышцей левого плеча Дазая, а потом, описав круг над встрёпанной тёмной макушкой, — правого. — Нарекаю тебя моим персональным антистрессом на этот вечер, чёртов Дазай. Постарайся не проебаться. Ну вперёд. Я не собираюсь придумывать за тебя, как это провернуть. С приглушённым смехом Дазай перехватывает ногу Чуи, когда тот пытается снять её с острого плеча, несильно сжимает, скользя рукой дальше, к бедру, и ощущает, как под пальцами перекатываются крепкие, натренированные мышцы. — О, я буду очень… — он подаётся вперёд и накрывает ладонь Чуи своей. — Очень… Оглаживает лиловые нити вен, нащупывает пульс, который резко подскочил, стоило ему начать осыпать тело напротив щекотливыми касаниями, и подносит чужую кисть к лицу, чтобы оставить на румяных костяшках невесомый поцелуй. — Очень стараться, — Дазай наконец завершает своё предложение вибрирующим шёпотом. В обычный день он мог бы свести всё к минету и позволить Чуе толкаться в узкое горло, самостоятельно выбирать темп, глубину, но этот день с самого утра не был для него обычным. Первая шальная мысль проникла к Дазаю в голову ещё во время завтрака — тогда он взглянул на торопившегося в прихожей Чую: пальцы в перчатках ловко продели хвостик ремня в бляшку и затянули, пряча в брюках тазовые косточки. Дазай едва не поперхнулся и задумался о том, что видел как-то давно в журнале схему, как с помощью ремня можно связать запястья. Мозг сам запомнил и отложил эту информацию, так сказать, «на будущее» — вдруг им однажды понадобится обезвреживать какого-нибудь рукастого эспера, а верёвки ни у кого не окажется? Так что подобный навык окажется весьма кстати. Однако Дазай не успел проследить и проконтролировать, куда именно его заведёт эта самая «шальная мысль», а потому позже, уже в Агентстве, он не смог отделаться от навязчивых картинок, на которых весь такой уверенный и неприступный Чуя лежит со связанными его же собственным ремнём руками и… Так КПД Дазая, и без того заставлявший особо чувствительного к порядку Куникиду рвать и метать, достиг абсолютного нуля и, кажется, начал спускаться даже ниже — в отрицательную плоскость. Весь оставшийся день и вечер, проведённый Дазаем в ожидании Чуи, был похож на чередование кадров старой киноплёнки. Ремнями и сцепленными вместе запястьями дело не ограничилось, и Дазай вспомнил, что где-то у Чуи лежала маска для сна — на случай, если придётся спать днём или в каких-то экстремальных условиях, — а дальше фантазия сама додумала. И каково же было удивление Дазая, когда Чуя явился домой уставший и злой, ну просто натуральный комок нервов, готовый вот-вот взорваться благим матом, а также… Заинтересованно-податливый, передавший Дазаю бразды правления и авансом согласившийся на пикантную авантюру. Похоже, бог и вправду существует. В смысле, не только тот, что сидел сейчас перед Дазаем и многозначительно сверкал помутневшими голубыми глазами. Выдержав долгую томную паузу, Дазай поднимается на ноги и закладывает руки в карманы песочных брюк. — Ты мне доверяешь? — Доверяю тебе? — переспрашивает Чуя. — Смотря что ты имеешь в виду. На заданиях? Вполне. На кухне? Ни за что. А в том, что ты задумал… Скажем так. Если ты сделаешь хоть что-то, что мне не понравится, я подвешу тебя за лодыжки на балконе и оставлю так до утра. Начинай. — Исчерпывающий ответ. Тогда жди меня здесь. С этими словами Дазай удаляется в сторону спальни. Чуя следит взглядом за прямой спиной и, когда Дазай скрывается за дверью, рвано выдыхает. «Ждать здесь»? А чего ждать-то? Почему-то сходить с места совершенно не хочется, да и не получается: его будто пригвоздило к обивке и заморозило. Чуя в ожидании прислушивается, пытаясь найти среди звуков хоть какой-то намёк на дальнейшие события, но в спальне чертовски тихо. Что там Дазай делает? Он решил очень своеобразным образом вывести Чую из злости на работу и перенять её на себя, повесившись в их спальне? С него бы сталось. Попытки разгрузить атмосферу такими мыслями проваливаются, когда Дазай всё же возвращается в гостиную и выглядит… В целом, как и прежде. Ничего не изменилось. Крамольной стороной сознания Чуя даже успел представить, что Дазай в наглую выйдет нагишом к нему, но тот всё ещё полностью одет и, кажется, абсолютно спокоен. Что за хрень вообще творится у него в голове? Вместо того, чтобы направиться к Чуе, который до забавного нервно следит за каждым шагом, Дазай проходит к кухонным тумбам, наливает себе воды из графина и осушает стакан одним большим глотком. Подержав воду во рту, он сглатывает и оборачивается на Чую. Брови Дазая приподнимаются, изображая удивление, а затем голос, в котором мелькают какие-то новые, обычно заглушённые нотки, деликатно разбавляет возбуждённое молчание: — Ты еще не разделся? Даже издалека Дазай видит, как сначала округляются, а затем — сужаются в непонимании глаза Чуи. Отодвинув от себя пустой стакан, Дазай огибает барную стойку и всё так же неторопливо подходит к креслу, по пути ослабляя галстук-боло. — Что, совсем ничего не можешь без команды? — Дазай не звучит насмешливо. Скорее, он вошёл в образ — Чуе остаётся только понять, в какой именно. — Раздевайся. — Не впечатляет, — произносит Чуя и безбожно врёт. От глубокого, низкого голоса, от внимательного взгляда у него странно поджимаются пальцы ног и слабо подрагивают руки. Он просто не может взять и не ответить хоть как-то колкостью, хотя движения выдают его с потрохами. Вспотевшая от неясного предвкушения кожа скользит на пуговицах, которые быстро выдвигаются из петель. Жилет показательно отправляется на пол, и Чуя внимательно следит за реакцией, но видит в ней не привычную ехидность, а какую-то непривычную удовлетворённость, будто Дазай одним взглядом хвалит его за каждое движение. Он разводит полы расстёгнутой рубашки в стороны и прикрывает веки, когда видит, как длинные крепкие пальцы тянутся к его ширинке. Вот так понятнее, это движение Чуя знает. Тут же приподняв бёдра в желании упереться чуть возбуждённым членом в тёплую ладонь, он осекается: Дазай и не собирается его касаться. Он поддевает ремень так осторожно, нарочно избегая горячей промежности, затем медленно вытягивает его и складывает пополам. Как будто специально, чтобы соблазнить, Дазай проверяет чёрную кожу на прочность: дёргает её пару раз со звонким шлепком. — И что ты пытаешься сделать? — губы Чуи дёргаются в подобии улыбки, но улыбаться ему уже не хочется, когда Дазай вдевает кончик ремня обратно в скобу — странно, непривычно, образовывая петлю, которая после путём хитрых манипуляций становится похожа на наручники. – Знаешь, пока что… Не особо расслабляет. — Мы обязательно учтём все ваши жалобы. Ваш голос о-очень важен для нас, — снова опустившись перед креслом, Дазай помещает одну руку Чуи в кольцо ремня и слабо затягивает. — Но, если честно, господин клиент, Вы ужасно много болтаете. Дазай вдевает вторую руку в наручники из ремня и надёжно фиксирует запястья рядом друг с другом. Он улыбается краем губ, когда тянет за ремень, заставляет Чую чуть вытянуть вперёд руки и искренне наслаждается немного ломанным изгибом тела, послушно подавшегося навстречу. Возможно, Чуя слишком быстро теряет концентрацию – и это опасно с его родом деятельности, но сейчас Дазая это чуточку веселит и одновременно восхищает. Он без зазрения совести пользуется этим жадным взглядом, направленным на себя, и ныряет свободной ладонью в карман, чтобы вытащить маску для сна. Чуя успевает только шумно и удивлённо вдохнуть, когда ему закрывают глаза плотной и мягкой тканью, полностью перекрыв зрение. Лишившись одного из жизненно важных органов, он чувствует, как ускоряется сердцебиение и обостряются слух с осязанием. Второе улавливает почти невесомые прикосновения, которыми Дазай поправляет резинку за затылком и убирает волосы. — Не подглядывай, — просит-командует Дазай. С их историей такие интонации могут быть расценены очень двояко, но Дазай делает то, что должен: вкладывает в свой голос как можно больше уверенности и вместе с тем — непривычной нежности. Какую бы роль он ни кинулся играть, в какие бы актёрские дерби ни завела его повисшая в воздухе неразрешённая сексуальная энергия, боль — физическая или эмоциональная — останется под завешанным миллионом замков запретом. Они оба это прекрасно знают, как и то, что Чуя в любой момент может отвертеться от собственного согласия без всяких «стоп-слов», которых у них и не водилось. Они никогда таким не занимались прежде и, может быть, это большое упущение. — А у тебя интересные понятия о том, как надо снимать стресс, — бормочет Чуя прерывисто и позволяет утянуть себя куда-то вперёд за стянутую петлю. Он абсолютно честен в том, что чувствует: никаким «снятием стресса» здесь не пахнет. Пахнет мускусными нотками, остатками свежего парфюма и чем-то густым, древесным, тёмным, как его взор под маской. Это ещё не «сенсорная депривация», о которой Дазай как-то вскользь упомянул, но очень близко к ней. По чужим словам, в таком положении даже воздух приобретает цвета в черноте – похоже на наркотический трип, разве что, без последствий, если делаешь это с правильным человеком. Насколько «правильным» в такой ситуации является Дазай? Видимо, достаточно, раз Чуя разрешает оставить себя в моменте без всякой опоры. Дазай обходит его по кругу, негромко выдыхает куда-то в рыжие кудри на затылке и прижимается тёплой твёрдой грудью к чужой спине. — Давай кое о чём договоримся… — начинает Дазай шёпотом и еле слышно прокашливается, когда едва не выдаёт зазвучавшее в собственном голосе желание. — Ты говоришь, только когда я к тебе обращаюсь. Понятно? Практически не отстранясь, он расстёгивает пуговицы на собственной рубашке, стаскивает её и бросает себе под ноги. Хоть бы не запутаться в ней, когда будет делать следующий шаг… Лучше об этом лишний раз не думать, чтобы не провоцировать вселенную, и вместо лишних мыслей Дазай кладёт ладони на узкую, но крепкую талию, оглаживает бока и подцепляет края чужих брюк, медленно спуская их вниз вместе с бельём. — Тебе понятно, Чуя? – так и не получив ответа, уточняет он. Зная характер Чуи, «не говорить» — это чёртово наказание. Он страстно любит ругаться в постели и словесно поддевать в ответ. Иногда Дазаю кажется, что это даже и не попытка в «грязные разговорчики»: просто Чуя точно так же и по-своему скрывает ту долю смущения, которая до сих пор остаётся. Но как раз сейчас, в этот «успокоительный сеанс», ему чудовищно необходимо забыть и о ней, и о попытках взять себя в руки, поэтому Дазай выдирает согласие через ощущения: касается губами порозовевшего уха, цепляет короткими ногтями втянувшийся живот и оглаживает чувствительное место над пупком. — Да понятно, понятно… — сдаётся Чуя, и Дазай наконец-то выдыхает в сторону, чтобы тот не почувствовал, насколько много облегчения было в этом выдохе. Он аккуратно ведёт Чую к спальне и благодарит случай за то, что никто не видит его налитых румянцем щек. Дазай ощущает себя так, будто пригладил лохматую гриву льва, а после — добровольно просунул голову в клыкастую пасть, точно зная, что она не захлопнется на перебинтованной шее. Известный своим взрывным темпераментом Чуя, которого, по-хорошему, следовало бы бояться, а не дразнить, оттаивал в руках Дазая, и от этого в груди начинало пузыриться что-то невероятное. Нелепая радость, предвкушение, гордость за себя и за власть над чужим буйным телом завладевают Дазаем целиком, заставив его чуть запнуться о собственные ноги и мелочно порадоваться тому, что Чуя этого не заметил. В спальне он подталкивает Чую к постели — незаправленной, потому что Дазай уходил последним и был, по незавидному стечению обстоятельств, чрезмерно ленивым. От звука прогнувшегося под Чуей матраса Дазай забывается и начинает дышать громче, оглядывая комнату в поисках смазки. Вспомнив, как собственноручно закинул недавно новый тюбик в прикроватную тумбу со своей стороны, он нагибается и запускает руку в ящик, нарушая повисшую тишину торопливым шорохом. В моменте Чуя пробует перевернуться с живота на спину, но Дазай не позволяет: наваливается сверху, притираясь оттопыренной ширинкой к ягодицам, и влажно целует за покрасневшим ухом. Его зубы неглубоко впиваются в плечо, затем в участок шеи. — Тш-ш, — коротко шикает Дазай, упираясь коленом в матрас рядом с бедром Чуи. — Ты же сам согласился. Так что лежи и получай удовольствие. Он опускается вдоль острого позвоночника цепочкой из укусов и чувствует себя так, будто ему на голову — и только ему одному — совершенно внезапно свалились миллионы йен. Или чему там обычно радуются люди? Будто открылась какая-то тайна мироздания, и Дазай стал единственным носителем великого знания. Как будто к вирусу, положившему почти всё население планеты, у него одного иммунитет. Такой Чуя — позволивший себя связать, напасть со спины и словно удивившийся тому, что случается, если в кои-то веки правда переложить ответственность на кого-то другого — заводит до дрожи в пальцах и ноющей боли между ног, и тянуть с разрядкой совершенно не хочется. Но Дазай всегда был человеком слова (не со всеми и не всегда, и вообще прозвучало как сущая глупость), а потому мысленно он обещает им обоим идти до конца, чего бы это ни стоило. Тело под ним нехотя прогибается, подставляется под поцелуи, заходится мелкой дрожью, и в какой-то момент Дазай всё же не выдерживает. Оттолкнувшись от кровати, он поднимается, покачнувшись на онемевших ногах, и кладёт пальцы на свою ширинку, чтобы быстро спустить с бёдер брюки. — На колени. Чуя прикусывает губу, зная, что у него не так много времени на лишние движения. Ему тяжело дышать, и ещё тяжелее — не говорить. Хочется хотя бы привычно и тихо материться, подгоняя и требуя прекратить дразниться. Но он сам принял правила игры, которые кажутся настолько же абсурдными, насколько и интересными. Ему не нужно распоряжаться и следить за кем-то, исправлять чужие ошибки, гнаться километрами по штабу в поисках очередной проблемы, которую требовалось решить. Чуе нужно просто слушать «приказы» без «думай», пока в голове стелется туман. И всё же вытравить вот так сразу привычку оценивать ситуацию не так-то просто: Чуя слишком хорошо помнит, кто он и где. Отдаваться Дазаю именно так, без остатка и позволяя вертеть телом как угодно, всё ещё кажется слишком противоречивым. Подчиниться полностью или нет? Насколько далеко можно будет зайти, чтобы потом не ввалить на эмоциях в чужое красивое лицо — просто так, потому что не смог справиться с собственным расхристанным желанием? Пока попытки проанализировать не оканчиваются для него – и для Дазая, который ну очень старается «быть в образе» — плачевно, Чуя сдаётся. Молча соскальзывает с постели на пол, упирается коленями в мягкий ковролин, вслепую находит стоящего перед ним Дазая. Чуя улавливает жар обнажённой кожи, беззвучно фыркает – от переизбытка крови в мозгах и члене – утыкается щекой в голое бедро. Почти успев потянуться зубами за резинкой белья, чтобы стащить его без рук, он осекается, когда слышит: — Ну вот опять. Дазай по-своему умиляется этой привычке брать всё в свои руки — во всех смыслах, — но где-то на периферии его сознания все же мелькает горькая мысль о том, что даже в постели Чуе не удаётся расслабиться. Что даже тут он пытается всё контролировать, отбирать ответственность — и делает это скорее машинально, чем потому, что хочет сам. Положив ладонь Чуе на щеку, Дазай оглаживает влажную от пота кожу в ободряющем жесте и зарывается пальцами в рыжие волосы. — Умница, — шепчет он и сжимает кудрявые прядки — получается внезапно и на контрасте, и обманчиво-добрый тон кажется Чуе по-настоящему заговорщическим. Свободной рукой Дазай сам скидывает с себя бельё, быстро перешагивает через него и разминает шею до хруста, чувствуя, как натягиваются вокруг кадыка бинты. Влажная тёплая головка упирается Чуе в губы, но, стоит тому раскрыть рот, как Дазай обхватывает член ладонью и увиливает от приглашающих движений языка. Вместо этого он проводит самым кончиком по краешку рта, по подбородку, и горячее дыхание точно под ним обжигает Дазаю пальцы. — Подними руки, — произносит он и добровольно подставляется под сведённые вместе ладони, которые тут же обхватывают его по всей длине, голодно обвивают пальцами. — И не вздумай прикасаться к себе. Оказавшись в плену тесного горячего рта, Дазай откидывает голову назад, прикрывает глаза и не сдерживает длинного мычащего стона. Пальцы одной руки по-прежнему держат Чую за волосы, в то время как другой — свободной и влажной от смазки — Дазай тянется к бинтам и наконец-то ослабляет их, буквально отлепляя от себя взмокшие волокна марли. Он качает бёдрами, толкается чуть глубже, тут же стискивая в ладони часть влажных от пота кудрей. Это так вульгарно и даже немного оскорбительно – говорить, что Чуя слишком хорош в минете, но это действительно так: он всегда делает это мастерски, как будто заранее знает, когда ему следует замедлиться, когда — ускориться, когда для остроты ощущений можно слегка показать зубы. Даже сейчас, когда его поставили перед фактом, Чуя продолжает идеально исполнять чужие планы: лижет под головкой, упирается кончиком языка в самый кончик, втягивает щёки и шумно глотает, вибрируя горлом на каждом сдавленном стоне. Дазай знает, что даже так, с заполненным до отказа ртом, с членом, проникающим почти до самой глотки, Чуя пытается беззвучно высказаться: что ему обещали «лежать и получать удовольствие, а не стоять в коленно-преклонной позе», что «Дазай – извращенец конченый». Он всегда готов драться ногами и словами за свою честь, но сейчас Чуя всё-таки добровольно отодвигает её в сторону, и это безоговорочное подчинение кружит Дазаю голову. Ему хочется стащить маску с чужого лица и позорно предложить: «Может, ну его всё-таки?» — Нравится? — вместо этого спрашивает он, плавно отстранив Чую за волосы. Большой палец ложится на припухшие губы и размазывает по ним слюну и смазку. — Хочешь так же? Нырнув пальцем внутрь, во всё еще открытый рот, Дазай надавливает подушечкой на язык, оглаживает ровный зубной ряд, а оставшимися пальцами подхватывает под подбородком и поднимает его голову на себя. И Чуя вдруг хрипло смеётся на это: необидно, а скорее удивлённо. Как выразить, чего он хочет, без слов? Разве что движениями всё ещё сцепленных на члене ладоней – и губ, которыми Чуя прихватывает лезущие вглубь пальцы, качая головой взад-вперёд. «Придурок…» Дазай его слышать не может. Он догадывается, о чём думает Чуя, но думать сам уже не очень способен. Тело простреливает мощным электрическим разрядом, жар поднимается от члена к животу и груди. Краем зрения Дазай замечает, как сократились мышцы под мокрыми от слюны ладонями, и титаническим усилием удерживает себя от фееричного окончания на красивое лицо — что поделать: он весь день проходил, маринуясь в извращённых мыслях, а тут все эти извращения в прямом смысле ожили, обрели вкусы и запахи. Кто вообще способен перед таким устоять?.. — Я знаю, что ты думаешь обо мне плохие вещи, — сипло говорит Дазай, высвобождаясь из хватки чужих пальцев. – Какой же у тебя кошмарный характер. Он приглаживает рукой собственный член, точно пытаясь себя успокоить, коротко хлопает Чую по плечу, приглашая встать. Тот выпрямляется, кренится набок, но Дазай успевает притянуть его к себе, тут же разворачивая спиной в жарком кольце рук. Ладони схватываются за влажные бока, гуляют без какого-то плана вдоль тела в более властных и требовательных прикосновениях, цепляя возбуждённые соски и собирая капли пота. Кто тут из них двоих в чьей власти – вот вопрос. — Может, мне следует ввести новые правила? — подтолкнув Чую в спину, Дазай заставляет его вернуться на постель. — Например, чтобы ты обращался ко мне исключительно на «господин» или «хозяин». Последнее звучит иронично — особенно если вспомнить историю их знакомства в далёкие пятнадцать. Но всё в Дазае — начиная от голоса и заканчивая дрожью в руках, которые легли Чуе на талию сзади и дёрнули к себе — выдаёт, что на этот раз он не шутит. Восприняв это как предложение «поговорить», Чуя поднимается на колени, поворачивает голову, невидяще глядя через маску. — Какие у тебя паршивые фантазии, — он давится вздохом, когда Дазай ныряет ладонью под живот и почти касается налитого кровью ствола, но так и не делает этого. Сдержать разочарованный стон не выходит, и Чуя скалится. — Не дорос пока до «хозяина»... Он тут же понимает, что не то чтобы «совершил ошибку», но сделал что-то очень нехорошее. В самом хорошем смысле этого слова. Иногда Дазай вёл себя так, что незнакомые люди пугались его до чёртиков. Что-то в нём как будто переклинивало, и вместо поверхностной открытости и напускной весёлости наружу выбиралась какая-то жуткая пустота. Она была заметна во вмиг почерневшем взгляде, в лице, не выражавшем никаких эмоций, в странных, ставших чересчур плавными движениях, как будто кто-то перевёл Дазая с ручного управления на бездушный автопилот. Он никогда не впадал в такое состояние в постели — в постели с Чуей, во всяком случае — но вдруг потяжелевший вокруг них воздух вполне однозначно заявил: шутки кончились. Может, в Дазае и не проснулась давно пригубленная садистская сторона, которая раньше вволю проявляла себя в пыточных, но что-то во всём этом правда начало напоминать пытку. Перчёно-сладкую и обязательно со счастливым — во всех смыслах — концом. Чуя только и успевает, что ощутить «мафиозным чутьём» опасность со спины, когда его вдруг тянут за ноги назад. Он падает животом на простыни и поспешно вытягивает вперёд связанные ремнём руки. Разведя шире крепкие бедра, Дазай придвигается, устраивается между ними, кладёт ладони на края ягодиц. Он прощупывает распалённые мышцы под кожей и проводит пальцами по пояснице, надавливая, когда Чуя вновь пытается подняться. Раньше эта поза была для них не более чем банальным разнообразием. В своё время они оба успели и полежать на животе, и постоять на коленях-локтях, лбом утыкаясь в согнутые руки, но в этот раз все шло как-то иначе. Впервые подобное положение ассоциируется у Дазая с властью. С такого ракурса ещё более отчётливо виднеется бесящая гордость Чуи, которую хочется надломить с победоносным хрустом — хотя бы на один вечер. Какое-то время Дазай молчит и лишь шумно, долго выдыхает через нос, пока его руки действуют сами по себе: сжимают тазовые косточки, основания бёдер, торчащие лопатки и полусогнутые колени, прикосновения к внутренней стороне которых вызывают у Чуи новые волны мурашек. Дазай будто специально избегает гладкой румяной кожи на ягодицах, задевая её ребром ладони и намекая, что именно будет дальше, но неизвестно, когда именно. Парадокс в том, что, несмотря на буквальное чтение мыслей друг друга на поле боя, Чуя совершенно не ожидает того, что происходит дальше. Опустившаяся со звонким шлепком на его ягодицу ладонь оставляет на коже ощущение слабого жжения, но взрывается в голове оглушительной сверхновой. С губ срывается несдержанный, громкий выдох, похожий на сдавленный стон. — Ты уверен, что не хочешь слушаться? – учтиво-ласково уточняет Дазай, в притворном раскаянии оглаживая красноватый след на упругой коже. Должно быть, это наказание за лишние мысли. Очень действенное наказание: следом за обманчиво нежным прикосновением случается ещё один удар, чуть левее и выше. Затем ещё один, потом ещё, и снова – Дазай не держит никакого темпа, не даёт подготовиться и успеть напрячься. Неровные паузы, разница в силе, чередующиеся прикосновения – всё это протаскивает Чую дальше по постели, но каждый раз крепкие пальцы возвращают его на место. Чуя задыхается, глотая стоны, вцепляется в ткань под собой сжатыми ремнём руками. С каждым ударом в голове стреляет белым, в животе и в ноющем от желания подрочить себе члене — красным и колким, похожим на осколки звёзд. Внутри мечется два абсолютно противоположных желания: протестующе сжаться, извернуться, защищая собственное достоинство, рявкнуть что-то в лицо Дазаю — и нечто новое, прежде не открытое «ощутить больше». Это действительно похоже на маленькую пытку, и те крайне редкие жертвы Дазая, которые оставались в живых (пусть и ненадолго), всегда несли жуткую по меркам Чуи чушь: что на грани с обречённой болью они испытывали наслаждение, нездешнее, поднявшееся из самой глубины тела против их воли. — Привстань, — командует осипший голос из темноты, и Чуя наконец-то понимает этих больных ублюдков. Он приподнимает бёдра на приказ, вставая на разъезжающихся по постели коленях, делает это бездумно, приоткрывая губы, чтобы нарушить обещание: — Я не думал, что ты… Чёрт... Поднимешь на меня руку именно так… Ах, сука!.. Новый удар, пришедшийся по коже, — ещё более жгучий, сильный до сладковатой боли, ровно такой, от которой Чуе хочется прикусить язык. — Та-а-ак много болтаешь. Самому не надоело? В ругательствах Чуя всегда куда честнее, чем когда глотает слова, пытаясь сдерживаться, например, перед руководством. Наверное, поэтому у Дазая завёлся такой безобразный фетиш, который сейчас едва не ломает ему всю картину происходящего. Он старается слушать не слова, а стоны: тяжёлые в попытке их подавить. За них хочется ухватиться и потянуть: вот же оно, совсем близко, рядом, достаточно лишь дать себе волю и уязвлённо попросить, чтобы Дазай мог дать больше, сильнее, привычно хорошо. Терпение у них обоих постепенно заполняет окаменевший с годами доверия сосуд, остаётся только дождаться, пока оно перельётся через край, чтобы сорваться во что-то безумное, горячее, что-то, что становилось между ними всё ощутимее с каждой минувшей секундой. Приближая этот момент, Дазай опускается и обдаёт красные от шлепков ягодицы горячим дыханием. Кожа, ставшая особенно чувствительной от ударов, принимает несколько укусов и поцелуев, сминаясь под горячей ладонью. Подобный прилив нежности выходит спонтанным, неожиданным, от него Чую ведёт в сторону — особенно когда гибкий язык скользит по следам от пальцев и касается тугого колечка мышц. — Тебе же нравится… — шепчет Дазай во взмокшую поясницу, ждёт несколько секунд, чтобы проверить, будет ли сопротивление, и не получает его. Он поднимается на колени и упирается рукой возле головы Чуи. Нависнув сверху, Дазай ведёт рукой по покрасневшей коже, невзначай задевает твёрдый, изнывающий без ласк член и слабым толчком опрокидывает ослабевшего Чую на кровать. Просунув одну ногу между упругих бёдер и склонившись над влажным от пота лицом, Дазай пару мгновений дышит в приоткрытый рот. Он мажет губами по острому подбородку и мягкой щеке, всматривается в реакции тела, вдыхает тяжёлый запах мускуса, пота и одеколона. Пытается слушать заполошное сердцебиение, которое едва различает за своим собственным. — Я вижу, что нравится, — добавляет Дазай, мимолётно касаясь прикушенных алых губ. – По тому, как дышишь. Как покрывается мурашками твоя шея. Каждое слово он сопровождает прикосновениями – вдоль крепких рёбер, поджимающегося живота, напряжённых мышц, ставших стальными уже вовсе не от рабочего стресса. Так вплоть до момента, пока ладонь не накрывает влажный ствол, чтобы наконец-то провести по нему вверх-вниз. И тут же сжать сильнее у основания, когда Чуя пытается податься следом за этим движением. — Нет. Попроси. Приходится на секунду отстраниться, когда Чуя с разочарованным, почти злым стоном пытается клацнуть зубами и прихватить ими губы, которые успели втянуть его в поцелуй. — Ты… Ублюдок, просто… Просто мразь последняя… Он делает ещё одну попытку – теперь уже надеясь оттолкнуть до сих пор скованными руками пальцы, которые так хорошо и так ужасно сдерживают подступающий оргазм. Дазай действительно убирает ладонь, но только чтобы оттащить мечущиеся запястья за ремень. — Пошёл ты… — выдыхает почти беззвучно Чуя, жмурится под сползающей маской и из последних сил прислушивается к своему телу – если очень постараться, можно кончить даже так, без рук, пока накатывает плавная тягучая волна. Вернувшиеся к его члену пальцы снова пережимают, давя на взбухшие венки, и Чуя обречённо хрипит: — Ненавижу тебя… Ладно, ладно, блять, пожалуйста!.. Слышишь? Пожалуйста! — Мг… Уже лучше, — хмыкает Дазай пьяно, различая за собственным напрочь сбитым дыханием хриплые стоны и шёпот, сконцентрировавшие в себе всё смущение Чуи. – Хочу ещё послушать. Он возобновляет движения рукой, тычется носом в горячую щеку и дышит жадно, горячо, чувствуя, как плавятся лёгкие и горит под веками. Ладонь скользит по возбуждённой плоти резко — как любит Чуя, — почти несдержанно, пока сам Дазай слабо трётся о согнутую в колене ногу, и со стороны кажется, будто он правда решает оставить игры и дать Чуе то, о чём тот попросил. — Я тоже тебя ненавижу, — под ставшие громче стоны Дазай вдруг замедляет темп, расслабляет пальцы, выпуская готовый излиться член. – Рано. Потерпи немного. Он тянется за оставленным на постели тюбиком со смазкой. Чуя предпринимает очередную попытку коснуться себя самостоятельно, и, возможно, ведомый сексуальной агрессией и физической силой, превосходящей возможности Дазая, он бы даже смог получить желаемое, но Дазай вновь хватается за ремень и надавливает сложенными вместе руками на чужую грудь. Опять же: сил Чуи вполне бы хватило, чтобы порвать этот чёртов ремень в клочья, и Чуя, вероятно, уже готов был пойти на крайние меры, но проникнувший внутрь него палец — сразу на все фаланги — выбивает из напряжённого горла сиплый стон и заставляет откинуть на простыни голову. Разогретые, жадно сомкнувшиеся вокруг пальца мышцы подбрасывают в воображение Дазая картинки о грядущем — и от предвкушения у него клокочет в груди и ноет в животе. Одной рукой держа Чую за запястья, а другой — растягивая его, Дазай удобнее устраивается на кровати, голодными глазами осматривает разведённые ноги, буквально истекая слюной от вида Чуи, который не просто упрашивает — скрежещет зубами, требует, но никак не может получить. Уцелевшими остатками сознания и здравого смысла Дазай пытается следить за тем, чтобы не надавить слишком сильно, слишком хорошо, не задеть нужное место, показательно набухшее под его пальцами — второй он добавляет спонтанно, но так легко и свободно, почти без сопротивления. Заведя связанные руки Чуе за голову, он притирается ближе у расставленных бёдер, склоняется, увлечённо прикусывая край маски зубами. Ткань послушно поднимается на лоб, а потом и вовсе соскакивает сжавшейся резинкой с головы, и мир для Чуи вновь обретает цвета. И первое, что он видит, разлепив мокрые от выступивших слёз и пота веки, — это лицо Дазая: красное, с заволоченными похотью глазами и искусанными почти в кровь губами. И вправду: кто тут кем командует? — Попроси, — повторяет Дазай, и что-то в его голосе уже как будто надламывается, воет от желания и дурманящей власти. — Скажи, что я твой хозяин. Хриплый порывистый шепот дополняется толчками пальцев внизу — такими же голодными, как и взгляд карих глаз, обращённый на голубые, чуть прищуренные в экстазе. Даже в таком состоянии, на грани безумия и почти отключки, Чуя следит за мельчайшими деталями. Частоколом чужих ресниц – тёмных и острых, раздувающимися на быстрых выдохах ноздрями, капелькой пота, стекающей по виску и дальше. Пальцы внутри снова шевелятся, на мгновение прикасаясь так, как нужно и хочется, и Чуя хватает ртом кислород, закашливается и хрипло, обречённо смеётся. «Боже… Это всё такой форменный пиздец». — Х-хуй тебе… — слабо бормочет он и мычит, когда Дазай заведённым наверх предплечьем толкает его в щёку, заставляя снова смотреть себе в глазах. – Какая же ты сука… Он мог бы сейчас изобразить из себя что-то эдакое, отыграть «послушного мальчика», чтобы потом, уже после всего, откреститься от любого сказанного слова. Мог бы до конца гнуть свою линию, чтобы Дазаю просто надоело и он закончил начатое, потому что им обоим так этого хочется. Мог бы, в конце концов, всё же вывернуться из хватки и… что бы там ни было дальше. Но Дазай так удивительно хорош в моменте, так рьяно он выметает из головы Чуи лишние мысли, так потрясающе находится в своём образе. И так красиво он выглядит со своей треснувшей маской, из-за которой льётся нужда в большем. Чуя осоловело моргает, дёргает губами в остатке усмешки и на грани слышимости говорит: — Хо-зя-ин. Он скользит ногами выше, раскрывается сильнее. Изгибается благодаря великолепной растяжке и упирается ступнёй во влажную от пота, расписанную вязью шрамов грудь, надавливая и отстраняя, чтобы Дазай посмотрел на него целиком. Жаждущего не меньше, смирившегося с забранным наконец-то контролем, с заведёнными назад руками, абсолютно алым лицом и мокрым взглядом. — Возьми меня. Дазай коротко поджимает губы, сглатывает, на контрасте со всеми остальными своими движениями — дёрганными и резкими — плавно вытаскивает пальцы и буквально рушится на Чую сверху. Ладони находят чужое лицо, бережно подтягивают ближе, убирают налипшие из-за пота волосы, и Дазай мажет по приоткрытым губам поцелуем, сразу же жадно ныряя языком в рот, и стонет, абсолютно выпадая из роли, но... Плевать. Есть во всём этом что-то максимально честное и правильное. Одной рукой Дазай тянется к ремню и ослабляет самодельную петлю — не полностью, оставив за Чуей право выбора. А перед тем, как отстраниться, — нащупывает на запястьях алые вмятины от плотной кожи. Чуе не привыкать к травмам и шрамам, но эти следы — и пусть они заживут через сутки — явно станут для него особенными. Дазай привстаёт на локте и смотрит вниз, туда, где другой рукой направляет себя и проникает в быстро, но надёжно растянутое колечко мышц на одном долгом толчке. По мере погружения всё дальше, глубже он хмурит брови и жмурится, силясь не закатить глаза от яркой вспышки наслаждения — банального, но вызывающего посмертную зависимость. Чуя тут же обхватывает ногами худую талию, сжимает, притягивает к себе, и Дазай припадает к нему всё так же охотно. Впервые за весь вечер они целуются по-настоящему, страстно, вкладывая в прикосновения языков все обоюдоострые чувства. Дазай подхватывает Чую за поясницу, слегка приподнимает на кровати, толкаясь ещё глубже, и где-то между этими порывистыми, бесконтрольными движениями в податливом, как пластилин, гибком теле Чуя все-таки обнимает его освобождёнными руками за плечи. — Так узко... — хрипит Дазай на выдохе, когда они наконец находят в себе силы разорвать поцелуй, и так и не понимает, что сказал это вслух, слишком увлёкшись. Он сжимает пальцами простынь, оттягивает её, прижимаясь лбом к плечу Чуи и толкаясь, даже не пытаясь контролировать вырывавшиеся наружу стоны. Тугой узел под животом затягивается, бёдра охватывает дрожью, в ушах шумит кровь. В один момент Дазай вдруг останавливается, чтобы отдышаться и сбросить бешеную дрожь с плеч. Чуя возмущённо бурчит что-то невнятное ему в волосы, и Дазай задушено сипит в ответ: — Тише-тише... Я просто... — он упирается коленями в матрас, выпрямляет спину и заглатывает воздух раскрытыми губами, чтобы добавить с нотками извинения: — Ну, я же всё-таки в образе... На чужой вопросительный взгляд Дазай отвечает молчанием и лишь сгибает ногу Чуи, надавливая вперёд, чтобы колено спокойно коснулось плеча, и мышцы там, внутри, сладко растянулись из-за смены позиции. Дазай вновь прикрывает глаза и скользит ладонью к шее Чуи, чтобы обвить её пальцами. Тот рефлекторно ловит худое предплечье, но не чтобы остановить, не от какого-то подспудного страха: чтобы держаться, когда толчки возобновляются. На этот раз они медленнее, с другой амплитудой, но не менее бережные и так хорошо знакомые им обоим. Параллельно ладонь стискивается вокруг чужого горла чуть крепче, и Дазаю самому перестаёт хватать воздуха — вовсе не из-за удушья. Просто картина, развернувшаяся под ним, слишком идеальная для того, чтобы существовать на самом деле. Все ощущения концентрируются в одном месте: внизу живота. Тело двигается само по себе, затянутое в водоворот какого-то абсолютного, нереального кайфа. Дыхание сбивается, становится шумным и рваным, безумным, волосы липнут на лоб, и каждая мышца горит напряжением. Под грудью что-то раскатывается, как назревающий гром, сжимает лёгкие и дёргается вверх-вниз: от ещё больше каменевшего члена до какой-то важной точки в горле, ответственной за пропуск кислорода дальше по трахее. Дазай почти обречённо вздрагивает, когда Чуя сжимается настолько сильно, что под веками высекает искрами. Из-за них он почти пропускает момент – красивый и важный, когда под ним прогибается стройное сильное тело, а по коже разлетаются белёсые струйки. Дазай с силой зажмуривается, стонет гортанно, царапая звуками горло, и продолжает толкаться по какой-то странной инерции. Лишь когда его изнутри обжигает каплями собственной спермы, он начинает замедляться, всё ещё тяжело дыша и чувствуя, как бьётся сердце у самого корня языка. Он теряет равновесие, неловко падает вперёд – прямо на грудь Чуи, в которой бешено тарабанит ответный пульс. Кажется, в один момент Дазай, не особо подготовленный физически, всё же сваливается на бок и бесконтрольно стонет от контакта с холодными простынями. То, что нужно… Хоть какое-то напоминание о реальности, которая распалась на атомы. — Ты… Ты как?.. – с трудом повернув голову, Дазай находит взглядом Чую и облизывает пересохшие губы. Он успел забыть, как звучит его голос, и первое время думает, что это сказал кто-то другой: слоги спотыкаются друг о друга, неестественно растягиваясь, а общий тон выражает неземное обожание. Позже Дазай все-таки соображает: да, это правда сказал именно он, и вместе с этим осознанием он подаётся к Чуе ближе, сгребая онемевшее тело в охапку. — Я… — еле слышно бормочет Чуя. – Я только что назвал тебя «хозяином», чтобы ты меня выебал. Умру с этой мыслью счастливым, видимо… Он поднимает дрожащую руку и заносит её над плечом Дазая, как бы собираясь ударить, дожидается, пока тот машинально напряжётся, и нежно сжимает, погладив мокрую кожу. — Я... Охуенно. Спасибо. Где ж ты так натренировался?.. — М-м-м... Удивительно, как много интересного можно узнать из книги по дрессировке собак. Чуя недовольно фыркает и всё-таки бьёт: несильно и совсем безболезненно. Дазай вновь глядит на него, рассматривает светлые ресницы с застывшими на них кристалликами пота. Растянутые в балдеющей улыбке губы. Прикрытые глаза, веки на которых наливаются свинцом и опять погружают мир во тьму — теперь уже по собственной воле. Дыхание, вскоре ставшее ровным, привычным, вводит Дазая в своеобразный транс. — Чуя, — зовёт Дазай, нарушая сонное молчание, повисшее в комнате, — у тебя... «У тебя» — в спальне. В квартире. В ленивых полуобъятиях. «У тебя» везде. — Спокойно... — завершает он многозначительно и утыкается носом в чужую шею. — Лохматый, тьфу. Чуя, как насчёт взаимовыгодного обмена? Я продолжу жить у тебя и в качестве оплаты сделаю тебе на голове что-нибудь классное... Как насчёт двух хвостиков, как у пуделя? В прошлом году один с такой прической выиграл... Он не договаривает, потому что Чуя неожиданно сильно и быстро для того, кто вот-вот отключится, хватает его за волосы и тянет наверх, заставляя снова посмотреть себе в глаза. — Как глупо, — произносит Чуя, лукаво улыбаясь краем губ. – Ты тут так хорошо старался, буквально выбивал из меня дурные мысли, а сам… Куда тебя понесло сейчас, а? Может, твой «метод» избавления от стресса и на тебе самом сработает? Чуя не услышал — почувствовал всё, как стрельнувшую в голове белую полосу. Он знает, что это за шутки, знает, что кроется за этими словами и попытками перевести тему с наклюнувшейся внезапно искренности в нечто подобное. Он ведь даже не всерьёз обвинял тогда в «жрёшь мою еду и спишь в моей квартире», а Дазай… Господи, хотелось бы знать, что тот правда больше не думает о таких вещах. Но его накрывает порой, это правда, и Чуя не может запретить ему чувствовать себя так. Но он может предложить другое – то, что постепенно, день за днём, раз за разом заместит и вытеснит всё из дурной головы, на которой сейчас забавно закручивались от влаги тёмные прядки. Дазай молчит ещё какое-то время, а потом на дне карих глаз медленно проступает что-то благодарное и хорошее. — Я, кажется, никогда не говорил это, но… Я восхищён твоей обучаемостью. Он тянется вперёд, ловит подставленные губы в поцелуй и добавляет в них же, глотая тепло: — Попроси. И, может, я разрешу тебе проверить.